Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

В разделе о деньгах и собственности все было ясно. Мужу принадлежит все, жене – ничего. Собственность включает в себя и детей. После развода дети остаются с отцом.

Конституцией предусматривались все детали супружеской жизни, включая самые интимные. В частности, со стороны женщины считается преступным использовать противозачаточные средства вопреки желанию своего мужа. Это я уже знала. Махмуди предупредил меня, что это сурово каралось. Однако мне стало жутковато, когда я увидела это черным по белому. По-видимому, я уже нарушила многие иранские законы и наверняка нарушу еще. Мне стало не по себе при мысли о том, что без ведома Махмуди я поставила спираль, которая, оказывается, грозила мне серьезной опасностью. Неужели женщина, пользовавшаяся средствами контроля над рождаемостью, может подвергнуться судебному преследованию? Я знала ответ на этот вопрос. В этой стране мужчины могли творить и творили с женщинами все, что им вздумается.

Прочитав следующую статью, я похолодела от ужаса. В ней говорилось о том, что в случае смерти мужчины его дети не принадлежат вдове, а становятся собственностью его кровных родственников. Если Махмуди умрет, Махтаб будет принадлежать не мне. Она попадет под опеку его ближайшей живой родственницы – Амех Бозорг! Я прекратила молить Бога о смерти для Махмуди.

В иранской конституции не было и намека на некий закон, политическую или социальную программу, которые бы сулили мне хоть какую-то надежду. Эта брошюра подтверждала вывод, к которому я пришла интуитивно. Без разрешения Махмуди я не имела юридического права покинуть страну вместе с Махтаб. В результате ряда обстоятельств – в первую очередь развода или смерти Махмуди – меня могли отсюда выпустить, но тогда я навсегда теряла Махтаб.

Я готова была скорее умереть, чем допустить такое. Ведь я приехала в Иран ради того, чтобы девочка могла избежать этой чудовищной участи. Я вновь поклялась себе: мы выберемся отсюда. Вдвоем. Как-нибудь. Когда-нибудь.

С приближением Нового года у меня немного поднялось настроение. Теперь, когда я могла отлучаться из дома Маммаля, у меня появились подруги в школе. Они охотно и прилежно изучали английский язык; что касалось меня, то я осознавала: каждое усвоенное мною новое слово на фарси может пригодиться мне как в Тегеране, так и за его пределами. Я чувствовала, что в 1985 году мы с Махтаб вернемся домой, другой мысли я попросту не допускала.

Махмуди по-прежнему оставался непредсказуем – приветливость и веселость сменялись грубостью и угрозами; однако он был доволен общим укладом нашей жизни и больше не заговаривал о возвращении к Амех Бозорг. Как я и рассчитывала, он становился все ленивее. Вскоре он уже отпускал нас в школу одних и постепенно перестал утруждать себя тем, чтобы нас оттуда забирать. Покуда мы возвращались вовремя, он был спокоен. Обретенная таким образом свобода передвижения вселяла в меня большие надежды.

Ханум Шахин также обратила внимание на происшедшие перемены – теперь Махмуди появлялся в школе чрезвычайно редко. Однажды при помощи миссис Азар она довела до моего сведения следующее.

– Мы дали слово вашему мужу, что не позволим вам пользоваться телефоном и не будем выпускать из здания школы. И мы обязаны выполнять эти обещания. Но, – продолжала она, – мы не обещали ему докладывать, если вы задержитесь. Об этом мы умолчим. Не говорите нам, где вы бываете, иначе, если он спросит, нам придется рассказать. А если мы не будем знать, то и рассказывать будет нечего.

9

Махмуди все никак не мог оправиться от болезни и день ото дня становился ленивее и беспечнее. Он был настолько убежден в благонадежности и почтительности иранских учительниц, что ничего не подозревал.

Однажды в качестве эксперимента я пришла в школу с опозданием на несколько минут. Все обошлось; ханум Шахин выполнила обещание. А задержалась я из-за того, что позвонила в посольство Хэлен, которая еще раз подтвердила: две загадочные женщины изо всех сил стараются мне помочь. Она настаивала на разговоре с глазу на глаз, но поездка в посольство требовала времени и казалась мне слишком рискованной. Пробка на дороге могла сыграть роковую роль.

Однако потребность действовать становилась все более очевидной. Хотя бы потому, что меня настораживали игры Махтаб и Мариам. Девочкам нравилось играть в дом, рассадив кукол и расставив посуду. Они с удовольствием изображали из себя домохозяек. Вдруг Мариам восклицала на фарси: «Мужчина идет!», и девчушки торопливо укутывались в чадру.

И вот однажды утром я решилась. Мы с Махтаб вышли из дома и направились к улице Шариати, где обычно ловили оранжевое такси. Оглянувшись несколько раз, дабы удостовериться, что за нами никто не следит, я обратилась к дочери:

– Махтаб, сейчас мы поедем в посольство. Ты не должна ничего говорить папе.

– Чаш, – вырвалось у Махтаб, что на фарси означает «да»; она тоже интуитивно чувствовала, что пора действовать.

Ей хотелось вырваться из этой страны более, чем когда бы то ни было, но изо дня в день она мало-помалу впитывала в себя иранскую культуру.

Я знала, что с течением времени Махтаб неизбежно ассимилируется.

Мы отыскали диспетчерскую такси с телефоном, и я продиктовала водителю адрес представительства интересов США при швейцарском посольстве, Махтаб помогала с переводом. После мучительно долгой езды по городу и неприятной процедуры регистрации и обыска мы наконец очутились в кабинете Хэлен.

Я быстро прочла письма от Джо, Джона и родителей. Особенно горькими были слова Джона: «Пожалуйста, береги Махтаб и не отпускай ее от себя».

– Предпринимаются меры, – сказала Хэлен. – Во всяком случае, какие-то. Государственный департамент знает, где вы находитесь, и делает все возможное.

Не слишком-то велики его возможности, подумала я.

– Некая американка связалась с нашим посольством во Франкфурте, – продолжала Хэлен.

Джуди!

– Там тоже стараются изо всех сил.

Мне хотелось крикнуть: «Тогда почему же мы с Махтаб до сих пор здесь?!»

– Мы же в свою очередь можем оформить вам новые американские паспорта. Их выпишут в американском посольстве в Швейцарии. Конечно, в них будут отсутствовать нужные визы, но в один прекрасный день паспорта могут вам пригодиться. Мы будем держать их у себя.

Примерно в течение получаса я заполняла различные бланки, необходимые для получения новых паспортов.

– А теперь я должна поговорить с вами насчет двух женщин, которые приходили сюда и расспрашивали о вас, – сказала Хэлен. – Они связывались с вашими американскими родственниками. Но, пожалуйста, будьте осторожны. Они понятия не имеют, что к чему. Не следуйте их советам, иначе окажетесь в беде.

Обе женщины были американками и замужем за иранцами. Одна – по имени Триш – была женой летчика. Другая – Сюзанна – женой высокопоставленного правительственного чиновника. Обеим была предоставлена полная свобода передвижений, как внутри, так и за пределами Ирана, обе сочувствовали моей беде и хотели помочь.

– Как мне их найти? – спросила я.

Хэлен нахмурилась, видя, что я не намерена упускать эту возможность, – меня приводило в отчаяние отсутствие реального содействия со стороны властей, и Хэлен прочла на моем лице тревогу и беспокойство.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, – пригласила она. Она проводила нас в кабинет своего шефа, некоего мистера Винкопа, вице-консула посольства.

– Ради Бога, не связывайтесь с этими дамами, – посоветовал он. – Они сумасшедшие. Совершенно не понимают, что делают. Они поведали нам, что намереваются ни больше ни меньше как похитить вас на улице и вывезти из страны, но вот каким образом – они не знают. Их послушать, так прямо киносценарий какой-то, только ничего из этого не получится.

Моя жизнь оказалась запутаннее, чем сюжет любого боевика. Могло случиться все что угодно. Почему хотя бы не поговорить с этими женщинами? Тут мне в голову пришла другая мысль.

– А как насчет того, чтобы сбежать в Турцию? – выпалила я, вспомнив о приятеле Рашида, который тайком переправлял туда людей через горы.

– Нет! – рявкнул мистер Винкоп. – Это очень опасно. Есть мерзавцы, которые обещают, что помогут пересечь границу. Берут деньги, доводят до границы, а потом насилуют, убивают или сдают властям. Вы не имеете права рисковать жизнью своей дочери. Это слишком опасно.

Глаза Махтаб расширились от страха, а у меня сердце ушло в пятки. До сих пор Махтаб не осознавала, что возвращение в Америку может быть сопряжено с физической опасностью. Она теснее прижалась ко мне.

Да тут еще Хэлен поведала историю. Недавно одна иранка попыталась бежать таким же образом вместе с дочкой, заплатив заранее проводникам через границу. Проводники довели их почти до самой Турции и бросили в горах. Девочка умерла от голода и переохлаждения. Женщина добрела до какой-то деревни – она потеряла рассудок и была при смерти. У нее не осталось ни одного зуба.

– Любой способ бежать через Турцию чрезвычайно опасен, – сказала в завершение Хэлен. – Вы можете развестись, – посоветовала она. – Через ООН я смогу добиться для вас развода и разрешения на выезд на гуманитарной основе. И тогда вы вернетесь в Америку.

– Только с дочерью! – выпалила я.

– Вы что, с ума сошли? – сказала Хэлен и добавила прямо в присутствии Махтаб: – Вам надо уехать и оставить ее здесь. Главное, убраться из этой страны. А о девочке забудьте.

Я не верила своим ушам – какая поразительная черствость! Очевидно, она не понимала всей глубины чувств, связывавших мать с ребенком.

– Мамочка, не уезжай в Америку без меня! – в слезах взмолилась Махтаб.

Я крепко прижала ее к себе и заверила, что никогда, никогда не брошу. Все происходившее подхлестнуло мою решимость – я должна что-то предпринять, и немедленно!

– Я хочу найти этих двух женщин, – твердо сказала я.

Хэлен закатила глаза, а мистер Винкоп нервно кашлянул. Мне не верилось, что эти слова сорвались у меня с языка, не верилось, что я всерьез втянута в какую-то интригу.

Несколько минут все молчали. Однако, увидев мою непреклонность, мистер Винкоп со вздохом произнес:

– Мы обязаны предоставить вам информацию, но мой вам совет: не ввязывайтесь в это дело.

– Я должна использовать любой шанс, – возразила я. – Любую возможность.

Он дал мне номер телефона Триш, и я тут же ей позвонила.

– Я звоню из посольства, из кабинета вице-консула, – сообщила я.

Триш пришла в сильное волнение оттого, что слышит мой голос.

– А я только вчера вечером разговаривала с вашей матерью! Мы звоним ей каждый день. Она очень расстроена и все время плачет. Просит нас чем-нибудь помочь, и мы пообещали ей, что сделаем все возможное. Мы выжидали случая с вами связаться. Как нам увидеться?

Мы условились следующим образом. Завтра я предупрежу Махмуди, что немного задержусь после школы, так как мне надо сходить на рынок. Если он отнесется к этому спокойно, я позвоню Триш и подтвержу встречу. В 12.15 мы с Махтаб будем ждать у задних ворот парка Карош. Триш и Сюзанна подъедут на белом «паконе».

– Хорошо! – сказала Триш. – Договорились.

Ее энтузиазм меня одновременно и вдохновлял, и настораживал. Зачем она это делает? Ради денег или ради острых ощущений? Как бы то ни было, ее побуждения, очевидно, искренни, но вот достаточно ли она компетентна? С другой стороны, она излучала оптимизм, который был мне сейчас так необходим. Я с нетерпением ждала встречи, гадая, к чему она может привести.

Когда я повесила трубку, Хэлен нервно заламывала пальцы.

– Как насчет пиццы завтра на ужин? – спросила я.

– Да! – в один голос ответили Махмуди, Маммаль и Нассерин, не подозревая, что это уловка.

Я не сомкнула глаз всю ночь. Вопросы, роившиеся у меня в голове, не давали мне уснуть. Разумно ли я поступаю? Стоит ли мне последовать совету чиновников из посольства или надо хвататься за любую соломинку в своем стремлении к свободе? Не подвергаю ли я опасности Махтаб? Есть ли у меня на это право? А что, если нас схватят? Отправят ли меня назад к Махмуди или, что еще хуже, вышлют из страны, отняв у меня Махтаб и передав ее «истинному владельцу» – отцу? Эта кошмарная мысль была невыносима. Одна я ни за что не хотела возвращаться в Америку.

Я до предела измучилась, взвешивая все «за» и «против». В предрассветной мгле, когда Махмуди встал для отправления молитвы, я все еще лежала без сна, все еще пребывала в нерешительности. Когда он влез обратно под одеяло, то прижался ко мне, чтобы согреться: зимние утра были холодными. Притворяясь спящей, я мгновенно приняла решение. Я должна уехать от этого негодяя.

Спустя два часа, когда мы с Махтаб собирались в школу, Махмуди все еще нежился в постели.

– Сегодня я немного задержусь, – сказала я как бы между прочим. – Мне надо будет заглянуть в «Пол пиццу» за сыром.

– М-мм, – промычал Махмуди. Я восприняла это как согласие.

В полдень, когда занятия в подготовительном классе закончились, Махтаб, возбужденная не меньше меня, однако более умело скрывавшая свои чувства, была готова ехать. Поймав такси, мы примчались в парк Карош, где нашли телефон-автомат.

– Мы на месте, – сказала я Триш.

– Появимся через пять минут.

И действительно, ровно через пять минут подкатил белый «пакон» с двумя женщинами и несколькими плачущими ребятишками. Женщина, сидевшая спереди со стороны пассажира, выскочила, схватила меня за руку и поволокла к машине.

– Скорей, поехали, – приговаривала она. Я отдернула руку.

– В чем дело? Мы должны поговорить, – сказала я.

– Мы разыскиваем вас вот уже несколько недель, – ответила женщина. – А сейчас мы вас просто увезем.

Снова схватив меня за руку выше локтя, другой рукой она потянулась к Махтаб.

Та, громко вскрикнув, в страхе отпрянула.

– Вы должны немедленно поехать с нами, – приказала женщина. – Мы не оставляем вам выбора. Или вы едете, или мы прекращаем вам помогать.

– Послушайте, я ведь вас даже не знаю, – возразила я. – Расскажите, как вам стало обо мне известно. И каков ваш план действий?

Женщина заговорила быстро, пытаясь успокоить Махтаб. При этом она нервно озиралась по сторонам, опасаясь, как бы мы не привлекли внимания полиции или пасдара.

– Я Триш. Нам про вас рассказала Джуди. Мы переговариваемся с ней каждый день. С вашими близкими тоже. И мы знаем способ, как вывезти вас из страны.

– И как же?

– Сейчас мы отвезем вас на квартиру. Там вы будете скрываться некоторое время – месяц, несколько дней, несколько часов – видно будет. А затем мы поможем вам выехать.

Женщина, сидевшая за рулем, вышла из машины, чтобы выяснить причину задержки. Я узнала в ней больную диабетом, которая приходила к Махмуди. Триш представила ее как Сюзанну.

– Ну хорошо, – сказала я. – Расскажите, что вы намерены делать. Я согласна повиноваться.

– План уже разработан, – заверила меня Триш. – Но нам бы не хотелось вас в него посвящать.

Меня одолевали сильные сомнения, и я решила не садиться в машину с этими странными, перевозбужденными женщинами до тех пор, пока не получу разъяснений.

– Езжайте домой и дорабатывайте свой план, – сказала я. – Мы встретимся еще раз, и, когда все будет готово, я с вами поеду.

– Мы только и делали, что день и ночь караулили вас на улицах, желая помочь убраться отсюда, и вот этот час настал. Либо вы едете, либо забудьте о нас.

– Пожалуйста! Дайте мне двадцать четыре часа, а тем временем продумайте до конца все детали.

– Нет. Сейчас или никогда.

Мы спорили еще несколько минут, но я не отважилась очертя голову устремиться к свободе. А что, если эти женщины, спрятав нас с Махтаб в какой-то квартире, так и не сумеют осуществить свой план? Сколько времени пройдет, прежде чем будет объявлен розыск матери и ребенка в стране, где ненавидят американцев?

Наконец я сказала:

– Ну что ж, до свидания.

В ярости Триш открыла дверцу машины.

– Просто вы боитесь его бросить, – заявила она. – И никогда этого не сделаете. Только болтаете языком, чтобы другие вам поверили. А на самом деле вы не прочь остаться здесь.

Машина умчалась, влившись в уличный поток движения.

Мы с Махтаб остались одни, чувствуя себя совершенно оторванными от мира, несмотря на толпу пешеходов. Монолог Триш отдавался у меня в ушах. Почему же я упустила шанс получить свободу? Была ли в ее обвинениях доля правды? Не занималась ли я самообманом, внушая себе, что мы с Махтаб сумеем когда-нибудь отсюда выбраться?

От этих вопросов мне стало страшно. Сейчас мы с Махтаб могли бы мчаться в белом «паконе» в неизвестном направлении навстречу туманному и, возможно, опасному будущему. Вместо этого мы спешили в магазин «Пол пицца» за сыром, чтобы побаловать вкусненьким моего мужа.

10

Мы стали регулярно видеться с агой и ханум Хаким. Мне очень нравился «человек в тюрбане» – он вовсе не был религиозным фанатиком. Махмуди тоже ему симпатизировал. Обладая большими связями в высокопоставленных кругах, где было немало его старых приятелей, ага Хаким пытался помочь Махмуди найти работу – место врача или, на худой конец, преподавателя. Кроме того, ага Хаким убедил Махмуди взяться за перо и перевести на английский язык труды их деда, которые он сам перевел с арабского на фарси.

Махмуди купил пишущую машинку, объявил мне, что отныне я буду его секретарем, и засел за перевод книги «Отец и дитя», где Тагати Хаким выразил свой взгляд на эту проблему.

Вскоре обеденный стол Маммаля и Нассерин, которым почти не пользовались по назначению, был завален рукописями. Махмуди передавал мне – на другой конец стола – исписанные от руки странички, которые я тут же перепечатывала.

В процессе работы я пришла к более глубокому пониманию мировоззрения Махмуди. По мнению Тагати Хакима, вся ответственность за воспитание ребенка ложится на отца – именно отец обязан привить ему нормы достойного поведения, «должный» образ мыслей и жизни в соответствии с заповедями ислама. Мать была здесь абсолютно ни при чем.

Неделю за неделей мы трудились в поте лица. Дед Махмуди писал витиеватым, высокопарным, назидательным стилем. Каждый день, когда я приводила Махтаб из школы, меня ждала стопка исписанных листков, и я немедленно должна была приниматься за работу, ибо Махмуди считал сей труд необычайно важным.

Однажды меня глубоко потрясли слова Тагати Хакима. Описывая обязанности детей по отношению к отцу, он рассказал притчу об умирающем, который мечтал в последний раз увидеть сына. У меня из глаз хлынули слезы. Строки на лежавшей передо мной странице затуманились. Ведь и мой отец умирал, и я должна была быть рядом с ним. Махмуди заметил, что я плачу.

– Что случилось? – спросил он.

– Эта притча об умирающем отце… Как ты можешь не пускать меня к папе, когда он при смерти?! Ты нарушаешь принципы, сформулированные твоим же дедом.

– Разве твой отец мусульманин? – язвительно осведомился Махмуди.

– Конечно, нет.

– Тогда это не важно. Он не в счет.

Я бросилась в спальню, чтобы выплакаться вдали от посторонних глаз. На меня накатило такое чувство одиночества, что стало нечем дышать. Я представила себе лицо папы и вновь услышала его слова: «Было бы желание, а выход найдется».

Должен же быть какой-то выход. Обязательно должен быть выход.

Однажды, когда мы были в гостях у аги и ханум Хаким, они предложили нам с Махтаб посещать занятия по изучению Корана, организованные специально для женщин, говоривших по-английски, и проводившиеся днем по четвергам в мечети Хоссаини Эршад. Это предложение лишний раз подтверждало их расположенность ко мне. Разумеется, они надеялись обратить меня в свою веру, но при этом искренне желали мне счастья и благополучия, ибо именно счастье и благополучие и были, по их мнению, главными плодами ислама. Более того, в этом предложении содержался и скрытый намек, адресованный Махмуди, – мол, меня следует чаще выпускать из дома и позволять мне общаться с теми, кто говорит на моем языке. Супруги Хаким были бы бесконечно рады видеть меня добропорядочной мусульманской женой, но только в том случае, если я стану таковой по собственному свободному выбору.

У меня мгновенно поднялось настроение. Я не испытывала ни малейшего желания изучать Коран, но перспектива встречаться с женщинами, которые говорили по-английски, приводила меня в счастливое возбуждение.

Махмуди хранил молчание – еще бы, ведь я могла выскользнуть из-под его контроля. Но я знала, что он вынужден смириться. Любое «предложение», исходившее от аги Хакима, для Махмуди было равнозначно безоговорочному приказу.

В следующий четверг после школы он нехотя усадил нас с Махтаб в такси и повез в мечеть. Он вознамерился было утвердить свое превосходство и здесь, попытавшись осмотреть класс, прежде чем позволить нам туда войти, но какая-то англичанка преградила ему путь.

– Я лишь хочу войти и взглянуть, что тут творится, – сказал он.

– Нет, – ответила она. – Мы пускаем только женщин. Мужчинам вход строго воспрещен.

Я боялась, что Махмуди выйдет из себя и забудет о пожеланиях аги Хакима, во всяком случае на сегодня. Прищурившись, он разглядывал женщин, входивших в класс. Все были подобающим образом одеты, большинство – в чадре. Они выглядели как истинные мусульманки, хотя и говорили по-английски. Ни одна из них не была похожа на агента ЦРУ.

После некоторых колебаний Махмуди, как видно, понял, что ага Хаким был прав – это поможет мне адаптироваться к жизни в Тегеране. Пожав плечами, он отступил в сторону, оставив нас с Махтаб на попечение англичанки.

Она коротко разъяснила основные правила:

– Никаких сплетен. Мы собираемся здесь только для того, чтобы изучать Коран.

И мы таки его изучали. Мы хором читали суры, вели дискуссии, возвеличивающие ислам и принижающие христианство, и нараспев возносили дневные молитвы. Занятие было не из приятных, однако я с огромным любопытством всматривалась в лица присутствующих. Меня интересовала история каждой из них. Что их сюда привело? По своей ли воле они в Иране? Или среди них есть такие же бесправные рабыни, как и я?

Я предполагала, что Махмуди будет ждать нас снаружи, однако его физиономии нигде не было видно в толпе хмурых, снующих по тротуару иранцев. Дабы не возбудить его подозрения в первый же день занятий, я остановила оранжевое такси, и мы с Махтаб незамедлительно отправились домой. Как только мы переступили порог, Махмуди взглянул на часы – он остался доволен тем, что мы не воспользовались предоставленной нам привилегией.

– Занятия организованы просто замечательно! – сказала я. – Там надо усердно учиться. В противном случае тебя просто выгонят. Думаю, я многое там постигну.

– Хорошо, – откликнулся Махмуди, втайне польщенный тем, что его жена всерьез готовится к предназначенной ей роли в Исламской Республике Иран.

Я тоже была рада, но по совершенно иной причине. Я сделала еще один шажок для того, чтобы покинуть Исламскую Республику Иран. Занятия по изучению Корана начинались вскоре после окончания уроков в школе. Даже если Махмуди сочтет своим долгом сопровождать нас до мечети, надолго его не хватит, и вскоре нам будет дозволено ходить туда одним – таким образом Махмуди освободит себе весь четверг.

Несмотря на запрет сплетничать, женщины, естественно, общались между собой до и после занятий. После второго занятия одна из них поинтересовалась, откуда я родом.

– Из Мичигана, – ответила я.

– О, в таком случае вам непременно надо познакомиться с Эллен. Она тоже из Мичигана.

Нас представили друг другу. Эллен Рафайе была женщина рослая и широкая в кости, ей было не больше тридцати, но ее кожа была сухой и дряблой. Она так плотно обмотала голову русари, что я даже не смогла различить, какого цвета у нее волосы.

– Где вы жили в Мичигане? – осведомилась я.

– Недалеко от Лансинга.

– Где именно?

– Никто не слыхал названия этого местечка, – ответила Эллен.

– А все-таки? Я ведь тоже жила поблизости от Лансинга.

– Овоссо.

– Подумать только! – воскликнула я. – Мои родственники живут в Бэннистере. Я работала в Элси. И училась в Овоссо!

Мы, как дети, радовались этому невероятному совпадению и не сомневались – нам есть о чем поговорить.

– Не могли бы вы прийти к нам в гости с мужем и дочерью в пятницу днем? – пригласила Эллен.

– Не знаю. Муж не позволяет мне разговаривать и встречаться с посторонними. Вряд ли он согласится. Но я ему передам.

На этот раз Махмуди ждал нас у входа в мечеть; его удивила моя искренняя, широкая улыбка.

– Знаешь, что произошло? – начала я. – Ни за что не догадаешься. Я встретила женщину из Овоссо!

Махмуди был рад за меня. Впервые за несколько месяцев он видел, что я улыбаюсь. Я представила его Эллен, и между ними завязалась беседа; подождав несколько минут, я произнесла:

– Эллен приглашает нас к себе в пятницу днем. – В глубине души я была уверена, что Махмуди откажется.

Но вопреки моим опасениям я услышала:

– Хорошо. Придем.

Уже на последнем курсе Эллен бросила колледж, чтобы выйти замуж за Хормоза Рафайе, и таким образом попала к нему в полную зависимость. Хормоз был инженером-электронщиком, получившим образование в Америке, он стоял выше Эллен как в материальном, так и в социальном отношениях, и ему чрезвычайно импонировала роль кормильца-защитника. В свое время, подобно Махмуди, Хормоз стал американцем. В Иране он значился в списке врагов шахского режима. Тогда вернуться на родину означало для него угодить в тюрьму, подвергнуться пыткам, а возможно, и принять смерть от руки савака. Политические события, происходившие на другом конце земного шара, повлияли на его судьбу так же, как и на судьбу Махмуди.

Хормоз устроился на работу в Миннесоте, и они с Эллен зажили как вполне типичная американская семья. У них родилась дочь Джессика. Когда подошел срок рожать второго ребенка, Эллен вернулась в Овоссо. 28 февраля 1979 года у Эллен родился сын. В тот же день она позвонила мужу, желая разделить с ним свою радость.

– Мне некогда с тобой разговаривать, – бросил Хормоз. – Я слушаю новости.

Это был день, когда шах покинул Иран.

Интересно, сколько было таких, как Хормоз и Махмуди, для которых свержение и изгнание шаха послужило призывом вернуться к прошлому?

Когда до Хормоза дошло, что Господь даровал ему сына, он нарек его иранским именем Али. Его жизнь – а стало быть, и жизнь Эллен – резко изменилась.

Если Махмуди продержался пять лет, то Хормоз сразу же принял решение вернуться на родину, где к власти пришло правительство аятоллы Хомейни.

Эллен, будучи патриоткой своей страны, сначала приняла это в штыки. Но она ведь была еще женой и матерью. Хормоз объявил ей, что уедет в Иран в любом случае – с семьей или без. У Эллен не оставалось выбора, и она согласилась попробовать пожить в Иране. Хормоз уверил ее, что, если в Тегеране ей будет тяжело, она сможет вернуться в Америку когда пожелает, взяв с собой детей.

Но в Тегеране Эллен, как и я, оказалась в положении заложницы. Хормоз заявил, что домой она никогда не вернется. Она-де является иранской подданной и обязана подчиняться законам этой страны и воле своего мужа. Он посадил ее под замок и время от времени избивал.

Как странно было слушать все это! Хормоз и Эллен вместе рассказывали нам свою историю, когда в пятницу днем мы сидели в гостиной их обшарпанной квартиры. Сначала я думала, что этот разговор неприятен Махмуди, но вскоре поняла обратное. Ведь вот он, итог – спустя шесть лет Эллен все еще здесь, в Тегеране, и явно смирилась со своей долей – жить на родине мужа. Махмуди хотел, чтобы именно это я и услышала.

– Первый год был жутко тяжелый, – сказал нам Хормоз. – Потом стало полегче.

Через год после того, как Эллен приехала в Иран, Хормоз предложил ей:

– Ну что ж, езжай домой. Я хотел, чтобы прошел год, прежде чем ты сама примешь решение, оставаться тебе здесь или нет.

А это уж пускай послушает Махмуди! Я молила Бога, чтобы мой муж внял мудрому совету и предоставил мне аналогичный выбор!

Однако по мере продолжения рассказа мне все сильнее становилось не по себе. Эллен вернулась в Америку с Джессикой и Али, но через шесть недель позвонила Хормозу и попросила:

– Приезжай и забери меня обратно.

К моему вящему изумлению, это повторилось и во второй раз. Дважды с разрешения Хормоза Эллен выезжала из Ирана и оба раза возвращалась. Это казалось мне совершенно невероятным, однако же вот она, сидит передо мной, эта истинно мусульманская жена. Она работала редактором женского исламского журнала «Маджубех», выходившего на английском языке и распространявшегося по всему миру. Какой бы материал Эллен ни готовила к публикации, он должен был получить одобрение Совета по делам ислама, и ее это вполне устраивало.

Мне безумно хотелось остаться с Эллен наедине, выведать истинную причину ее поведения, но в тот день нам это так и не удалось.

Я была потрясена рассказом Эллен, умирала от зависти и любопытства. Как могла американка – да и вообще кто бы то ни было – предпочесть Иран Америке? Мне хотелось встряхнуть Эллен за плечи и закричать: «Почему?!»

Разговор перешел на другую, не менее неприятную тему. Хормоз похвастал, что ему досталось от отца изрядное наследство и сейчас они с Эллен достраивают собственный дом.

– Мы бы тоже хотели иметь свой дом, – сияя, сказал Махмуди. – Мы хотели построить его еще в Детройте, но теперь уж выстроим здесь, надо только перевести в Иран деньги.

При этих словах я содрогнулась.

Знакомство с Эллен и Хормозом быстро переросло в дружбу, и мы стали регулярно встречаться. Для меня это было и отрадно и горько. Я была счастлива, что у меня появилась подруга, говорившая по-английски, да еще из моих родных мест. С Эллен я чувствовала себя совсем иначе, чем с иранцами, владевшими английским языком, – с теми я никогда не была уверена, что меня до конца понимают. С Эллен я могла изъясняться совершенно свободно. Но мне было тяжело наблюдать их вдвоем с Хормозом – я словно бы смотрелась в зеркало и видела там свое уродливое будущее. Я все время стремилась остаться с Эллен наедине. Однако Махмуди из осторожности не желал подпускать нас слишком близко друг к другу, пока не узнает Эллен поближе.

У Эллен с Хормозом не было телефона. Это удобство требовало особого разрешения, а зачастую и нескольких лет ожидания. Как и у многих, у них была договоренность с владельцем близлежащей лавки, чтобы в случае необходимости звонить от него.

Однажды Эллен позвонила нам и сказала Махмуди, что хотела бы пригласить нас с Махтаб к послеобеденному чаю. Махмуди неохотно передал мне трубку – он вовсе не хотел, чтобы Эллен узнала, в каком черном теле он меня держит.

– Я испекла булочки с шоколадной глазурью! – сказала она.

Зажав трубку ладонью, я вопросительно взглянула на Махмуди.

– А я? – недоверчиво спросил он. – Меня не приглашают?

– Видимо, Хормоза нет дома, – ответила я.

– Нет. Не пойдешь.

Должно быть, у меня на лице отразилась вся глубина моего разочарования. В тот момент я сожалела не столько о том, что не сумею улизнуть от Махмуди, сколько о том, что не отведаю глазированных булочек. На мое счастье, Махмуди был в хорошем расположении духа, да и преимущества дружбы с Эллен, по-видимому, перевесили его опасения отпустить меня на полдня.