Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Втайне от него я побывала у адвоката.

– Либо я еду, либо мы разводимся, – объяснила я. – Ехать в Иран я не хочу. Боюсь, что он меня оттуда не выпустит.

При обсуждении с адвокатом возможных вариантов я осознала другую опасность. Развод тоже заключал в себе известный риск – вероятно, даже больший, чем поездка. Если я подам на развод и уйду от Махмуди, он вычеркнет меня из своей жизни. Меня он никак не сможет увезти в Иран, а вот как насчет Махтаб? Если он возьмет ее с собой и решит остаться в Иране, я навсегда потеряю свою дочь.

– Ему непременно будет предоставлено право посещения? – спросила я. – Нельзя ли убедить судью в том, что это опасно, и пусть он запретит Махмуди видеться с Махтаб.

Американский закон не допускает наказания без преступления, заметил адвокат.

– Он такового не совершал. И вы никоим образом не сможете лишить его права посещения. Мне бы крайне не хотелось, чтобы вы ехали в Иран, – продолжал адвокат, – но, с другой стороны, я не вижу в этом ничего страшного. Возможно, после столь длительного напряжения и депрессии встреча с родственниками зарядит его энергией. Поможет ему возродиться. Я даже думаю, что поездка пойдет ему на пользу.

Разговор с адвокатом привел меня в еще большее смятение. В глубине души я была уверена – в случае развода Махмуди обречет мою дочь на жалкое существование в Иране. У меня не было иного выбора, кроме как сделать ставку на то, что социальные и культурные контрасты вынудят Махмуди вернуться в Америку – вопреки реальным или воображаемым замыслам, роившимся в его потревоженном сознании. В то время об уровне жизни в Тегеране я могла только догадываться, но я уповала на то, что через две недели Махмуди будет сыт ею по горло.

В отношении Махтаб я рассуждала так: пусть лучше я погублю себя, чем ее.

Наступил день отъезда. Мы с Махтаб решили взять с собой самый минимум вещей, оставив в чемодане место для подарков иранским родственникам. Однако у Махмуди набралось несколько мест багажа, в том числе чемодан с лекарствами, которые, по его словам, он намеревался преподнести в дар тегеранскому медицинскому сообществу. В последний момент Махтаб вспомнила о своем кролике.

Итак, первого августа 1984 года мы вылетели в Нью-Йорк, оттуда в Лондон. В Лондоне за время двенадцатичасовой стоянки мы успели осмотреть город. Я купила Махтаб несколько английских кукол. По мере приближения посадки на другой самолет меня все сильнее лихорадило.

В аэропорту Хитроу, незадолго до вылета на Кипр, а оттуда в Тегеран, Махмуди завязал разговор с иранским врачом, возвращавшимся на родину после визита в Америку.

– Выезд из Ирана чреват осложнениями? – нервно спросила я.

– Нет, – заверил он.

Иранец дал совет, как пройти через таможню. Иранская таможня облагает огромной пошлиной любые американские товары, ввозимые в страну.

– Если вы скажете, что останетесь там работать, то можете избежать пошлины.

Мне было неприятно это слышать, даже в качестве рекомендации сэкономить деньги.

– Но мы не…

– Знаю, – перебил он.

– Мы не собираемся оставаться в Иране, – продолжала я. – Мы едем только на две недели.

– Понимаю, – отозвался он.

Затем они с Махмуди заговорили на фарси.

Когда мы садились в самолет, меня трясло от страха. Мне хотелось закричать и броситься вон, но я не повиновалась велению сердца. Махтаб доверчиво держала меня за руку, и, войдя в самолет, мы сели на свои места и пристегнулись ремнями.

Во время полета на Кипр я тщательно обдумывала стоявшую передо мной дилемму. Когда шасси самолета коснулись земли средиземноморского острова, я знала, что это мой последний шанс. Я должна взять за руку Махтаб, сбежать по трапу и следующим же рейсом вылететь домой. Я уже было вознамерилась ухватиться за эту последнюю возможность, как в памяти всплыли слова адвоката: «Он не совершил преступления. И вы никоим образом не сможете лишить его права посещения Махтаб».

В любом случае я не могла покинуть самолет. Пока он выруливал по посадочной полосе, стюард объявил в микрофон, что стоянка на Кипре будет короткой. Пассажиры, следующие до Тегерана, должны оставаться на своих местах.

Прошло всего несколько минут. Вскоре мы уже мчались по взлетной полосе, набирая скорость. Самолет взмыл носом вверх, оторвав от земли шасси. Я ощущала, как сила моторов уносит нас в небо.

Махтаб задремала, утомленная длительным путешествием.

Махмуди читал иранскую книгу.

Я сидела в оцепенении, в шоке, зная место приземления, но не ведая своего будущего.

24

Среда – 29 января 1986 года – встретила меня холодным, угрюмым рассветом под стать моему настроению. В зеркало я увидела свое красное, опухшее от слез лицо. Махмуди отправил Махтаб в школу, затем сообщил мне, что мы едем в филиал «Свиссэйр» – сдать мой паспорт, который мне выдадут в пятницу накануне посадки в самолет.

– Я должна идти за покупками с Шамси и ханум Хаким, – напомнила я ему.

Он не мог проигнорировать мою договоренность с женой «человека в тюрбане».

– Сначала мы съездим в «Свиссэйр», – ответил он. Это отняло довольно много времени, так как филиал авиакомпании находится на другом конце города. Пока мы петляли по улицам в разных такси, я непрерывно думала о походе в магазин. Отпустит ли Махмуди нас – троих женщин – одних? Будет ли у меня шанс позвонить? К моей досаде, Махмуди зашел со мной за Шамси.

– В чем дело? – спросила Шамси, увидев мое лицо. Я промолчала.

– Скажи, что случилось, – настаивала она. Махмуди не отходил от нас ни на шаг.

– Просто я не хочу ехать в Америку, – вырвалось у меня. – А Махмуди заставляет меня заниматься там делами. Мне надо все продать. Не хочу я ехать.

Шамси напустилась на Махмуди:

– Ты не можешь заставлять ее заниматься коммерцией в такой момент. Пусть она несколько дней побудет с отцом и вернется.

– Нет, – прорычал Махмуди. – На самом деле ее отец не так уж плох. Это уловка. Они все подстроили.

– Неправда! – вскричала я. – Отец при смерти, и ты это прекрасно знаешь.

В присутствии Шамси и Зари мы с Махмуди орали друг на друга, давая выход взаимной ненависти.

– Ты попалась в собственный же капкан! – вопил Махмуди. – Вы придумали, как вызвать тебя в Америку. Вот и поезжай. Тебе не отвертеться – и пришлешь сюда все деньги!

– Нет!

Махмуди схватил меня за руку и поволок к двери.

– Мы уходим, – объявил он.

– Бозорг, – обратилась к нему Шамси. – Успокойся. И давай поговорим.

– Мы уходим! – повторил Махмуди.

Когда он грубо вытолкал меня за дверь, я, обернувшись, крикнула на прощание Шамси и Зари:

– Пожалуйста, помогите. Справьтесь обо мне. Он нас изобьет.

Махмуди с силой захлопнул дверь.

Сжимая мне руку, он тащил меня по обледеневшему тротуару к дому Хакимов. Они жили примерно в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, и все это время Махмуди изрыгал в мой адрес самые грязные ругательства, какие я когда-либо слышала. Однако они меня не задевали. А вот слова «Ты больше никогда не увидишь Махтаб!» глубоко ранили.

Когда мы подходили к дому Хакимов, он приказал:

– А теперь возьми себя в руки. Чтобы не пролила ни единой слезинки перед ханум Хаким. Она ни о чем не должна догадываться.

Махмуди отказался от приглашения ханум Хаким выпить чаю.

– Пойдемте лучше за покупками, – сказал он.

Все втроем мы отправились в принадлежавший мечети магазин. Махмуди ни на секунду не выпускал из своих тисков мою руку. Мы накупили чечевицы и вернулись домой.

Днем Махмуди был занят у себя в кабинете. Со мной он не разговаривал, просто молча меня сторожил – так должно было продолжаться еще два дня, до моего вылета в Америку.

Вернувшись из школы и убедившись, что папа занят, Махтаб пришла ко мне на кухню.

– Мама, пожалуйста, увези меня сегодня в Америку, – неожиданно сказала она.

Впервые за несколько месяцев она произнесла нечто подобное. Видимо, тоже понимала, что время истекает. Я прижала ее к себе. Мы обе обливались слезами.

– Махтаб, – сказала я, – пока это невозможно. Но не беспокойся – в Тегеране я тебя не оставлю. И ни за что не уеду без тебя в Америку.

Но могла ли я сдержать это обещание? Не удастся ли Махмуди загнать меня в самолет кулаками и окриками? Я осознавала, что это вполне реально и никто даже не подумает ему помешать. Кроме того, он мог накачать меня снотворными, усыпить. Он способен на все.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, заглянула Фереште – попрощаться. Она видела, что я глубоко подавлена, и, как могла, старалась меня утешить. Я больше не играла ни с ней, ни с другими друзьями, ни с Махмуди. Я не могла притворяться счастливой мусульманской женой. Какой смысл?

Махмуди вторгся в наш разговор, потребовав чаю. Он справился у Фереште о ее муже, что вызвало новый поток слез. У каждого из нас были свои проблемы.

Пожалуйста, Господи, молила я, пожалуйста, уведи нас с Махтаб от Махмуди. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Услышала ли я или почувствовала, как подъехала карета «Скорой помощи»? Увидела ли я свет фар на стене или придумала? Сирена была выключена. Машина тихо подкатила к воротам. Словно призрак.

Срочный вызов! Махмуди должен ехать в больницу.

Мы встретились глазами. Волны ненависти, отчаяния и сомнения шли от одного к другому. Как он может уехать в больницу и оставить меня без присмотра? Что я вытворю? Куда побегу? С минуту он колебался, раздираемый недоверием ко мне и чувством профессионального долга. Он не мог отказаться явиться по срочному вызову, но в то же время не мог ослабить надзор за мной.

Фереште почувствовала всю глубину разыгравшейся драмы.

– Я побуду с ней до твоего возвращения, – сказала она Махмуди.

Не произнося ни слова, Махмуди взял свой медицинский саквояж и вскочил в ожидавшую машину.

Он уехал. Я не знала, когда он вернется. Через пять часов или через полчаса – все зависело от того, какой это вызов.

Усилием воли я сбросила с себя оцепенение. Вот она, та возможность, о которой я молила Бога. Делай же что-то! Сейчас же!

Фереште была хорошим другом, любящим и беззаветно преданным. Я могла бы вверить ей свою жизнь. Но она ничего не знала об Амале, о моей тайной жизни. Ради ее безопасности я не имела права ни во что ее посвящать. Ее муж сидел в тюрьме за антиправительственные настроения, и уже одно это делало ее уязвимой. Я не имела права ее подставлять.

Прошло несколько минут – я рисковала, но надо было потянуть время. Затем, как можно более непринужденно, я произнесла:

– Мне надо купить цветов, сегодня вечером мы идем в гости.

То был очередной прощальный ужин, который на сей раз устраивала Малихе. Предлог выглядел правдоподобным – явиться в гости с цветами было долгом вежливости.

– Хорошо, – сказала Фереште, – я тебя подвезу. Это было весьма кстати. Так мы могли покинуть нашу улицу и район быстрее, чем пешком. Стараясь действовать без спешки и в то же время без промедления, я одела Махтаб, и мы сели в машину Фереште.

Фереште затормозила у цветочного магазина, на расстоянии нескольких кварталов от нашего дома, и открыла дверцу, чтобы выйти, но тут я сказала:

– Оставь нас здесь. Мне надо подышать свежим воздухом. Мы с Махтаб прогуляемся до дома.

Это звучало крайне нелепо. Кому охота гулять в ледяную стужу под снегом?

– Пожалуйста, позволь мне вас подвезти, – настаивала Фереште.

– Нет. Мне действительно необходимо подышать свежим воздухом. Я хочу пройтись. – Подавшись вперед, я обняла ее. – Оставь нас, – повторила я. – Уезжай. И спасибо за все.

– Ладно, – сказала она со слезами на глазах.

Мы с Махтаб вышли из машины и смотрели ей вслед, пока она не скрылась из виду.

Холодный ветер дул в лицо, но я его не замечала. Не замечала до поры. Махтаб ни о чем не спрашивала.

Мы дважды меняли оранжевое такси, заметая следы. Наконец на одной из занесенных снегом улиц мы нашли телефон-автомат. Дрожащими пальцами я набрала номер прямого телефона, стоявшего у Амаля на столе. Он тут же снял трубку.

– Это мой самый последний шанс, – сказала я. – Я должна уехать сию минуту.

– Но требуется еще некоторое время. Пока не все организовано.

– Нет. Пора рискнуть. Если мы не уедем сейчас же, я навсегда потеряю Махтаб.

– Хорошо. Приходите.

Он дал мне адрес квартиры поблизости от его работы и предупредил – за нами не должно быть хвоста.

Повесив трубку, я повернулась к Махтаб, чтобы поделиться с ней радостным известием.

– Махтаб, мы едем в Америку.

К моему ужасу, она расплакалась.

– В чем дело? – спросила я. – Только сегодня ты сказала мне, что хочешь вернуться со мной в Америку.

– Да, – шмыгнула она носом, – я хочу в Америку, но не сразу. Мне надо пойти домой и взять кролика.

Я старалась сохранять спокойствие.

– Послушай, – сказала я, – мы купили кролика в Америке, верно? – Она кивнула. – Там же мы сможем купить и другого. Чего ты больше хочешь – вернуться в Америку или домой к папе?

Махтаб утерла слезы. В глазах своей шестилетней дочки я прочла внезапно появившуюся решимость; в тот момент я поняла – Махмуди ее не покорил. Ее дух был надломлен, но не сломлен. Она не превратилась в забитого иранского ребенка, а осталась моей храброй дочерью-американкой.

– В Америку. – Она сделала свой выбор.

– Тогда быстрее. Нам надо поймать такси.

25

– Бетти-и? – спросила молодая женщина, едва приоткрыв дверь.

– Да.

Она посторонилась, впуская нас в квартиру. Путь по завьюженному Тегерану – мы несколько раз меняли оранжевое такси – занял у нас больше часа. За это время Амаль уже должен был успеть кое-что устроить для нашего срочного вылета.

– Амаль велел покормить вас, если вы голодны, – обратилась к нам девушка.

Ни я, ни Махтаб не хотели есть. Голова у нас была занята совсем другим. Но мы должны использовать любую возможность для укрепления сил перед предстоящими испытаниями и темной неизвестностью наползающей зимней ночи, а также тех дней и ночей, что ждали нас впереди.

– Да, – сказала я, – пожалуйста.

Девушка натянула на лоб русари, пряча свое молодое лицо. Возможно, она студентка, подумала я. Что ей о нас известно? Каким образом она связана с Амалем?

– Я скоро вернусь, – пообещала она.

Она оставила нас одних в новой обстановке. Я сразу бросилась к окну и задернула шторы.

Квартирка была маленькая и довольно неопрятная, но здесь было безопаснее, чем на улице. В гостиной стоял раскладной диван со сломанными пружинами. В спальне постельные принадлежности валялись прямо на полу, так как кровать отсутствовала.

Страх – штука заразная, и я увидела отражение своего страха в глазах Махтаб. Возвратился ли Махмуди домой? Позвонил ли в полицию?

Но во взгляде Махтаб читалось и нечто другое. Волнение, энергия, надежда? По крайней мере мы наконец-то перешли к действиям.

Хорошо это или плохо, но долгие, изнурительные месяцы ожидания остались позади.

У меня в голове роились вопросы. Что, если нам не удастся быстро выбраться из Тегерана? Что, если мы застрянем здесь надолго? Слишком многие говорили мне, что наша единственная надежда на безопасный побег в том, чтобы все было рассчитано с точностью до минуты. Мы нарушали правила.

Я схватила телефонную трубку – надо было сообщить Амалю, что мы на месте, целы и невредимы.

– А-алло! – услышала я знакомый голос.

– Все в порядке, – сказала я.

– Бетти-и! – воскликнул он. – Я очень рад, что вы в укрытии. Не беспокойтесь. С вами ничего не случится. Мы о вас позаботимся. Я кое с кем связался и буду продолжать работать всю ночь. До конца еще ничего не ясно, но кое-что уже получается.

– Пожалуйста, поторапливайтесь.

– Ладно. Не волнуйтесь. Все будет хорошо. – Затем он добавил: – Девушка принесет вам поесть, потом уйдет. Рано утром я привезу вам завтрак. Ждите меня в квартире. Никуда не выходите и не приближайтесь к окнам. Звоните мне по любому поводу. Хоть всю ночь напролет.

– Хорошо.

– Дальше. Я тут кое-что придумал и хочу, чтобы вы это записали. – (Положив трубку, я выудила из сумочки ручку и листок бумаги.) – Для того чтобы вызволить вас из Тегерана, нам надо отыграть время у вашего мужа. Вы должны ему позвонить. И убедить в том, что можете вернуться.

– Меньше всего на свете я хотела бы звонить Махмуди, – призналась я.

– Знаю, но ничего не поделаешь.

С его слов я записала все, что должна сказать.

Вскоре после моего разговора с Амалем вернулась девушка – с двумя бутылками кока-колы и пиццей по-ирански: сухой лаваш, политый томатным соусом и приправленный кусочками мяса. Мы ее поблагодарили, и она быстро удалилась с сознанием исполненного долга.

– Я не хочу, – сказала Махтаб, глядя на неаппетитную пиццу.

Мне тоже было не до пиццы. В тот момент нас питал главным образом адреналин.

Я просмотрела свои записи, переписала их начисто, выучила наизусть и отрепетировала про себя весь разговор. Потом поймала себя на мысли, что просто оттягиваю звонок. Я нехотя сняла трубку и набрала наш домашний номер.

Махмуди ответил после первого же гудка.

– Это я.

– Где ты? – рявкнул он.

– У друга.

– У какого еще друга?

– Этого я тебе не скажу.

– Немедленно возвращайся домой, – приказал он. Он говорил с присущей ему агрессивностью, но я, следуя наставлениям Амаля, гнула свое.

– Нам надо кое-что обсудить, – сказала я. – Я согласна решить возникшую проблему, если ты к этому готов.

– Да, готов. – Он заговорил спокойнее, уравновешеннее. – Приходи домой – и поговорим, – предложил он.

– Я не хочу, чтобы все остальные узнали о том, что произошло. Ничего не рассказывай ни Маммалю, ни Маджиду, ни своей сестре, ни кому бы то ни было другому. Если мы намерены обо всем договориться, то только вдвоем. В последние несколько дней в твоей жизни опять появился Маммаль, и все пошло вкривь и вкось. Разговор может состояться только на моих условиях.

Махмуди не понравился мой вызывающий тон.

– Приходи домой – и поговорим, – повторил он.

– Если я приду, то Маммаль будет дожидаться у дверей, чтобы забрать Махтаб, а меня ты посадишь под замок.

Махмуди был в замешательстве, не зная, как себя вести. Он выбрал примирительный тон.

– Нет, этого не произойдет. Я отменил на завтра все встречи. Возвращайся. Поужинаем и всю ночь будем разговаривать.

– В пятницу я никуда не полечу.

– Этого я тебе обещать не могу.

– Так вот, к твоему сведению, в пятницу я никуда не полечу. – Я услышала, как зазвенел мой голос. Осторожно, одернула я себя. Не ввязывайся в спор. Твоя задача не ссориться, а выиграть время.

– Я не собираюсь брать на себя никаких обязательств! – заорал Махмуди на другом конце провода. – Немедленно возвращайся домой! Даю тебе на это полчаса, а потом пеняй на себя.

Я понимала, что он имеет в виду полицию, и разыграла карту, которую сдал мне Амаль.

– Послушай, – неторопливо проговорила я, – ты занимаешься медицинской практикой без лицензии. Если начнешь делать мне неприятности, то я наведу на тебя власти.

Махмуди тут же смягчился.

– Пожалуйста, не надо, – попросил он елейным голосом. – Ведь нам нужны деньги. Я пошел на это ради нашего блага; не делай этого. Лучше поскорее возвращайся домой.

– Я над этим подумаю, – сказала я и повесила трубку.

Я не знала, каков будет следующий шаг Махмуди, но не сомневалась – в полицию он еще не звонил и не позвонит, по крайней мере сегодня вечером – он меня боится.

Я переключилась на Махтаб, которая напряженно слушала мой разговор.

– Ты уверена, что хочешь вернуться в Америку? – спросила я ее. – Ведь тогда ты больше никогда не увидишь папу.

– Да, – ответила она. – Хочу. Я хочу уехать в Америку.

Меня вновь поразила степень ее зрелости. А прозвучавшая в ее голосе решимость усилила мою собственную. Пути назад не было.

Следующие несколько часов мы взволнованно говорили об Америке, предаваясь воспоминаниям. Как же мы соскучились по своей родине. Несколько раз нас прерывал Амаль, звонивший справиться, все ли у нас в порядке, и сообщить, правда весьма туманно, что дело двигается.

Последний звонок раздался в половине первого ночи.

– Сегодня я больше звонить не буду, – сказал он. – Вам надо как следует выспаться – впереди тяжелые испытания. Ложитесь, а утром поговорим.

Мы с Махтаб раздвинули продавленный диван и провели ночь в молитвах и ворочанье с боку на бок. Махтаб задремала, я же так и не сомкнула глаз; когда в комнату медленно вполз рассвет, позвонил Амаль и сказал, что сейчас придет.

Он появился около семи с доверху набитым рюкзачком, где были хлеб, овечий сыр, помидоры, огурцы, яйца и молоко. Он принес также книжки-раскраски и цветные карандаши для Махтаб и целлофановый пакет с моими вещами, которые я оставила у него во вторник. Кроме того, он вручил мне дорогую наплечную кожаную сумку – прощальный подарок.

– Я работал всю ночь, вел переговоры с разными людьми, – сказал он. – План таков: вы бежите в Турцию.

В Турцию! Я испугалась. Перелет до Бандар-Аббаса, а оттуда – на катере через Персидский залив, перелет до Захедана и нелегальная переправа через границу с Пакистаном, перелет до Токио по чужому паспорту – вот каковы были наши рабочие варианты. Турция всегда была наименее предпочтительным. Амаль говорил мне, что побег через Турцию требует не только колоссальных физических сил, но и чрезвычайно опасен из-за людей, к которым придется обращаться.

– Теперь, когда вас хватились, аэропорт исключается, – объяснил он. – Уедете из Тегерана на машине. Путь до турецкой границы хоть и долгий, но все же кратчайший.

Он пытался договориться с человеком, который бы довез нас до Тебриза – город в северо-западной части Ирана, – а оттуда на запад, где нас переправят через границу в карете «Скорой помощи» Красного Креста.

– Они запросили тридцать тысяч американских долларов, – сказал Амаль. – Слишком дорого. Я пытался сбить цену. Мы сговорились на пятнадцати, но и эта сумма чересчур велика.

– Соглашайтесь.

Я не знала, сколько денег осталось на наших банковских счетах, но это не имело значения. Где-нибудь, как-нибудь я сумею достать деньги.

Амаль помотал головой.

– Слишком дорого, – повторил он.

Только сейчас до меня дошло, что речь идет о деньгах Амаля, а не о моих. Он должен был выплатить их вперед, без каких-либо гарантий, что я доберусь до Америки и верну долг.

– Я попробую поторговаться, – сказал он. – Сегодня у меня много дел. Если что-нибудь понадобится, звоните на работу.

Этот тяжелый день мы с Махтаб провели, сидя рядом, за разговорами и молитвами. Время от времени она бралась за раскраски, но не могла сосредоточиться. Я ходила взад-вперед по вытертым персидским коврам – адреналин не давал мне присесть, меня наполняли одновременно радостное возбуждение и мучительные страхи. Не эгоистично ли я поступаю? Не рискую ли жизнью своей дочери? Пусть здесь плохо, но все же не лучше ли ей расти в этой стране – со мной или без меня, – чем не вырасти вообще?

Амаль вернулся около полудня и сообщил, что ему удалось сбить цену до двенадцати тысяч долларов.

– Хорошо, – сказала я. – Для меня это не имеет значения.

– Думаю, на меньшее они не согласятся.

– Хорошо.

Он попытался меня приободрить:

– Эти ребята вас не обидят. Обещаю. Они славные люди. Я навел о них справки, и знаете, если бы я допускал мысль, что из-за них вы можете пострадать, я бы никогда вас с ними не отправил. Вариант не из лучших, но мы должны действовать по возможности быстро. Они о вас как следует позаботятся.

Ночь с четверга на пятницу была еще одной бессонной вечностью. Диван оказался настолько неудобным, что мы решили расположиться на полу, на тонких одеялах. Махтаб спала безмятежным детским сном, мне же не было покоя – он мог наступить только тогда, когда я доставлю свою дочь в Америку или погибну в пути.

В пятницу рано утром Амаль снова принес еду – какое-то блюдо из курицы, завернутое в газету, и редкое угощение для Махтаб: кукурузные хлопья, – а также новые книжки-раскраски, одеяло, пальто для Махтаб, черную чадру для меня и маленький тюбик жвачки немецкого производства. Пока Махтаб рассматривала этот потрясающий подарок, мы с Амалем обсуждали положение дел.

– Я работаю круглые сутки, – сказал он. – Ситуация затрудняется еще и тем, что у большинства людей нет телефонов.

– Когда мы выезжаем? – нетерпеливо спросила я.

– Пока не знаю. Я бы хотел, чтобы сегодня днем вы еще раз позвонили мужу, но не отсюда. Я побуду с Махтаб, а вы отправитесь звонить на улицу из телефона-автомата. Мы запишем все, что вы должны будете ему сказать.

– Хорошо, – ответила я.

Мы с Махтаб безоговорочно доверяли Амалю. Ни с кем другим она бы не согласилась остаться без меня. Но малышка понимала, что вся интрига плетется вокруг нее.

Она кивнула в знак одобрения и улыбнулась, глядя, как мы жуем ее жвачку.

Днем я покинула относительно безопасное убежище, предоставленное Амалем, и вышла на холодные и зловещие улицы Тегерана. Впервые за полтора года я была рада тому, что можно спрятать лицо под чадрой. Ледяной ветер сбивал меня с ног, когда я шла к телефону-автомату на углу, в безопасном отдалении. Онемевшими пальцами я сняла трубку и набрала номер. Затем вынула из сумочки записи-подсказки.

К телефону подошел Маджид.

– Где ты? – спросил он. – Где ты?

Оставив его вопрос без внимания, я задала свой:

– Где Махмуди? Я хочу с ним поговорить.

– Махмуди нет дома. Он уехал в аэропорт.

– Когда он вернется?

– Часа через три…

– Мне надо обсудить с ним нашу проблему.

– Он тоже хотел бы с тобой увидеться. Пожалуйста, приходи.

– Хорошо, завтра я приведу Махтаб и своего адвоката, и мы побеседуем, но чтобы в доме никого больше не было. Передай ему, что я могу прийти либо между одиннадцатью и двенадцатью, либо между шестью и восьмью. Мой адвокат свободен только в эти часы, – солгала я.

– Приходи между одиннадцатью и двенадцатью. Он отменил завтрашний прием. Но только без адвоката.

– Нет. Без адвоката я не переступлю порог дома.

– Приходите вдвоем с Махтаб, – настаивал Маджид. – Мы обо всем договоримся. Я буду здесь.

– Я боюсь. Прежде, когда Махмуди избил меня и запер в квартире, ни ты, ни твоя семья ничего не сделали, чтобы мне помочь.

– Не беспокойся. Я буду здесь, – повторил Маджид. Я была рада возможности презрительно рассмеяться.

– В твоем присутствии не будет нужды. Я уже через это проходила. От тебя требуется лишь передать ему мои слова.

Повесив трубку, я содрогнулась от страха. Я знала, зачем Махмуди поехал в аэропорт. Забрать мой иранский паспорт у стойки «Свиссэйр». Он не хотел рисковать – вдруг я его опережу. Не заедет ли он оттуда в полицию?

На обратном пути мне казалось, что я голая даже под чадрой. Всюду сновали полицейские с ружьями наготове. Я не сомневалась – все они разыскивают меня.

Теперь я знала твердо: мы должны решиться на побег, невзирая на риск. Какой бы ужас ни вселяли в меня контрабандисты иранского северо-запада, они были куда менее опасны, чем мой муж. Меня уже ограбили, похитили и изнасиловали. Кроме того, Махмуди, несомненно, был способен на убийство.

Когда я вошла в квартиру, Амаль сказал:

– Вы выезжаете сегодня вечером.

Он разложил передо мной карту и показал наш маршрут, это был долгий и трудный путь: от Тегерана до Тебриза, а затем дальше – в горы, контролируемые как курдскими повстанцами, так и пасдаром. В свое время курды выступали против правительства шаха, теперь были врагами правительства аятоллы.

– Кто бы с вами ни заговорил, ничего не рассказывайте, – предупредил Амаль. – Ни слова обо мне. Ни слова о том, что вы американка. Ни слова о том, что происходит.

Группа контрабандистов должна была доставить нас из Тегерана к границе, затем переправить в Турцию на карете «Скорой помощи» Красного Креста и наконец привезти в город Ван, расположенный в горах восточной Турции. Дальше нам предстояло передвигаться самостоятельно. Но даже тогда надо будет соблюдать меры предосторожности, предупредил Амаль. Поскольку мы пересечем границу нелегально, то в наших американских паспортах будет отсутствовать отметка о въезде. Турецкие власти могут заинтересоваться нашими документами. Если мы попадемся, то в Иран нас не отправят, но, безусловно, задержат, а возможно, и разъединят.

Из Вана автобусом или самолетом нам предстояло добраться до столицы Турции, Анкары, и там сразу отыскать посольство США. Только тогда мы сможем почувствовать себя в безопасности.

Амаль дал мне пригоршню монет.

– По пути звоните из всех телефонов-автоматов. Но не говорите лишнего. – С минуту он смотрел в потолок. – Исфахан, – произнес он название иранского города. – Это будет зашифрованное обозначение Анкары. Когда доберетесь до Анкары, то скажете мне, что находитесь в Исфахане.

Мне хотелось, чтобы Амаль остался с нами, хотелось побыть с ним еще, поболтать. Рядом с ним мне все было нипочем. Но он умчался довершать кое-какие дела, хотя был день отдохновения мусульман.

Неужели это моя последняя пятница в Иране? Я молила Бога-Аллаха, чтобы это было так.

Между тем надлежало обдумать практические шаги. Что мне взять с собой? Я взглянула на тяжелый гобелен, который забросила к Амалю во вторник. Ты в своем уме? – сказала я себе. Зачем тебе это? Ничего тебе не нужно. Только попасть домой, и все. Гобелен останется здесь, равно как и шафран.

Возможно, в дороге драгоценности удастся продать за наличные; часы необходимы для того, чтобы определять время, – я сунула в сумку то и другое, а также ночную рубашку для Махтаб и смену белья для себя. Махтаб уложила кукурузные хлопья, печенье и несколько книжек-раскрасок в свой ранец.

Мы были наготове. И лишь ждали сигнала.

В шесть позвонил Амаль.

– Выезд состоится в семь, – сказал он.

Один час. После бесконечных дней, недель и месяцев оставался всего один час. Но я уже пережила не одно разочарование. Меня вновь одолевали сомнения. Милостивый Боже, молилась я, что я делаю? Пожалуйста, не оставь нас. Пожалуйста, что бы ни случилось, позаботься о моей дочери.

В десять минут восьмого появился Амаль с двумя мужчинами, которых я никогда раньше не видела.

Они оказались моложе, чем я ожидала, – оба чуть старше тридцати. Тот, что мог произнести несколько слов по-английски, был в джинсах, футболке и мотоциклетной куртке. Он напомнил мне Фонзи из «Счастливых дней». На другом, бородатом, было спортивного кроя пальто. Они понравились и мне, и Махтаб.

Нельзя было терять ни минуты. Я помогла Махтаб облачиться в манто, натянула свое – черное – и почти наглухо укутала лицо чадрой, еще раз оценив преимущество этого черного полотна.

Я повернулась к Амалю, и мы оба испытали внезапный прилив чувств. Наступил миг прощания.

– Вы уверены, что хотите этого? – спросил Амаль.

– Да, уверена, – ответила я.

Со слезами на глазах он произнес:

– Я по-настоящему люблю вас обеих. – Затем обратился к Махтаб: – У тебя необыкновенная мама, береги ее.

– Хорошо, – серьезно пообещала она.

– Спасибо за все, что вы для нас сделали, – сказала я. – Как только мы доберемся до Америки, я верну долг – двенадцать тысяч долларов.

– Ладно.