Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Но вы вложили в нас еще и душу, и я постараюсь вас отблагодарить.

Амаль взглянул на мою дочь. Она была испугана.

– Самой большой благодарностью для меня будет улыбка Махтаб.

Тут он слегка приоткрыл мою чадру и нежно поцеловал меня в щеку.

– А теперь вперед! – скомандовал он.

Мы с Махтаб скользнули за дверь, следом за нами тот, кого я окрестила Фонзи. Второй человек остался в квартире с Амалем.

На улице Фонзи подвел нас к немыслимой машине. Я забралась в нее, затем втащила Махтаб и усадила ее к себе на колени. По неизведанному, чреватому новыми опасностями маршруту мы помчались в сгущавшуюся тьму, к неизвестному месту назначения. Ну что ж, подумала я. Либо мы справимся, либо нет. Нам суждено справиться только в одном случае – если это угодно Богу. Если нет, значит, Он уготовил нам другую участь. Однако, проезжая мимо сигналящих машин, бранящихся водителей и угрюмых, грустных пешеходов, я не могла заставить себя поверить в то, что Господь хочет для нас такой жизни.

Сирены и сигналы раздавались со всех сторон. То был обычный городской шум, однако мне казалось, что все это из-за нас. Я плотнее укуталась в чадру, оставив открытым только левый глаз, и все же у меня было чувство, словно я вся у всех на виду.

Мы проехали с полчаса по направлению к северной части города, туда, где находился наш дом. Внезапно Фонзи нажал на тормоз и резко выкрутил руль, завернув в узкий переулок.

– Выходите, быстро! – скомандовал он.

Мы вылезли на тротуар и забрались на заднее сиденье другой машины. Задавать вопросы было некогда. Вслед за нами в машину вскочило несколько незнакомцев, и мы покатили дальше, оставив Фонзи позади.

Я тут же принялась разглядывать новых попутчиков. Мы с Махтаб сидели за спиной у водителя – человека лет тридцати с небольшим. Рядом с ним находился мальчик лет двенадцати, а с краю – мужчина постарше водителя. Справа от нас сидела девочка в возрасте Махтаб, в пальто с плащевым верхом, за ней – женщина. Они говорили на фарси – слишком быстро, чтобы я могла уловить смысл разговора, но по манере общения можно было догадаться, что все они – одна семья.

Ну конечно! – осенило меня. Это же наше прикрытие.

Кто эти люди? Что им о нас известно? Может, они тоже пытаются бежать?

Водитель повел машину на запад, петляя по городским улицам в направлении шоссе, пролегавшего по открытой местности. На краю города мы притормозили у контрольно-пропускного пункта. Инспектор заглянул в машину – ружейное дуло смотрело прямо на нас. Но увидел лишь типичную иранскую семью – семеро человек в одной машине, – куда-то направлявшуюся в пятницу вечером.

Выехав на шоссе – современную, поделенную надвое автостраду, – мы постепенно набрали ход и теперь рассекали темноту со скоростью под восемьдесят километров в час. Женщина на заднем сиденье попыталась завязать со мной разговор, перемежая английский с фарси. Я вспомнила предостережения Амаля – никому ничего не рассказывать. По логике эта женщина не должна была знать, что мы американки, но явно знала. Я сделала вид, что не понимаю. И побыстрее притворилась спящей, чтобы избежать общения. Махтаб тревожно дремала.

Из краткой лекции Амаля мне было известно, что до Тебриза по меньшей мере 300 миль, и еще около ста – до границы. Остальные пассажиры умолкли и стали клевать носом. Мне бы тоже не мешало поспать, но сон не шел.

Левым глазом я косила на дорогу. Мои часы отсчитывали бесконечные минуты. При такой скорости, подсчитала я, каждая минута приближала нас к границе почти на целую милю.

За окном мелькали дорожные знаки с незнакомыми названиями городов: Казвин, Такистан, Зияабад.

Было за полночь, когда где-то между Зияабадом и Зенджаном, в иранской пустоши, водитель сбавил скорость. Я насторожилась, увидев, что мы остановились на стоянке рядом с бензоколонкой и маленьким придорожным кафе. Мои попутчики пригласили меня. Но я не хотела рисковать – вдруг меня кто-нибудь узнает. Я боялась, что нас уже ищет полиция.

Я указала на Махтаб, спавшую у меня на руках, и дала понять, что мы останемся в машине.

Семья вошла в кафе и просидела там, как мне показалось, целую вечность. На стоянке было довольно много машин. Сквозь стеклянные окна кафе я могла разглядеть, как люди, потягивая чай, отдыхают с дороги. Я завидовала сну Махтаб – когда спишь, время идет быстрее. Если б только можно было закрыть глаза, уснуть и проснуться в Америке!

Наконец один из попутчиков вернулся к машине.

– Нескафе, – пробормотал он, протягивая мне редкостное угощение – чашку кофе.

В Тегеране найти кофе практически невозможно, однако же передо мной была сия дымящаяся жидкость, принесенная из дешевого ресторанчика посреди пустынной местности. Кофе был ужасен, но как мило со стороны этого человека проявить подобное внимание. Я произнесла слова благодарности и отхлебнула кофе. Махтаб не пошевелилась.

Вскоре все вернулись в машину, и мы покатили дальше от Тегерана по направлению к границе. Шоссе сужалось, превращаясь в дорогу с двусторонним движением, змеевидной спиралью уходившую вверх.

В считанные минуты ветровое стекло запорошили снежные хлопья. Водитель включил дворники и стеклообогреватель. Снегопад перерос в настоящий буран. Дорога впереди была покрыта толстым, зеркальным слоем льда, однако водитель гнал машину с прежней скоростью. Если по счастливой случайности мы избежим полиции, то наверняка погибнем в чудовищной автокатастрофе, мелькнуло у меня в голове. Время от времени машину заносило, но водитель ни разу не потерял управление. Он был асом, но если бы ему пришлось резко затормозить, то не спасло бы и его мастерство.

Усталость победила страх. И я задремала, просыпаясь от каждого толчка.

Наконец над морозным, чужим пейзажем взошло солнце. Со всех сторон нависали горы, покрытые глубоким снегом. Далеко на западе вздымались еще более высокие и устрашающие вершины. Мы же продолжали мчаться по обледенелой дороге.

Увидев, что я проснулась, женщина вновь попыталась со мной заговорить. Кажется, насчет того, что хотела бы поехать в Америку.

– Иран такой плохой, мы не можем получить визы. Махтаб заворочалась, потягиваясь и зевая.

– Сделай вид, что не понимаешь, – шепнула я ей. – Не переводи.

Она кивнула.

Мы приближались к Тебризу и у пропускного пункта сбавили скорость. У меня замерло сердце, когда я увидела впереди нескольких солдат – они останавливали наугад одни машины и пропускали другие. Мы попали в число первых. Наглый молодой офицер-пасдаровец просунул голову в окно и заговорил с водителем. Я затаила дыхание – ведь в качестве удостоверений личности у нас с Махтаб были только американские паспорта. Значились ли мы в списках разыскиваемых? Офицер перекинулся несколькими словами с водителем, затем жестом пропустил нас вперед, не проверив документы. Все вздохнули с явным облегчением.

Мы въехали в Тебриз. Он был меньше и опрятнее Тегерана. Возможно, это впечатление создавалось за счет свежевыпавшего снега, а возможно, в этом городе на меня повеяло свободой. Тебриз являлся неотъемлемой частью Исламской Республики Иран, однако стоял в стороне от революционной борьбы. И хотя город патрулировался пасдаром и военными отрядами, мне показалось, что жители Тебриза в большей мере хозяева своей жизни, чем тегеранцы.

Тегеран в миниатюре, Тебриз являл собой резкий контраст современных небоскребов и жалких развалин. В Иране Восток сталкивался с Западом, и до сих пор трудно предсказать, какой из двух образов жизни возобладает.

Машина петляла по каким-то задворкам, затем резко остановилась. Женщина коротко велела мальчику вылезать. Из предварительного разговора я поняла, что он должен был навестить тетю. О нас ему наказали помалкивать. Мальчик скрылся в коротком переулке, но через несколько минут вернулся. Оказалось, что тети нет дома. Женщина вышла из машины и вместе с ним свернула в переулок, почему-то меня это встревожило. Позже я поняла, что, хоть она и была посторонним человеком, ее присутствие в машине действовало на меня ободряюще. Мне не хотелось оставаться наедине с мужчинами, несмотря на их доброжелательность. Я предпочитала, чтобы рядом со мной была еще одна женщина. Махтаб заерзала.

– Мне нехорошо, – простонала она.

Ее лоб покрылся испариной. Она жаловалась на боли в желудке. Я придвинулась к дверце и успела вовремя ее распахнуть, чтобы Махтаб высунулась наружу, и ее вырвало в канаву. На ней тоже сказывалось напряжение. Мы с беспокойством подождали еще несколько минут, наконец женщина вернулась, одна.

Тетка была дома, она просто не слышала, как мальчик постучал в дверь. Я вздохнула с облегчением – женщина осталась с нами. Мы поехали дальше.

Через две-три минуты машина затормозила у оживленного перекрестка. Видимо, на городской площади. Водитель остановил машину прямо перед носом у постового.

– Живее! Живее! – сказала женщина, обращаясь к стоявшему на тротуаре человеку, который открыл дверцу и жестом велел нам вылезать.

Пока водитель шумно спорил с постовым, выговаривавшим ему за то, что он остановился в неположенном месте, мы пересели в другую машину, стоявшую за нашей. Если это был отвлекающий маневр, то он удался. Никто глазом не успел моргнуть, как мы с Махтаб уже укрылись в другой машине. Муж, жена и дочь забрались туда вслед за нами, и мы продолжили путь, оставив нашего прежнего водителя переругиваться с постовым. Что в Иране считается в порядке вещей.

Женщина указала на нового водителя, лет шестидесяти.

– Не разговаривайте с этим человеком, – шепнула она. – Он не должен знать, что вы американки.

Водитель был настроен весьма дружелюбно и, скорее всего, не догадывался, что связался с иностранцами. Наверняка, ему было приказано перебросить нас из пункта А в пункт Б. И наверняка ничего другого он знать и не хотел.

Мы пересекли Тебриз и направились к другому городу. Водитель возил нас по каким-то улицам, описывая бесконечные круги. Повсюду виднелись чудовищные следы войны. Целые кварталы были уничтожены бомбежкой. Каждая стена – изрешечена пулями. То тут, то там сновали военные патрули. Через некоторое время мы остановились в переулке, позади голубого пикапа, в котором сидело двое мужчин. Тот, что сидел со стороны пассажира, вышел, уверенно приблизился к нашей машине и заговорил с водителем на незнакомом мне языке – видимо, на турецком, с радостным возбуждением подумала я.

Человек вернулся в пикап, который резко тронулся с места. Мы последовали за ним, но скоро в потоке движения потеряли из виду. Какое-то время мы кружили по городу. Что за проволочка? – недоумевала я. Надо двигаться дальше. Была суббота, как раз сегодня я со своим адвокатом должна была явиться к Махмуди. Сколько пройдет времени, прежде чем он догадается, что я его обманула? Когда он дойдет в своей ярости до того, что заявит в полицию? Если уже не заявил? Я не знала.

Я подумала об Амале. До сих пор я не могла ему позвонить, как он просил. Наверно, он волнуется.

А что там с Джо и Джоном и моими родителями в далеком Мичигане? Позвонит ли им Махмуди? Или они позвонят сами, с известием об отце? Что Махмуди им скажет? Прибавится ли к их тревоге за жизнь отца еще и тревога за нашу жизнь? Может быть, в ближайшем будущем моим родственникам придется хоронить сразу троих?

Да поехали же! – хотелось мне крикнуть.

Наконец мы выехали из города и по скоростному шоссе направились на запад. Час шел за часом, общее молчание было нарушено единственным инцидентом.

– Перестань! – прорычал водитель. Он оглянулся на Махтаб. – Перестань!

– Ты пинаешь сиденье, – объяснила я ей и помогла подобрать под себя ноги.

Мы всё ехали и ехали. И только после полудня остановились около заброшенного дома у проселочной дороги. Следом за нами затормозил пикап – тот самый, который мы видели в городе. Вероятно, все это время он от нас не отставал. Нам с Махтаб было велено в него пересесть, что мы и сделали, тогда как наша машина умчалась прочь; мы же остались с новым водителем и новым, незнакомым спутником.

Водитель скорее походил на американского индейца, чем на иранца. Его черные как смоль волосы были аккуратно подстрижены и причесаны, а высокие, выдававшиеся скулы придавали несколько зловещий вид его задумчивому лицу. От этого мрачного выражения мне стало не по себе.

Другой человек, сидевший посередине, казался чуть дружелюбнее. Высокий и стройный, он держался с видом главаря. Когда мы отъехали от заброшенного дома, он улыбнулся и сказал на фарси:

– Меня зовут Мосейн.

Буквально через несколько сот футов мы свернули на дорогу, ведущую к крошечной деревушке. Она состояла из нескольких мелких хижин; несмотря на ледяную стужу, здешние ребятишки бегали босые и чуть ли не нагишом. Мы резко затормозили, и водитель вышел из машины. Он подбежал к кирпичной стене и, подтянувшись на руках, заглянул во двор. Все было тихо, и он махнул нам рукой – заезжайте. Мосейн пересел за руль и подал пикап вперед. Металлические ворота распахнулись, и мы быстро въехали во двор. Ворота тотчас же закрылись на замок.

– Живо! Живо! – проговорил Мосейн.

Мы с Махтаб ступили на грязный двор, где разгуливали куры и овцы. Посреди двора стояла постройка, напоминавшая сарай, куда мы, спотыкаясь, вошли вслед за Мосейном. За нами увязалось несколько животных.

Цементные стены усиливали и без того пробирающий до костей холод. Мое дыхание повисало в воздухе морозным облачком.

– Ты должна уклоняться от любых разговоров, Махтаб, – прошептала я. – Переводи только тогда, когда я тебя попрошу. Не подавай виду, что понимаешь. Притворись усталой и сонной. Эти люди ничего не должны о нас знать.

Обняв дочку, чтобы нам обеим было теплее, я оглядела сарай. На полу валялись длинные куски яркой, цветной материи, напоминавшие лоскутные одеяла без ватина. Вдоль стен лежали настоящие одеяла. Мужчины внесли керосиновую горелку, зажгли ее, придвинули к ней половики и жестом предложили нам сесть. Во время этих действий один из них споткнулся о горелку, расплескав немного керосина на половик. Я испугалась, как бы не случилось пожара.

Укутавшись в холодные, сырые одеяла, мы уселись как можно ближе к горелке. В такой мороз от маленькой горелки почти не было толку. Воздух наполнился запахом керосина. Я поерзала, пытаясь определить, как теплее – в сыром одеяле или без него. Мы ждали, что будет дальше.

– Я скоро вернусь, – пообещал Мосейн.

И мужчины ушли.

Вскоре в сарае появилась женщина, одетая в национальное курдское платье, разительно отличавшееся от бесцветной одежды тегеранок. На ней было множество разноцветных, ярких юбок до полу, плотно собранных на талии, так что бедра казались широченными. К спине был привязан годовалый малыш. Его большая голова и крупные черты лица были те же, что и у нашего хмурого водителя. Я догадалась, что это его сын.

Женщина была само движение. Несколько минут она чистила сабзи, потом вышла. В открытую дверь я видела, как она обрызгивает водой двор. Скоро она вернулась, подняла с пола половики и одеяла, свернула их и сложила в стопку, затем принялась мести пол веником из сухой травы, связанной тряпкой. В это время в сарай забрели несколько цыплят. Она прогнала их самодельной метлой и продолжала уборку.

Что же будет дальше? – думала я. Действительно ли Мосейн со своим напарником вернутся за нами? Что о нас знает эта женщина? Что она о нас думает? Она возилась по хозяйству, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Женщина ненадолго удалилась, затем вернулась с хлебом, сыром и чаем. Сыр был таким острым, что, несмотря на голод, мы с Махтаб не могли его есть. Мы выпили чаю и впихнули в себя как можно больше черствого хлеба.

Вечер тянулся в унылом молчании и бездействии. Мы с Махтаб дрожали от холода и страха, сознавая свою беззащитность. Отсюда было не выбраться – мы увязли неизвестно где, в такой глуши, где жизнь и нравы были до крайности примитивны. Эти люди могли сделать с нами все, что им заблагорассудится. Мы были полностью в их власти.

Мы ждали возвращения Мосейна несколько часов. Когда он появился, я вздохнула с облегчением. В его поведении и облике сквозило какое-то благородство. Естественно, что в моем беспомощном положении я тянулась к человеку, взявшему на себя роль защитника. Вдали от Амаля было тоскливо и страшно. Сначала та женщина в машине, которая меня было отпугнула, а потом словно прикрывала. Теперь Мосейн. Моя жизнь, как и жизнь Махтаб, была в его руках. Мне хотелось чувствовать себя с ним в безопасности. Я должна была чувствовать себя с ним в безопасности.

– Что у вас в сумке? – спросил он.

Я вытряхнула ее содержимое на холодный, каменный пол – раскраски Махтаб, наша запасная одежда, драгоценности, деньги, монеты для телефонных звонков Амалю, паспорта.

– Я это заберу, – сказал Мосейн.

Может, он просто вор? – пронеслось у меня в голове. Может, он нас грабит? Спорить было бессмысленно. На пальцах мне удалось объяснить ему, что я хочу оставить себе часы – «смотреть время». Все остальное я придвинула ему.

Мосейн рассортировал вещи.

– Завтра, – сказал он на фарси, – наденьте на себя все, что сможете. Остальное оставьте здесь.

Он повертел в руках два моих жемчужных ожерелья и жемчужный браслет, затем сунул их в карман.

Пытаясь ему угодить, я сгребла всю свою косметику и протянула ему.

– Отдайте это своей жене. Есть ли у него жена?

Он сложил в стопку деньги, паспорта и мое золотое ожерелье.

– На ночь оставьте это у себя, – сказал он. – Но, прежде чем мы двинемся в путь, я должен буду все это у вас взять.

– Хорошо, – быстро согласилась я.

Он посмотрел на книжку, которую Махтаб прихватила с собой. Это был учебник фарси. Когда он сунул его за пазуху, Махтаб расплакалась.

– Он мне нужен, – всхлипнула она.

– Я верну, – отозвался Мосейн.

С каждой минутой он становился все загадочнее. При всей его доброжелательности, смысл его слов и действий не оставлял нам выбора. Он улыбнулся нам с отеческой снисходительностью; его жемчуга оттягивали мои карманы.

– Я приду завтра, – сказал он. И вышел в темную, морозную ночь.

Вернулась женщина и тут же начала приготовления ко сну. Оказалось, что одеяла, которые она аккуратно свернула в углу, должны были служить постелью нам, ей, ее мрачному мужу и малышу.

Было поздно, и мы с Махтаб свернулись калачиком на одном из половиков, поближе к керосинке, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Наконец Махтаб забылась тяжелым, тревожным сном.

Уставшая, мучимая беспокойством, я лежала рядом с дочерью, дрожа от холода и голода. Я боялась, что Махмуди каким-то образом напал на наш след и пустился в погоню. Я боялась полиции, солдат, пасдара. Боялась завтрашнего дня и коварного перехода через границу. Каков-то он будет? Придется ли нам с Махтаб притворяться больными или ранеными в карете «Скорой помощи» Красного Креста?

Я боялась за отца. За маму. За Джо и Джона.

Незаметно мои страхи вогнали меня в полузабытье – я то погружалась в сон, то просыпалась.

К рассвету в сарае стало нестерпимо холодно. Махтаб непроизвольно вздрагивала во сне.

Женщина поднялась спозаранок и принесла нам чай, хлеб и очередную порцию прогорклого, несъедобного сыра. Мы пили чай и жевали черствый хлеб, когда вдруг женщина преподнесла нам сюрприз – семечки подсолнуха на жестяном блюде. Глаза Махтаб расширились от возбуждения. Мы были так голодны, что я не сомневалась – она набросится на семечки и съест их все разом. Вместо этого она аккуратно разделила их на две равные части.

– Мамочка, нельзя, чтобы мы все съели сегодня. Надо оставить немного на завтра. – Она указала на маленькую кучку. – На сейчас вот это. А остальные припасем на потом.

Я была удивлена ее рациональностью. Ее тоже тревожила шаткость нашего положения.

Женщина возилась во дворе, трудясь над маленькой, примитивной печуркой. Она готовила курицу, которую сама зарезала и выпотрошила. Как же мы были голодны!

Чудесный аромат куриного жаркого проникал в открытую дверь сарая; женщина вошла и принялась мыть сабзи.

Я присоединилась к ней, предвкушая наслаждение от горячей еды.

Курица была готова, тарелки расставлены на полу в сарае, и мы уже почти приступили к пиршеству, когда появился Мосейн.

– Живо! Живо! – велел он.

Женщина, вскочив на ноги, выбежала из сарая и вернулась с охапкой одежды. Она проворно обрядила меня в яркое курдское одеяние. Оно состояло из четырех платьев, первое из которых было с длинными рукавами шириной в три дюйма, свисавшими на два фута ниже запястья. Поверх этого платья она через голову натянула на меня остальные и оправила юбки. Последнее было из тяжелого бархата и парчи и являло собой яркое сочетание оранжевого, синего и розового цветов. Затем женщина аккуратно закатала свисавшую часть рукава, в результате чего на запястье образовался толстый манжет.

Она плотно обмотала мне голову длинным куском материи, оставив концы свободно болтаться сбоку. Я превратилась в курдянку.

Махтаб осталась в своем пальто.

Мосейн сообщил мне, что часть пути мы проедем верхом.

– Но у меня нет брюк, – сказала я.

Он исчез и вскоре появился с парой длинных, узких в бедрах мужских брюк. Я закатала рукава и попыталась натянуть штаны под многочисленными юбками. Я в них с трудом втиснулась – о том, чтобы застегнуть молнию, не могло быть и речи, – но это было лучше, чем ничего. Затем Мосейн дал нам с Махтаб по паре плотных шерстяных носков. Мы надели их в башмаки.

Теперь мы были готовы.

Мосейн потребовал у меня деньги, золотое ожерелье и паспорта – то есть все наши ценности, исключая часы. Однако сейчас было не время беспокоиться о безделушках, ничего не значивших в нынешних суровых обстоятельствах.

– Живо! Живо! – повторил Мосейн.

Следом за ним мы вышли из сарая, так и не притронувшись к горячей еде, и забрались в голубой пикап. За рулем, как и прежде, сидел второй человек. Пикап выехал из ворот и покатил вниз от деревушки все по той же проселочной дороге, а потом по большаку с черным покрытием.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – повторял Мосейн. С трудом изъясняясь на фарси и время от времени сбиваясь на курдский диалект или на турецкий язык, он изложил нам план действий. Сначала мы поедем на этом пикапе, потом пересядем в грузовик и наконец – в красную машину.

О деталях он ничего толком сказать не мог. Я надеялась, что они отработаны лучше, чем в изложении Мосейна.

Что касается Мосейна, то я по-прежнему пребывала в замешательстве. Его поведение внушало мне некоторые опасения. У него находились мои деньги и драгоценности. О паспортах я беспокоилась меньше всего, так как без виз в них не было никакого проку. Если б только нам удалось добраться до американского посольства в Анкаре, то мы бы наверняка получили новые паспорта. А вот деньги? И драгоценности? Меня волновала не столько их стоимость, сколько намерения Мосейна.

С другой стороны, он был заботлив и добр. Он по-прежнему оставался движущей силой побега, моей единственной надеждой на спасение, и мне ужасно хотелось воспринимать его как защитника и наставника. Пойдет ли он с нами до конца?

– Я никогда и ни с кем не пересекал границу, – сказал он на фарси. – Но ты моя сестра. И тебя я переведу.

Почему-то мне вдруг стало легче.

Спустя немного мы увидели грузовичок, двигавшийся нам навстречу. Поравнявшись друг с другом, оба водителя резко затормозили.

– Живо! – приказал Мосейн.

Мы с Махтаб ступили на дорогу. Я обернулась, ожидая, что Мосейн последует за нами.

– Отдашь это человеку в другой машине, – сказал он, сунув мне паспорта.

Затем его лицо пронеслось мимо – водитель голубого пикапа нажал на газ. Голубой пикап исчез, а с ним и Мосейн.

Что ж, он нас бросил, решила я. Больше мы его никогда не увидим.

Другая машина развернулась и остановилась рядом с нами. Мы сели в кабину. Водитель, не теряя ни минуты, помчался по извилистой дороге, поднимавшейся в горы.

Это был открытый грузовичок типа джипа. В кабине находилось двое мужчин, и я отдала наши паспорта тому, что сидел в центре. Он взял их у меня с опаской, словно они вот-вот воспламенятся. Никто не хотел себе лишних неприятностей.

Проехав короткий отрезок пути, грузовичок остановился, и человек в центре жестом велел нам перелезть в кузов – открытый и незащищенный. Я понятия не имела, зачем это нужно, однако подчинилась.

Мы тут же двинулись дальше с немыслимой скоростью.

Накануне ночью, в бетонном сарае, мне казалось, что замерзнуть сильнее уже невозможно. Я ошибалась. Мы с Махтаб тесно жались друг к дружке в открытом кузове. Ледяной ветер пронизывал нас насквозь, но Махтаб не жаловалась.

Мы уносились все дальше по извилистой дороге, змейкой уходившей ввысь.

Сколько мы так выдержим? – думала я.

Водитель свернул с большака и поехал по бездорожью – каменистой, бугристой местности, явно не предназначенной для автомобиля. Проехав с полмили, он остановился и позвал нас обратно в кабину.

Мы продолжили путь, самостоятельно прокладываемый нашим четырехколесным транспортным средством. Время от времени нам попадались то хижины, то стадо тощих овец.

Человек в центре вдруг указал на одну из вершин. Я подняла голову и вдалеке разглядела одинокий профиль мужчины, стоявшего на горе с винтовкой наперевес, – караульный. Человек в центре покачал головой и что-то пробормотал. По мере продвижения вперед он указывал на других часовых, охранявших горы.

И вдруг резкое «бах!», которое ни с чем не спутаешь, – тишину дикой местности прорезал ружейный выстрел. За ним грянул второй, эхом прокатившийся по горам.

Водитель резко затормозил. И он, и сопровождающий позеленели от страха, отчего мне стало и вовсе не по себе. Махтаб тесно жалась ко мне. Солдат, на ружье которого был взведен курок, бежал к нам; мы сидели в напряженном молчании. На нем была форма цвета хаки, стянутая на поясе. Мне в руку сунули паспорта. Не зная, что с ними делать, я спрятала их в сапог и, крепко обняв Махтаб, стала ждать.

– Не смотри на него, – шепнула я Махтаб. – И ничего не говори.

Солдат осторожно приблизился к окну грузовика, наставив дуло на водителя. Я замерла от страха.

Он что-то сказал на незнакомом мне языке. Пока мужчины энергично объяснялись, я старалась на них не смотреть. Оба повысили голос. Солдат заговорил злобным, оскорбительным тоном. Махтаб сжала мне руку. От страха я чуть дышала.

Наконец – мне показалось, что прошла целая вечность, – солдат отступил назад. Водитель и его спутник обменялись взглядами и вздохнули с нескрываемым облегчением. Видимо, солдат поверил в рассказанную водителем легенду.

Мы снова тронулись в путь по бездорожью, подскакивая на ухабах до тех пор, пока не добрались до скоростного шоссе. Мимо нас в обоих направлениях мчались военные машины. Вдали мы завидели контрольно-пропускной пункт; не доезжая до него, водитель притормозил у обочины и жестом велел нам вылезать. Наш спутник тоже вышел из джипа и повел нас за собой. Значит, надо было обойти контрольно-пропускной пункт.

Проводник вывел нас в открытое поле – горное плато, покрытое снегом, льдом и смерзшейся грязью. С контрольно-пропускного пункта оно прекрасно просматривалось. Я ощущала себя мишенью в карнавальном тире. За несколько минут мы пересекли поле и вышли на другое оживленное шоссе.

Я предположила, что здесь нас должен подобрать либо джип, либо красная машина, о которой говорил Мосейн. Но вместо того, чтобы ждать у обочины, проводник повел нас краем шоссе. Мы шагали за ним – замерзшие, измученные, сбитые с толку.

Мы шли и шли – причем по ходу движения транспорта, что было опасно, – то вверх, то вниз по холмам, с равномерной скоростью, не замедляя шаг даже тогда, когда мимо с ревом проносились огромные военные грузовики. Иногда мы поскальзывались на заледеневшей грязи, но и это было не помехой. Махтаб ни разу не пожаловалась.

Так продолжалось примерно с час, пока наконец наш провожатый не увидел пятачок утоптанного снега перед почти отвесным холмом. Он жестом предложил нам присесть отдохнуть. С помощью нескольких слов на фарси, подкрепляемых жестами, он велел нам дожидаться его здесь. И быстро удалился. Мы с Махтаб сидели на снегу, полностью предоставленные сами себе, провожая глазами человека, который исчез за гребнем длинного обледенелого холма.

С какой стати ему возвращаться? – думала я. Здесь противно. Амаль заплатил им всем вперед. В нас только что стреляли. Спрашивается, зачем ему возвращаться?

Не знаю, сколько времени мы там просидели – в ожидании, недоумении, тревоге и молитвах.

Я боялась, что кто-нибудь остановится и попытается выяснить, в чем дело, или… предложит помочь. Что тогда?

Мимо проехал джип, за рулем которого сидел тот, кто отговорился от солдата. Он в упор на нас посмотрел, но сделал вид, что не узнает.

Тот человек не вернется, твердила я себе. Сколько нам еще вот так сидеть и ждать? Куда теперь податься?

Махтаб молчала. На ее личике было более решительное выражение, чем раньше. Она направлялась домой в Америку.

Человек не вернется. Теперь я в этом уже не сомневалась. Дождемся темноты. А там надо будет что-то предпринять. Но что? Самостоятельно продолжить путь, пройти через горы и попасть в Турцию? Может, стоит отыскать контрольно-пропускной пункт и отдать на поруганье наши мечты, а возможно, и самих себя? А что, если мы просто замерзнем среди ночи и погибнем, обнявшись, где-нибудь у шоссе?

Человек не вернется.

Я вспомнила историю, давным-давно рассказанную мне Хэлен, – об иранке с дочерью, которых вот так же бросили. Девочка умерла. Мать еле выжила, но в результате выпавшего на ее долю испытания потеряла все зубы. У меня из головы не шел образ этой многострадальной женщины.

Парализованная холодом и паникой, я не заметила приближения красной машины. Я обратила на нее внимание лишь тогда, когда она, притормозив, съехала на обочину.

Человек вернулся! Он быстро помог нам влезть в машину и велел водителю ехать.

Минут через пятнадцать мы остановились перед домом, стоявшим чуть поодаль от шоссе. Это был квадратный белый цементный дом с плоской крышей. Подъездная дорога, огибая его, вела во двор, где лаяла грязная дворняжка и бегали по снегу полуголые, босоногие дети.

Всюду сушилось белье – замерзшими, причудливыми фигурами оно свешивалось с древесных суков, болталось на столбах и в оконных рамах.

Женщины и дети, сгрудившись, рассматривали нас. Женщины были хмурые, некрасивые, с огромными носами. Очень высокие, в своих курдских костюмах они казались необъятными, этот эффект усиливался за счет огромных турнюров, превосходивших размерами мои. Они глядели на нас с подозрением, уперев руки в бока. – Живо! – сказал «человек, который вернулся». Он обвел нас вокруг дома, и через черный ход мы вошли в прихожую. Тут несколько женщин жестом велели нам разуться. Усталость и страх брали свое. Я вдруг утратила ощущение реальности.