Текст книги "Только с дочерью"

Автор книги: Бетти Махмуди

Соавторы: Уильям Хоффер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Наступил вечер. Над Тегераном сгустились сумерки. Сидя на полу в холле, я пыталась убить время чтением.

Вдруг погас свет. Впервые за несколько недель раздался жуткий вой сирен воздушной тревоги, который еще сильнее бередил мой и без того воспаленный мозг.

Махтаб! – подумала я. Бедняжка Махтаб, как она испугается. В отчаянии я бросилась к двери, но, разумеется, она была заперта, и я не могла спуститься со второго этажа. Забыв о себе, я в агонии металась по комнате. В памяти всплыли слова из письма Джона: «Пожалуйста, береги Махтаб и не отпускай ее от себя». Я плакала о своей дочери – то были слезы глубокого горя, самые горькие и самые тяжелые слезы, которые я когда-либо проливала, пролью и вообще способна пролить.

На улице выли сирены и грохотали залпы противовоздушных орудий. Я слышала рев моторов нескольких самолетов и дальние взрывы бомб. Я снова и снова молилась за Махтаб.

Налет прекратился всего через несколько минут; это был самый короткий налет из всех. Тем не менее я никак не могла унять дрожь. Одна, в темном доме, в темном городе, во тьме отчаяния, я лежала и плакала.

Примерно через полчаса я услышала, как кто-то отпирает входную дверь. С лестницы донеслась тяжелая поступь Махмуди, и я устремилась ему навстречу, чтобы умолять хоть об одном словечке о Махтаб. Дверь распахнулась – он стоял на пороге, его силуэт едва прорисовывался в слабом свете фонарика на фоне темных, ночных теней.

Он что-то держал в руках, какой-то большой, тяжелый сверток. Я приблизилась, желая разглядеть, что это.

И вдруг у меня перехватило дыхание. Это была Махтаб! Завернутая в одеяло, она прильнула к нему, не проявляя абсолютно никаких эмоций. Ее безучастное лицо поражало своей мертвенной бледностью даже в темноте.

17

– Спасибо тебе, Господи, спасибо, – прошептала я.

Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о насре и о просительной молитве, которую я вознесла в тот день. Бог услышал меня.

Мне было одновременно и радостно, и страшно. Моя малютка казалась такой печальной, такой несчастной, такой больной.

Я обняла мужа и дочь.

– Я люблю тебя, спасибо за то, что принес ее домой, – вымолвила я, чувствуя всю нелепость этого признания.

Махмуди был источником всех моих мучений, но я испытывала такую благодарность за Махтаб, что произнесла эти абсурдные слова почти искренне.

– Видимо, налет был гласом Божиим, – сказал Махмуди. – Нам нельзя разлучаться. В тяжелые минуты мы должны быть вместе. Я за тебя ужасно беспокоился. Больше не будем расставаться.

Лобик Махтаб был покрыт испариной, у нее был жар. Махмуди передал мне ее с рук на руки. Какое счастье, что я снова могла обнять дочь.

Пока я несла ее в спальню – Махмуди шел следом, – она не проронила ни слова. Я подоткнула под нее одеяло, намочила холодной водой кусок материи и протерла ей лоб. Она была в сознании, просто держалась настороже, явно боясь заговорить со мной в присутствии Махмуди.

– Она ела? – спросила я.

– Да, – заверил он.

Но ее тельце свидетельствовало об обратном. Она очень похудела.

Всю ночь Махмуди от нас не отходил. Махтаб была очень слаба и молчалива, однако моя забота принесла ей некоторое облегчение. Все втроем мы улеглись на кровать, уложив Махтаб посередине. Она чутко спала, часто просыпаясь от болей в желудке и приступов поноса. Всю ночь я не выпускала ее из объятий, время от времени забываясь коротким тяжелым сном. Я боялась задать Махмуди главный вопрос: что же будет теперь?

Утром, собираясь на работу, Махмуди сказал мне – доброжелательно, но уже без той нежности, что слышалась в его голосе ночью:

– Собери Махтаб.

– Пожалуйста, не уноси ее.

– Нет. С тобой я ее не оставлю.

В этот жуткий момент я не решилась ему возражать. Я была всецело во власти Махмуди и не могла подвергать себя риску вновь оказаться в изоляции. Махтаб, по-прежнему не говоря ни слова, позволила ему оторвать себя от матери, которая боялась умереть от разрыва сердца.

Со всеми нами происходило нечто очень странное. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в едва заметных переменах в нашем поведении, но интуитивно я чувствовала – мы вступаем в новую фазу совместного существования.

Махмуди был подавлен, задумчив и менее агрессивен. Внешне он, казалось, успокоился и был в состоянии владеть собой. Однако в его глазах читалось усиливавшееся беспокойство. Он был озабочен проблемой денег.

– В больнице мне по-прежнему не платят, – жаловался он. – Я работаю даром.

– Это абсурд, – отвечала я. – В это трудно поверить. Где же ты берешь деньги?

– Мы живем в долг, я постоянно занимаю деньги у Маммаля.

И все же я ему не верила. Он просто хочет убедить меня в том, что не может изменить наши жилищные условия, думала я.

Однако по какой-то таинственной причине Махмуди постепенно смягчался. Он стал приводить Махтаб домой чуть ли не каждый вечер, за исключением тех, когда его вызывали в больницу. Через неделю-другую он начал оставлять Махтаб со мной на день, запирая за собой входную дверь на два замка – звук засова усиливал ощущение оторванности от мира.

Однажды утром он, как обычно, собрался на работу, и я ждала, когда раздастся знакомый звук задвигаемого засова, но ничего не услышала. До меня донеслись лишь удаляющиеся шаги Махмуди. Я подбежала к окну спальни и увидела, как он шагает по переулку.

Он что, забыл нас запереть? Или решил устроить нам испытание?

Я остановилась на последнем предположении. Мы с Махтаб ни шагу не сделали из квартиры; через несколько часов он вернулся в гораздо лучшем расположении духа. Теперь я не сомневалась – это была проверка. Он наблюдал за домом – или кого-нибудь для этого нанял, – и мы доказали свою благонадежность.

Махмуди все чаще и охотнее говорил о нас как о едином целом, пытаясь создать из своей семьи щит, за которым можно было бы укрыться от житейских невзгод. Дни слагались в недели, и во мне крепла уверенность, что он полностью возвратит мне Махтаб.

Махтаб тоже изменилась. Сначала она не желала рассказывать мне о подробностях своего пребывания у родственников.

– Ты плакала? – спрашивала я. – Просила папу отвести тебя обратно?

– Нет, – отвечала она тихим, испуганным голосом. – Не просила. И не плакала. Я ни с кем не разговаривала. Не играла. И вообще ничего не делала.

Лишь после многих попыток мне удалось ее разговорить, снять с нее напряжение, не оставлявшее ее даже со мной. Наконец я узнала, что она подвергалась многочисленным допросам, в чем особенно усердствовала Малук, жена племянника Махмуди. Малук выясняла, не водила ли мама ее в посольство и не пыталась ли мама бежать из страны. Но Махтаб на все вопросы отвечала односложным «нет».

– Я хотела оттуда убежать, мамочка, – сказала Махтаб так, словно я рассержусь на нее за то, что ей это не удалось. – Я знала дорогу от дома Малук. Иногда, когда Малук брала меня с собой за покупками, я хотела убежать от нее и вернуться к тебе.

Слава Богу, что она этого не сделала. Было страшно представлять ее одну на многолюдных улицах Тегерана, с их хаотичным движением, беспечными водителями и бессердечными, злобными и подозрительными полицейскими.

Конечно же, она не сбежала. И вообще ничего не предприняла. В этом-то и заключалась происшедшая с ней перемена. Махтаб поневоле постепенно ассимилировалась. Она покорилась. Боль и страх были для нее непосильным испытанием. Она была несчастной, больной, подавленной и… сломленной.

Эти два изменившихся человека вызвали перемены и в третьем – во мне. Долгие дни взаперти – я по-прежнему оставалась узницей в квартире Маммаля – способствовали размышлениям. Я облекала свои мысли в логические формулировки, анализируя и планируя свои действия тщательнее, чем когда бы то ни было. Факт был налицо – я никогда не смогу принять жизнь в Иране. Кроме того, я была твердо убеждена, что ни при каких обстоятельствах нельзя полагаться на внешнее спокойствие тронувшегося умом Махмуди. Сейчас он вел себя ровнее, разумнее, менее агрессивно, но все это до поры до времени. То было лишь затишье перед новой бурей.

Какая линия поведения была для меня оптимальной? Не вдаваясь в подробности – предугадать их я все равно не могла, – я пришла к некоторым общим выводам. Отныне я видоизменю и удвою свои усилия, направленные на то, чтобы выбраться из Ирана и вернуться в Америку вместе с Махтаб, однако теперь это будет иная, более тонкая тактика. Мне придется многое скрывать от дочери. Допросы, учиненные Малук, меня глубоко встревожили. Я не имела права обременять Махтаб излишней информацией, тем самым подвергая ее опасности. Я больше не должна заговаривать с ней о возвращении в Америку. Это решение далось мне нелегко, но оно носило временный характер. Я разделю с Махтаб любое радостное известие, как только оно появится. В глубине души я знала, что Махтаб желает подобного известия всем сердцем, так же как и я. Я не стану вселять в нее надежду. Не скажу ей ни слова до тех пор, пока мы не окажемся на пути в Америку, хотя я по-прежнему понятия не имела, как это осуществить.

Итак, в то время как Махмуди начал искать в жене и дочери духовную опору, мы – каждая по-своему – спрятались в свои панцири.

Между нами воцарился хрупкий мир; это было странное сосуществование – внешне оно казалось легче, спокойнее, безопаснее, внутренне было исполнено предельного напряжения. Наша повседневная жизнь улучшилась, однако подводные камни стали более устрашающими и зловещими, чем когда-либо.

Маммаль и Нассерин по-прежнему жили у родственников, однако Реза и Ассий вернулись в свою квартиру. Мы с Ассий возобновили нашу осторожную дружбу.

В тот год шестнадцатый день персидского месяца ордибехешта пришелся на 6 мая, это был день рождения двенадцатого имама – имама Мехди. Он исчез несколько веков назад, и шииты верят, что в последний день Страшного суда он вместе с Иисусом совершит второе пришествие. В день его рождения принято обращаться к нему с просьбами.

Ассий пригласила меня в дом к какой-то старушке, у которой подходил к концу сороковой год насра. Ее сделка с Богом заключалась в следующем: за исцеление дочери от практически безнадежной болезни она обязалась устраивать ежегодные празднования дня рождения имама Мехди.

Ассий сказала, что там соберется около двухсот женщин; мне вовсе не хотелось целый день слушать плач и молитвы, и я отказалась.

– Нет, я не пойду, – ответила я.

– Пожалуйста, пойдем, – настаивала Ассий. – Всякий, у кого есть заветное желание, платит деньги женщине, чтице Корана, и она за того молится. Меньше чем через год, до следующего дня рождения Имама Мехди, твое желание исполнится. Разве у тебя нет заветного желания? – Она тепло и искренне мне улыбнулась.

Она отгадала мое желание!

– Хорошо, – отозвалась я. – Если Махмуди меня отпустит.

К моему удивлению, он не возражал. Там должны были собраться чуть ли не все его родственницы, а Ассий присмотрит за мной и Махтаб. Кроме того, он хотел, чтобы я принимала участие в праздничных священнодействиях.

В назначенное утро дом наполнился людьми. Мужчины толпились у Резы, в то время как десятки женщин втискивались в машины, чтобы отправиться на празднование великого события в дом старушки, находившийся около аэропорта, примерно в часе езды от нас.

Этот день явился для меня полнейшей неожиданностью. В доме было полно женщин – без покрывал, все они были нарядно одеты – в яркие вечерние туалеты с глубокими вырезами на груди, у одних платья были расшиты блестками, у других – полностью обнажены плечи, некоторые надели брючные костюмы в обтяжку. Каждая постаралась причесаться и наложить на лицо яркую косметику. Золотые украшения так и сверкали. Из нескольких стереоколонок неслась громкая музыка бандери – барабаны и цимбалы. В гостиной яблоку негде было упасть: всюду танцевали женщины – руки над головой, бедра чувственно покачиваются. Ни на одной из них не было покрывала.

Ассий сдернула с себя чадру, и оказалось, что она в бирюзовом платье с вызывающим вырезом и увешана золотыми украшениями.

На Нассерин был темно-синий костюм, расшитый красным узором.

Здесь же присутствовали Зухра и Фереште, но почему-то без своей мамаши Амех Бозорг.

– Ей нездоровится, – объяснили они.

И немудрено, если учесть, что это за праздник. Амех Бозорг не любила чужой радости, вот и занемогла.

Вскоре началось веселье – группа женщин исполняла нечто похожее на танец живота. Некоторые пели. Вскоре к танцующим присоединились остальные в своих ярких одеждах.

Женщины по одной приближались к чтице Корана, сидевшей в углу, та объявляла желание каждой из них в микрофон, после чего нараспев читала молитву.

Фереште хотела хорошо сдать экзамены.

Зухра – мужа.

Ассий – чтобы Мехди смог ходить. Нассерин не хотела ничего.

Бурный праздник был в самом разгаре, когда Ассий обратилась ко мне:

– Разве у тебя нет желания?

– Есть, но я не знаю, как его загадать. Ассий сунула мне немного денег.

– Просто подойди к той женщине и отдай ей деньги, – сказала она. – Затем сядь рядом, и она за тебя помолится. Оглашать желание необязательно. Но когда она будет молиться, ты должна полностью на нем сосредоточиться.

Взяв Махтаб за руку, я направилась к святой. Вручив ей деньги, я молча села на пол возле нее.

Она накинула мне на голову кусок черной шелковистой материи и стала читать молитву.

Какая же я дура! – думала я. Конечно же, из этого ничего не выйдет. А вдруг выйдет? Надо испробовать любую возможность. И я сосредоточилась на своем желании: я хочу, чтобы мы с Махтаб вернулись в Америку.

Ритуал занял всего лишь несколько минут. Когда я направлялась обратно к Ассий, мне пришло в голову, что у меня могут возникнуть неприятности. Здесь были не только Ассий, Нассерин, Зухра и Фереште, но и множество других «племянниц» Махмуди, каждая из которых может – и наверняка не преминет – наябедничать Махмуди, что я загадала желание. И он призовет меня к ответу.

Я решила, что сразу по возвращении домой должна заморочить ему голову, упреждая всех остальных.

– Сегодня я загадала желание, – объявила я ему. – Попросила имама Мехди выполнить мою просьбу.

– Какую же? – подозрительно спросил он.

– Я попросила, чтобы мы втроем снова стали счастливой семьей.

Махмуди постепенно ослаблял бдительность: теперь, спустя почти месяц с тех пор, как он впервые принес мне на ночь Махтаб, мы снова жили почти семейной жизнью. Несколько дней в неделю он оставлял Махтаб со мной. Иногда он выпускал нас из дома одних, иногда – ревностно за нами следил. Это было странное, полумонастырское существование.

Выжидание давалось мне неимоверным трудом, но другого выхода не было. Теперь я играла в свою отчаянную игру не только с Махмуди, но и с Махтаб. Я усердно возносила молитвы Аллаху, и Махтаб следовала моему примеру. Постепенно Махмуди заглатывал эту наживку, ибо хотел верить, что впереди маячит нормальная жизнь. Тут надо мной нависла новая страшная опасность. Возобновив семейную жизнь, я должна была притворяться любящей женой. А что, если я забеременею? Я не хотела усложнять свои проблемы рождением нового человека в этой безумной стране. Я не хотела носить под сердцем ребенка того, кого ненавидела. Беременность могла накрепко привязать меня к Ирану.

Девятого июня мне исполнялось сорок лет. Я старалась об этом не думать. В тот вечер Махмуди вызвали в больницу, и он потребовал, чтобы мы с Махтаб спустились вниз, под надзор Ассий. Я пыталась возражать, но тщетно. Таким образом, в вечер моего юбилея мы с Махтаб, сметая кучи тараканов, сгрудившихся у лужиц, оставленных Мехди, расчистили пространство на полу у Ассий, расстелили одеяла и попытались уснуть.

Среди ночи зазвонил телефон. Ассий подняла трубку, и я услышала, как она повторяет:

– На, на.

– Это мои родные, – сказала я. – Я хочу с ними поговорить. У меня сегодня день рождения. – Я выхватила у нее трубку – подобной дерзости я давно себе не позволяла – и услышала голос моей сестры Кэролин.

Она сообщила мне последние новости о папином состоянии – оно было стабильным – и подробно рассказала о работе Джо на конвейере на «Ай-Ти-Ти Хэнкок» в Эсли, там же, где когда-то работала я. Мои глаза наполнились слезами, и застрявший в горле комок мешал говорить.

– Передай ему, что я его люблю, – это было все, что я смогла из себя выдавить. – И Джону передай… что я его тоже… люблю.

Махмуди вернулся из больницы только на следующий вечер. Он принес мне в подарок небольшой букет маргариток и хризантем. Поблагодарив, я тут же, желая опередить Резу и Ассий, выложила ему, что мне звонила Кэролин. К моему облегчению, он отнесся к этому известию скорее равнодушно, чем с раздражением.

Однажды Махмуди повел нас в гости – к пожилым мужу и жене, которые приходились Махмуди какими-то родственниками; надо было пройти пешком несколько кварталов по летнему солнцу. С ними жил их сын Мортезе, ровесник Махмуди. Некоторое время тому назад он потерял жену, и родители помогали ему воспитывать дочь Элхам, которая была на несколько лет старше Махтаб. Эта милая, красивая девочка была замкнутой и одинокой – отец и дед с бабушкой ею практически не занимались.

В самом начале разговора из слов Мортезе мне стало ясно: родственники настаивали на том, чтобы Махмуди предоставил мне большую свободу.

– Мы так рады тебя видеть, – сказал мне Мортезе. – Последнее время ты ни у кого не появлялась. Мы были в недоумении и беспокоились, все ли с тобой в порядке.

– Как видите, она прекрасно себя чувствует, – откликнулся явно смущенный Махмуди.

Мортезе работал в правительственном учреждении, контролировавшем телексную связь с заграницей. Он занимал важную должность – со всеми вытекающими отсюда привилегиями. В разговоре с нами он упомянул о том, что собирается свозить Элхам на каникулы в Швейцарию, а возможно, и в Англию.

– Было бы хорошо, если бы до отъезда она немного позанималась английским, – заключил он.

– О, я с удовольствием буду с ней заниматься, – предложила я.

– Прекрасная мысль, – согласился Махмуди. – Вы можете приводить ее к нам домой по утрам. И пока я на работе, Бетти будет ее обучать.

Позже, по пути домой, Махмуди признался, что очень доволен. Элхам была славной девочкой, воспитанной гораздо лучше, чем большинство иранских детей, и Махмуди хотел ей помочь. Он испытывал к ней особую нежность – ведь она потеряла мать и осталась сиротой, как и он в детстве. Более того, он был рад, что для меня нашлось занятие.

– Я хочу, чтобы ты была здесь счастлива, – сказал он.

– Я и сама этого хочу, – солгала я.

Уроки английского языка, которые я давала Элхам, как оказалось, тоже были ниспосланы мне Богом. Махмуди больше не уводил Махтаб к Малук, Махтаб нужна была нам с Элхам как переводчица, а когда занятия заканчивались, девочки весело играли.

Реза с Ассий собирались совершить паломничество в святую мечеть в Мешхеде, куда за чудодейственным исцелением когда-то ездила Амех Бозорг. Еще до рождения Мехди Реза и Ассий заключили наср, дав обещание совершить паломничество, если Аллах пошлет им сына. То, что Мехди был инвалидом и умственно отсталым, не имело значения – они должны были исполнить данный обет. Когда они предложили нам поехать с ними, я уговорила Махмуди согласиться.

Мешхед расположен у северо-восточной границы Ирана, и мы должны были лететь туда самолетом. А в последнее время то и дело происходили угоны самолетов, значит, существовала пусть и минимальная, но все же реальная возможность, что наш самолет неожиданно приземлится в Багдаде.

Кроме того, эта поездка, скорее всего, успокоила бы Махмуди. Мое желание присоединиться к паломникам служило несомненным доказательством того, что я все сильнее проникаюсь духом его страны.

Но мое рвение имело и другие, гораздо более глубокие мотивы. Я и вправду хотела совершить паломничество. Ассий сказала мне, что если надлежащим образом проделать все ритуалы у мешхедской гробницы, то тебе будет даровано исполнение трех желаний. Мне было довольно одного, и я изо всех сил старалась поверить в чудесную силу Мешхеда.

– Некоторые приводят туда больных или бесноватых, привязывают их веревками к гробнице и ждут чуда, – серьезно сказала мне Ассий. – Со многими оно происходит.

Я уже сама не понимала, что принимала, а что отвергала в религии Махмуди. Я знала только одно – мною двигало отчаяние.

Махмуди охотно согласился принять участие в паломничестве. У него тоже были свои желания.

До Мешхеда мы долетели быстро, и из аэропорта Махмуди заторопился на такси, чтобы ехать в гостиницу. Они с Резой забронировали номера в самом лучшем городском отеле.

– Что это такое? – пробормотал Махмуди, когда мы вошли в нашу холодную, сырую комнату.

Кровать была в буграх. Облезлый кусок материи на окне служил занавесью. В серой штукатурке стен, к которым десятки лет не прикасалась кисть маляра, зияли щели. Ковер был до того грязный, что мы не решились ступить на него босиком. А из туалета омерзительно несло.

«Люкс» Резы и Ассий, соседствовавший с нашим, был не лучше. Мы решили сразу же отправиться к гробнице – отчасти из религиозного рвения, отчасти чтобы побыстрее убраться из отеля.

Мы с Ассий облачились в аббах, взятый напрокат для такого случая. Это арабское покрывало типа чадры, но только с эластичной тесемкой, которая удерживает его на голове. Мне, не привыкшей к чадре, справиться с аббахом было гораздо проще.

Все вместе мы пошли к мечети, расположенной примерно в пяти кварталах от гостиницы; на улицах было полно торговцев, наперебой расхваливавших свой товар – четки и молитвенные камни. Иные продавали красивое шитье и драгоценности, сработанные из бирюзы. Повсюду из громкоговорителей неслись молитвы.

Мечеть, украшенная фантастическими куполами и минаретом, была самой грандиозной из всех, что я когда-либо видела. Протиснувшись сквозь толпу правоверных, мы остановились у бассейна перед входом, чтобы совершить омовение перед молитвой. Затем гид провел нас через большой двор и показал различные помещения, где полы были устланы изысканнейшими персидскими коврами, а на стенах висели гигантские зеркала, обрамленные серебром и золотом. Источником света служили хрустальные люстры колоссальных размеров; отражавшийся в зеркалах свет слепил глаза.

По мере приближения к хараму мужчины и женщины разделились. Мы с Ассий, волоча за собой Мариам и Махтаб, пытались пробраться к гробнице сквозь толпу самозабвенно кающихся грешников, так как следовало просить у Бога исполнения желаний, коснувшись гробницы, но всякий раз нас грубо отталкивали. Наконец мы отошли и стали молиться.

Через некоторое время Ассий решила попробовать еще раз. С Мариам на руках она вклинилась в толпу паломников. Благодаря своему упорству она таки пробилась к хараму и, подняв Мариам над головами, поднесла ее к гробнице, которой та коснулась.

Узнав об этом, Махмуди разозлился на меня за то, что я не предоставила ту же возможность Махтаб.

– Завтра сведешь туда Махтаб, – велел он Ассий.

В религиозном экстазе прошло три дня. Мне все же удалось протиснуться к хараму, и, коснувшись гробницы, я горячо молила Аллаха, чтобы он исполнил мое единственное желание – вернул нас с Махтаб в Америку до папиной кончины.

Паломничество произвело на меня большое впечатление, по-настоящему приблизив меня к религии Махмуди. Возможно, причиной тому было мое отчаяние в сочетании с гипнотическим воздействием атмосферы мечети. Как бы то ни было, я поверила в силу харама. Наступил четвертый, и последний, день нашего пребывания в Мешхеде, и я решила повторить священный ритуал, всецело отдавшись своему религиозному чувству.

– Я хочу пойти к хараму одна, – сказала я Махмуди.

Он ни о чем не стал меня спрашивать. Моя набожность не вызывала сомнений. Он слегка улыбнулся в знак одобрения происшедшей со мной метаморфозы.

Спозаранок, когда все остальные только просыпались, я вышла из гостиницы и отправилась вознести свою последнюю и самую страстную молитву. Войдя в мечеть, я с радостью увидела, что опередила большинство паломников. Я легко прошла к хараму, сунула какому-то человеку в тюрбане несколько риалов – он согласился помолиться за исполнение моего не высказанного вслух желания – и долго, погрузившись в глубокий транс, сидела около гробницы. Вновь и вновь я обращала к Аллаху свою мольбу и вдруг почувствовала, как на меня снизошло странное чувство успокоения. Каким-то таинственным образом я поняла, что Аллах-Бог исполнит мое желание. Вскоре.

Кусочки головоломки начали складываться в единое целое у меня в голове.

Однажды Махмуди привел нас к Амех Бозорг, но не потрудился переодеться в традиционную пижаму для гостей. Он остался в костюме, и через несколько минут между ним и его сестрой завязалась резкая перепалка. Они перешли на диалект своего детства – шуштари, поэтому ни я, ни Махтаб не понимали ни слова, но догадались, что это было продолжением какого-то давнего спора.

– Мне надо уйти по делу, – вдруг сказал мне Махмуди. – Вы с Махтаб останетесь здесь.

Он тут же ушел вместе с Маджидом.

Я не хотела возвращаться в дом, полный мрачных воспоминаний, и тем более – оставаться наедине с кем бы то ни было из его обитателей. Мы с Махтаб вышли на задний дворик к бассейну, чтобы погреться на солнышке, подальше от домочадцев.

К моему ужасу, Амех Бозорг последовала за нами.

– Ази зам, – мягко проговорила она. «Милочка». Амех Бозорг назвала меня милочкой!

Она обвила меня своими длинными, костлявыми руками.

– Ази зам, – повторяла она.

Она заговорила на фарси, подбирая доступные мне и Махтаб, простые слова.

– Мне тебя очень, очень жаль, милочка. – Обхватив руками голову, она воскликнула: – О Боже! – Затем сказала: – Иди к телефону. Позвони родным.

Наверняка это была ловушка.

– Нет, – ответила я. Мои следующие слова перевела Махтаб: – Махмуди запрещает мне звонить. А без его разрешения я не могу.

– Пойди же, позвони своим, – твердила Амех Бозорг.

– Папа рассердится, – сказала Махтаб.

Амех Бозорг участливо на нас посмотрела. Я же пыталась вглядеться в ее глаза и в выражение лица, что было довольно трудно, так как его скрывала чадра. Что происходит? – недоумевала я. Неужели Махмуди подстроил мне ловушку, чтобы проверить, не ослушаюсь ли я его? Или что-то изменилось, а я и не догадываюсь?

– Папа не рассердится, – обратилась к Махтаб Амех Бозорг, – потому что мы ему не скажем.

Я продолжала отказываться, во мне нарастали беспокойство и растерянность, я припомнила все прошлые фокусы Амех Бозорг, в частности Кум, когда она велела мне сидеть, а потом обвинила в том, что я отказалась поклониться гробнице святого исламского мученика.

Амех Бозорг ненадолго исчезла и вскоре вернулась с дочерьми, Зухрой и Фереште, которые заговорили с нами по-английски.

– Пойди позвони своим, – сказала Зухра. – Мы правда хотим, чтобы ты с ними наконец поговорила. Можешь звонить, кому хочешь. И говорить, сколько захочешь. Мы ему не скажем.

Это «ему», относившееся к Махмуди, было произнесено с оттенком неприязни.

Что явилось для меня самым убедительным аргументом. В тот момент возможность услышать голоса родных, сколь бы краткой ни была эта горько-сладостная минута, перевесила опасность навлечь на себя гнев Махмуди.

И я позвонила, со слезами выплеснув в трубку все свое горе и любовь. Мои тоже плакали, папа признался, что его состояние ухудшается день ото дня, он страдает от мучительных болей, и врачи предлагают новую операцию. Я поговорила также с Джо и Джоном, которые жили у отца, разбудив их среди ночи.

Амех Бозорг оставила нас с Махтаб одних возле телефона, предоставив нам полную свободу. Затем она пригласила меня сесть на пол в холле. Вместе с Махтаб, Зухрой и Фереште в роли переводчиц мы выяснили отношения.

– Это я велела Махмуди отдать тебе Махтаб, – утверждала Амех Бозорг. – Я сказала ему, что нельзя так с тобой обращаться.

Возможно ли, чтобы эта женщина, которую я так ненавидела и которая была так откровенно враждебна по отношению ко мне, стала моей союзницей? Хватит ли ей здравого смысла, чтобы распознать симптомы сумасшествия в своем младшем брате, и сострадания, чтобы по возможности уберечь нас с Махтаб от будущих ужасов? Все это было слишком трудно переварить. Я разговаривала с ней настороженно, и она, по-видимому, понимала почему. Это безусловно было очком в ее пользу. Она знала, что такая перемена в ее поведении останется для меня непостижимой. Разумеется, ни при каких обстоятельствах я не доверила бы ей важных секретов. Но почему бы не попросить ее помочь образумить Махмуди?

В тот же день я попыталась решить еще одну проблему. Большая часть наших вещей по-прежнему хранилась в гардеробе спальни, где мы жили тысячу лет назад. Комнатой никто не пользовался – она все еще была нашей. Улучив минутку, я вошла в спальню и перерыла лекарства, которые Махмуди привез из Америки.

Крошечные розовые пилюли были упакованы в длинные, узкие пластмассовые коробочки. Они назывались «нордетт». Каким-то чудом Махмуди удалось пронести противозачаточные таблетки через таможню – и это в Исламской Республике, где контроль над рождаемостью запрещается законом. Возможно, он кого-нибудь подкупил. Как бы то ни было, пилюли были здесь, в коробочках, среди прочих лекарств. Не пересчитал ли их Махмуди? Я не знала. На свой страх и риск я взяла месячную дозу.

Когда я прятала маленький пакетик под одежду, пластиковая упаковка захрустела. Похрустывание раздавалось при каждом моем движении. Я лишь молила Бога, чтобы никто этого не заметил.

Махмуди вернулся за нами, но ему ни слова не было сказано о моих переговорах с Америкой. Пока мы собирались, я холодела при каждом звуке, издаваемом пакетиком, но, по-видимому, слышала его только я.

Придя домой, я спрятала пилюли под матрац. На следующий день я приняла первую таблетку, не зная, подходящий ли я выбрала для этого момент, но отчаянно надеялась, что лекарство поможет.

Через несколько дней, вечером, позвонил Баба Хаджи и сказал, что хочет поговорить с Махмуди. Отказать ему Махмуди не мог.

Я суетилась на кухне, заваривая чай и готовя угощение для почетного гостя, замирая от страха, что цель его визита – наябедничать Махмуди о моих телефонных звонках в Америку. Однако беседа, подслушанная нами с Махтаб из спальни, вопреки моим ожиданиям внушала оптимизм.

Насколько мы поняли, Баба Хаджи сказал Махмуди следующее:

– Это дом Маммаля. Из-за тебя Маммаль съехал к родителям жены, потому что Нассерин не хочет постоянно носить чадру в собственном доме – в твоем присутствии. Они от вас устали. Под вами квартира Резы, которой ты тоже пользуешься. И им это надоело. Ты должен немедленно съехать. Убраться отсюда.

Махмуди отвечал спокойно и уважительно. Конечно, он выполнит «просьбу» Баба Хаджи. Старик кивнул, зная, что его слова – непререкаемый, священный авторитет. Сделав это заявление, он тут же ушел.