Текст книги "Камешек в небе (= "Галька в небе"). Звезды как пыль (другие переводы)"

Автор книги: Айзек Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 16
Выбирайте, с кем вы?

Некоторое время Шварц неподвижно сидел на твердой скамье в одной из маленьких подземных комнат Чикского исправительного дома и тревожно прислушивался.

Дом, как его обычно называли, был выражением полной власти Верховного Министра и тех, кто его окружал. Его мрачные стены тянулись высоко вверх, так что закрывали своими тенями имперские бараки, и эти же тени плотно смыкались вокруг земных преступников, становясь для них куда более грозными, чем власть Империи.

За последние столетия множество людей дожидались за этими стенами суда – предатели, пережившие свое время, подозреваемые еще в каком-нибудь преступлении или обвиненные в попытке ниспровержения местных властей. Иногда приговор мог быть отклонен Прокуратором, но это означало волну недовольства, а временами и диких выступлений.

Обычно в тех случаях, когда Совет требовал смерти, Прокуратор сдавался. В конце концов, пострадать должен был лишь землянин…

Обо всем этом Иосиф Шварц, естественно, ничего не знал. Для него все настоящее сосредоточилось на маленькой комнатке, стены которой светились тусклым светом, на ее мебели из двух твердых скамей, стола и еще маленького углубления в стене, служившего одновременно умывальником и унитазом. Не было окошка, сквозь которое можно было бы увидеть небо, и движение воздуха от вентиляторов было слабым.

Он пригладил волосы вокруг лысины на темени и сел. Его попытка бежать в никуда (ибо где же на Земле он мог быть в безопасности?) была короткой, трудной и закончилась здесь.

По крайней мере, для забав оставалось Прикосновение Разума.

Но плохо это было или хорошо?

На ферме это было странным, беспокоящим даром природы, которого он не знал, о возможностях которого не думал. Теперь оно стало даром, возможным для исследования.

Когда сутками нет другого занятия, кроме как размышления о своем заключении, можно просто сойти с ума. Куда лучше испытать Прикосновение Разума на проходящих тюремщиках, достичь им стражников в соседних коридорах, дотянуться дальними фибрами Разума до капитана, сидящего в далеком от камеры кабинете.

Он осторожно проникал в Разумы и опробывал их. Они поддавались, как грецкие орехи, – сухая шелуха, из которой дождем сыпались эмоции и понятия.

Во время этих своих умственных путешествий он многое узнал о Земле и Империи – больше, чем узнал за два месяца пребывания на ферме.

Конечно, одно из сведений, которое он почерпнул, – причем повторяющееся снова и снова, так что ошибки быть не могло, – было следующим:

ОН ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ!

Ни отступления, ни сомнения, ни оговорки.

Это могло случиться сегодня, завтра. Но он должен был умереть.

И почему-то он принял это известие почти с благодарностью.

Дверь отворилась, и он вскочил на ноги, объятый страхом. Можно относиться к смерти философски, даже ожидать ее, но тело – дикое животное, которое ничего не хочет знать. Так вот оно!

Нет, не оно. Вновь появившееся Прикосновение Разума не несло в себе ничего смертельного. То был охранник с металлическим прутом, который он держал наготове. Шварц знал, что это такое.

– Идем со мной, – резко бросил он.

Шварц последовал за ним, размышляя об этой своей странной силе. Задолго до того, как охранник смог бы применить свое оружие, задолго до того, как он даже догадается, что это следует сделать, он мог бы сам поразить его без звука и промедления. Его Разум был в руках Разума Шварца. Легкое дуновение – и все было бы кончено.

Но почему? Интересно, со сколькими он сможет справиться одновременно? Сколько пар рук имел его мозг?

И он послушно следовал за охранником.

Комната, в которую его привели, была большой. В ней находились двое мужчин и девушка, тела которых были распростерты на носилках, установленных на высоких скамьях. Нет, не тела – ибо их Разумы были активны.

Знакомы?.. Знакомы ли они ему?

Он остановился, чтобы посмотреть, но на его плечо легла рука охранника.

– Проходи.

Четвертая скамья была пустая. В Разуме охранника не было смерти, и Шварц забрался на нее. Он знал, что последует.

Стальной прут охранника коснулся каждой из его конечностей. Они вздрогнули и покинули его, и не осталось ничего, кроме головы, плавающей в пустоте.

Он повернул ее.

– Пола! – крикнул он. – Вы Пола, правда? Девушка, которая…

Она кивнула. Он угадал ее прикосновение. Два месяца назад он об этом просто не знал. В то время его мыслительные способности находились еще на стадии чувствования «атмосферы». Ясность утреннего зрения позволила хорошо ему об этом помнить.

Содержимое ее ума позволило узнать многое. Тот, кто находился за девушкой, был доктор Шент, другой, дальше, – доктор Бел Алварден. Он мог подслушать их имена, ощутить их отчаяние, почувствовать следы ужаса и страха в сознании молодой девушки. Какое-то мгновение он жалел их, потом вспомнил, кто они и что они. И сердце его ожесточилось. Пусть умирают.

Остальные трое были здесь больше часа. Комната, в которой их оставили, представляла собой, очевидно, зал для собраний нескольких сот человек. Пленники чувствовали себя одинокими и потерянными в ее глубинах. И говорить было не о чем. Горло Алвардена саднило от сухости, и он то и дело поворачивал голову в тщетной попытке найти облегчение. То была единственная часть тела, которой он был способен двигать.

Глаза Шента были закрыты, а губы бескровны и искусаны.

Алварден прошептал:

– Шент! Шент, я вам говорю!

– Что?.. Что?.. – раздался слабый шепот в ответ.

– Что вы делаете? Собираетесь уснуть? Думайте же, думайте!

– Зачем? О чем нужно думать?

– Что этот Иосиф Шварц?

Послышался шепот Полы, тонкий и измученный.

– Вы не помните, Бел? Тогда в магазине, когда я впервые с вами встретилась… так давно?

Алварден сделал над собой усилие – бешеное усилие – и обнаружил, что может поднять голову на два саднящих болью дюйма. Так он мог видеть часть лица Полы.

– Пола! Пола! – Если бы он мог приблизиться к ней… а ведь были два месяца, в течение которых он мог это сделать, но не сделал. Она смотрела на него, улыбаясь такой призрачной улыбкой, что ее можно было бы считать улыбкой статуи. И он сказал:

– Мы еще победим. Вот увидите.

Но она покачала головой – и его шея судорожно дернулась от приступа боли.

– Шент, – вновь сказал он. – Послушайте меня. Как вы встретились с этим Шварцем? Почему он стал вашим пациентом?

– Синапсифер… Он пришел как доброволец.

– И был подвергнут лечению.

– Да.

Алварден отметил это обстоятельство.

– Что вынудило его прийти к вам?

– Не знаю.

– Но тогда… Может быть, он – имперский агент?

Шент шевельнул головой.

– Имперский агент? Вы думаете так потому, что Высший секретарь Древних сказал, что это так. Но какая разница? Он беспомощен, как и мы… Послушайте, Алварден, может быть, если вы не придумаете для них какую-нибудь историю, они подождут. В случае необходимости вы могли бы…

Археолог засмеялся, и горло ответило ему взрывом боли.

– Вы думаете, что это помогло бы нам выжить? При мертвой Галактике и цивилизации в развалинах? Жить? Я предпочел бы умереть.

– Я подумал о Поле, – пробормотал Шент.

– Я – тоже, – сказал другой. – Спросите ее… Пола, будем сдаваться? Попытаемся выжить?

Голос Полы был тверд.

– Я уже выбрала, на чьей я стороне. Я не хочу умирать, но если умрет моя сторона, я уйду вместе с ней.

Алварден почувствовал нечто вроде триумфа. Если бы он привез ее на Сириус, ее могли бы называть землянкой, но она была бы равной им, и он с радостью вцепился бы зубами в глотку каждому, кто осмелился бы…

И он вспомнил, что вряд ли сможет привезти ее на Сириус – вообще привезти кого-либо. Потому что вряд ли он сам будет когда-нибудь на Сириусе.

Потом, как будто для того, чтобы убежать от этой мысли, убежать от всего, он крикнул:

– Вы! Как вас там! Шварц!

Шварц на мгновение приподнял голову и посмотрел на него. Он по-прежнему ничего не говорил.

– Кто вы? – настойчиво продолжал Алварден. – Как вы ухитрились вмешаться в это дело? Какова ваша роль в нем?

И от этого вопроса все всколыхнулось в душе Шварца. И он в ярости бросил:

– Я? Как я ухитрился вмешаться в это дело? Слушайте. Когда-то я был никем. Честный человек, работяга-портной. Я никому не причинил зла. Я никого не тронул. Я заботился о своей семье. А потом, безо всякой причины… я оказался здесь.

– В Чике? – спросил Алварден, не совсем понимая его.

– Нет не в Чике! – еще яростнее прокричал Шварц. – Я оказался в этом безумном мире… Ох, да какое мне дело, поверите ли вы мне или нет? Мой мир в прошлом. Мой мир имел землю и еду, и два миллиарда человек, и это был единственный мир.

Некоторое время Алварден напряженно молчал. Потом он повернулся к Шенту.

– Вы способны его понять?

– Вообразите, – тоном слабого удивления сказал Шент, – что у него был червеобразный аппендикс. В три с половиной дюйма длиной. Ты помнишь, Пола? И зубы мудрости. И волосы на лице.

– Да, да! – также яростно кричал Шварц. – И мне жаль, что у меня не было хвоста, который я смог бы показывать. Я – из прошлого. Я пропутешествовал сквозь время. А теперь оставьте меня в покое! – И внезапно добавил: – Скоро они придут за нами. Это ожидание нас только ослабляет.

Так же внезапно Алварден спросил:

– Вам это известно? Кто вам сказал?

Шварц не ответил.

– Это был секретарь. С носом, как у попугая?

Шварц не мог описать внешность того, с чьим разумом он общался путем прикосновения, но… секретарь? То было лишь мгновение, ощущение прикосновения, впечатление властного ума сильного человека, и он, оказалось, был секретарем.

– Вялкис? – спросил он с любопытством.

– Что? – сказал Алварден, но его прервал Шент:

– Так зовут секретаря.

– О… Что он сказал?

– Он ничего не сказал, – ответил Шварц. – Я знаю, это – смерть для всех нас, и выхода нет.

Алварден понизил голос.

– Он безумец, вы не считаете этого?

– Не знаю… Строение его черепа… Оно было примитивным.

Алварден удивился.

– Вы хотите сказать… О, но это невозможно…

– Я тоже всегда так думал. – Некоторое время голос Шента казался слабым подобием его голоса, как будто присутствие научной проблемы перестроило его разум настолько, что личные дела стали не важны.

– Рассчитано, какая энергия требуется для распределения материи вдоль оси времени, и считалось, что в это должны быть вовлечены величины большие, нежели бесконечность, поэтому на проект всегда смотрели как на невозможный. Но другие говорили о возможности «ошибок времени». И прежде всего потому, что исчезали космические корабли. В прошлом произошел случай с Хором Даналлоу, который вошел однажды в дом, но никогда оттуда не вышел… И потом есть планета, которую можно найти в галактографических книгах прошлого столетия. Три экспедиции посетили ее и дали полное ее описание, а потом ее больше никто не видел. Имеются и некоторые отрасли ядерной химии, отрицающие как будто закон консервации массы-энергии. Атомы с бериумом в мгновенных, но твердых пропорциях, под влиянием излучения гамма-лучей, помещенные в резонирующую систему…

– Отец, – сказала Пола, – хватит. Совершенно бесполезно…

Но Алварден прервал их более решительно.

– Подождите-ка. Дайте подумать. Именно я могу разрешить вопрос. Кто же еще? Позвольте мне задать ему несколько вопросов. Послушайте, Шварц.

Шварц вновь бросил на него взгляд.

– Ваш мир был единственный в Галактике?

Шварц кивнул, потом мрачно сказал:

– Да.

– Но вы только думали так. Я хочу сказать, что вы не совершали космические путешествия, так что не могли проверить свою гипотезу. Могло существовать множество других населенных миров.

– Этого я сказать не могу.

– Да, конечно. Жаль. Как насчет атомной энергии?

– У нас была атомная бомба. Уран… и плутоний… Думаю, что это и сделало радиоактивным теперешний мир. Должно быть, была другая война после того… после моего ухода… Атомная война. – Каким-то образом Шварц вернулся в Чикаго, вернулся в свой старый мир еще до бомб. И ощутил жалость. Не к себе, но к тому прекрасному миру…

Но Алварден что-то бормотал себе под нос. Потом сказал:

– Хорошо. У вас, конечно, был язык?

– На Земле? Множество.

– А как насчет вас?

– Английский… после того, как я стал взрослым.

– Скажите что-нибудь на нем.

Два месяца или даже больше Шварц не говорил по-английски. Но теперь с огромным удовольствием он медленно произнес:

– Я хотел бы вернуться домой и быть с моим народом.

Алварден обратился к Шенту.

– Это тот язык, который он использовал, когда подвергался действиям синапсифера?

– Не могу сказать, – задумчиво произнес Шент. – Странные звуки тогда и странные звуки теперь. Как я могу их сравнить?

– Ладно, неважно… Как звучало слово «мать» на вашем языке, Шварц?

Шварц сказал:

– Мать.

Расспросы продолжались долго, и когда Алварден их закончил, чтобы перевести дух, на его лице царило выражение благоговейного замешательства.

– Шент, – сказал он, – или этот человек гений или я оказался жертвой странного кошмара, который просто невозможно себе вообразить. Он говорит на языке, практически эквивалентном тому, записи на котором были найдены в строках пятидесятитысячелетней давности на Сириусе, Арктуре, Альфа Центавре и двадцати других планетах. Он на нем говорит. Язык этот был открыт лишь при нашем поколении, и, кроме меня, в Галактике наберется не более дюжины человек, способных понимать его.

– Вы уверены в этом?

– Уверен ли я? Конечно, уверен, я же археолог. Ведь подобные люди – моя профессия.

На мгновение Шварцу показалось, что броня его отчужденности дала трещину. Впервые он ощутил, как возвращается к нему потерянная индивидуальность. Тайна была открыта, он был человеком из прошлого, и они допускали такую возможность. Это подтверждало его душевное здоровье, и он ощутил благодарность. И все же он оставался в броне.

– Я должен с ним договориться, – снова заговорил Алварден, забывший обо всем, кроме профессионального интереса. – Шент, вы понятия не имеете о том, что это означает для археологии. Шент… это же человек из прошлого. О, Великая Галактика! Послушайте, мы можем совершить сделку. Это же доказательство, которое ищет Земля. Они могут его получить. Они могут…

Шварц сардонически прервал его:

– Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, Земля сама докажет, что является источником цивилизации посредством моей особы и что мне за это будут благодарны. Я говорю вам: нет! Я думал об этом, и попробовал бы рискнуть ради спасения собственной жизни. Но мне не поверят – и вам тоже.

– Имеется абсолютное доказательство.

– Они не станут слушать. И знаете, почему? Потому что у них есть определенные сложившиеся представления относительно прошлого. Любое отклонение от канона – для них богохульство, будь оно хоть самой чистой правдой. Они не желают правды, им важны только традиции.

– Бел, – сказала Пола, – думаю, что это верно.

Алварден стиснул зубы.

– Мы могли бы попытаться.

– Мы непременно проиграем, – настаивал Шварц.

– Откуда вы знаете?

– Знаю! – Слово вырвалось у него с такой настойчивостью, что Алварден замолчал.

Но теперь уже Шент смотрел на него со странным блеском в усталых глазах.

Он мягко проговорил:

– Вы ощутили какие-нибудь нежелательные эффекты после синапсифера?

Слово это было незнакомо Шварцу, но он понял, что оно означает. Они совершили операцию, операцию его мозга. Сколько он узнал!

Он сказал:

– Никаких нежелательных эффектов.

– Но я вижу, как быстро вы выучили язык. Вы прекрасно говорите. Вас и впрямь можно было принять за аборигена. Неужели это вас не удивляет?

– Человек всегда славился прекрасной памятью, – последовал холодный ответ.

– Значит, вы не чувствуете в себе никаких изменений по сравнению с долечебным периодом?

– Совершенно верно.

Теперь взгляд доктора Шента был жестоким. Он сказал:

– Чего вы боитесь? Я уверен, вы знаете, что я имею в виду.

Шварц издал короткий смешок.

– Что я умею читать мысли. Ну, и что с этого?

Но Шент уже оставил его. Он повернулся к Алвардену.

– Он может чувствовать мысли, Алварден. Сколько бы я мог с ним достичь! И быть здесь… быть беспомощным…

– Что… что… – как заведенный повторял Алварден.

Даже на лице Полы возникло какое-то подобие заинтересованности.

– Это правда? – спросила она Шварца.

Он кивнул ей. Она заботилась о нем, а теперь ее должны убить. И все же она была предательницей.

Шент проговорил:

– Алварден, вы помните, я говорил вам о бактериологе, умершем в результате воздействия синапсифера? Одним из первых симптомов его психического срыва было заявление о том, что он способен читать мысли, и он мог. Я обнаружил это прежде, чем он умер. И это было моей тайной. Я никому не сказал, но это возможно. Видите ли, при появлении сопротивляемости мозговой клетки мозг может приобрести способность к образованию магнитных полей, стимулируемых микротоками чужих мыслей к преобразованию в подобные вибрации в самом себе. Принцип тот же, что и у обычного звукозаписывающего устройства. Это можно считать телепатией, и в любом смысле этого слова…

Шварц все это время хранил угрюмое и враждебное молчание. Алварден медленно повернулся в его направлении.

– Если это так, Шент, то мы могли бы его использовать. – Мысли с бешеной скоростью крутились в голове археолога. Он перебирал всевозможные варианты. – Теперь должен быть какой-нибудь выход. Должен быть. И для нас и для всей Галактики.

Толчок был легким, но Алварден вскрикнул от внезапной резкой боли.

– Это сделал я, – сказал Шварц. – Хотите еще?

Алварден перевел дыхание.

– Вы можете сделать это с охранником? С секретарем? Почему вы позволяете им издеваться над собой? Великая Галактика, Шварц, никаких неприятностей не будет. Послушайте, Шварц…

– Нет, – сказал Шварц, – это вы послушайте. Зачем мне выходить отсюда? Где я окажусь? По-прежнему в этом мертвом доме. Я хочу домой, но я не могу пойти домой. Я хочу к моим людям, в мой мир, но не могу пойти к ним. И я хочу умереть.

– Но речь еще идет и о Галактике, Шварц. Мы не можем думать только о себе.

– Не могу? Почему же? Почему я должен заботиться о вашей Галактике? Я надеюсь, что ваша Галактика умрет. Я знаю, что планирует совершить Земля, и я доволен. Эта молодая леди раньше сказала, что выбрала свою сторону. Что ж, я тоже выбрал свою сторону, и моей стороной является Земля.

– Что?

– Почему бы и нет? Ведь я же землянин!

Глава 17
Измените вашу сторону!

Прошел час с тех пор, как Алварден впервые очнулся от бессознательного состояния и обнаружил себя распростертым наподобие куска говядины в ожидании ножа. И ничего не произошло. Ничего, кроме лихорадочного беспокойного разговора, невыносимо убивающего, невыносимо тянущего время.

И никаких результатов. Он сознавал это. Врать, заведомо беспомощно, абсолютно отказавшись от своего достоинства, хотя бы даже перед лицом опасности, означало выказать столь же ошеломляющую слабость. Не нужно об этом думать, иначе, когда действительно сюда придут, он не сможет собраться с силами, чтобы бросить им вызов.

Нужно было нарушить молчание. И Алварден сказал:

– Я думаю, это место может кишеть подслушивающими устройствами. Мы должны меньше говорить.

– Нет. – Голос Шварца звучал безжизненно. – Никто не подслушивает.

Археолог едва не сказал машинально:

– Откуда вам известно? – но промолчал.

Надо же, чтобы могла существовать такая сила! И не для него, а для человека из прошлого, который называет себя землянином и хочет умереть!

Когда он смотрел вверх, ему была видна только часть потолка. Повернувшись, он мог даже видеть острый профиль Шента, с другой стороны – гладкую стену. Если ему удавалось на мгновение приподнять голову, перед ним возникало бледное измученное лицо Полы.

Иногда в его мозгу возникала мысль о том, что он – гражданин Империи, Империи звезд, существует особо острая несправедливость в том, что именно его подвергли заключению, особенно острая нечистоплотность в том факте, что он дозволил землянам сделать это с собой.

Но и это ушло.

Его можно было бы положить рядом с Полой… Нет, так лучше. Сейчас на него лучше не смотреть.

– Бел? – Это дрожащее слово распалось на звуки, странно сладострастные для уха Алвардена, чужие в водовороте грядущей смерти.

– Да, Пола?

– Вы думаете, они уже скоро придут?

– Может быть, и нет, дорогая… Как плохо. Мы потеряли два месяца, ведь правда?

– Это моя вина, – прошептала она. – Моя вина. Но мы могли бы выкроить хотя бы несколько последних минут. Это так… необходимо.

Алварден не смог ответить. Разум его походил на водоворот, крутящийся и беспомощный. Было ли это воображение, или он действительно ощутил твердость пластика, на котором лежал? Как долго длится состояние парализованности? Шварц должен прийти на помощь. Он попытался проследить его мысли, но знал, что это бесполезно.

Он сказал:

– Шварц…

Шварц лежал столь же беспомощный, как и остальные, но в добавление к этому имелось и великолепное усовершенствование к его страданиям. Вместо одного у него было четыре Разума.

Будь он один, он мог бы одержать верх над собственными сомнениями и добиться покоя и примирения со смертью, но эти трое возбуждали в нем остатки той любви к жизни, которая совсем недавно – два или три дня назад – заставила его броситься прочь от фермы. Но как он мог сделать это теперь? С несчастным жалким ужасом перед смертью, что как завеса затемняла сознание Шента, с сильной болью и бунтарством острого живого Разума Алвардена, с глубоким разочарованием молодой девушки.

Ему следовало бы упразднить собственный Разум. Почему он должен знать о страданиях других? У него была собственная, прожитая им жизнь, и собственная смерть, которой он умрет.

Но они не оставляли его, заявляли о себе мягко, но настойчиво, проникая через все каналы мозга.

И Алварден сказал:

– Шварц. – И Шварц знал, что они хотят от него. Они хотят, чтобы он их спас. Почему он должен? Почему?

– Шварц, – повторил Алварден настойчиво, – вы можете стать героем. Вам не за что умирать – не за тех же людей, там, наверху.

Но Шварц напрягал память, беспомощно цепляясь за нее.

Но заговорил он медленно и сдержанно.

– Да, я мог бы стать героем – и предателем. Меня хотят убить те люди, наверху. Называйте их людьми, но это касается только вашего языка, Разум ваш называет их как-то по-другому, и я не могу точно сказать, но это низко. И не потому, что они низки, а потому, что они земляне.

– Это ложь, – последовал горячий ответ.

– Это не ложь, – послышалось столь же горячее возражение, – и это известно каждому. Меня хотят убить – да, но это потому, что они думают, будто я – один из ваших людей, способных приговорить целую планету к презрению, медленно душить ее вашим непереносимым превосходством. Так защищайтесь же сами от тех червей, которые каким-то образом смогли превратиться в угрозу для богоподобных сверхправителей. И не просите помощи одного из них.

– Вы говорите, как энлот, – сказал Алварден с изумлением. – Почему? Разве вы пострадали? Вы ведь были членом большой независимой планеты, как вы сказали. Вы были землянином, когда Земля была единственной планетой, единственной носительницей разума. Вы – один из нас, человек, один из правящих. Почему вы уподобляете себя жалким потомкам? Это – не та планета, какой вы ее помните. Моя планета гораздо больше походит на старую Землю, чем этот больной мир.

Шварц засмеялся.

– Я – один из правителей, говорите? Нет, так продолжать нельзя. Давайте лучше поговорим о вас. Вы прекрасный образец продукта Галактики. Вы терпимы и удивительно великодушны, и вы восхищаетесь собой, потому что держитесь с Шентом, как с равным. Но под всем этим и даже не так глубоко, потому что я ясно читаю это в вашем разуме, с ним вам не по себе. Вам не нравится, как он говорит, как он смотрит, он сам, несмотря даже на то, что он предлагает предать Землю… Да, вы недавно целовали земную девушку, а потом смотрели на этот поступок как на проявление слабости. Вы стыдитесь его…

– Клянусь звездами, я не… Пола, – с отчаянием сказал он, – не верьте ему, не слушайте его.

Пола спокойно проговорила:

– Не нужно отрицать очевидное, не нужно чувствовать себя несчастным, Бел. Он смотрел глубоко вниз, опускаясь к самому вашему детству. То же самое он мог бы увидеть, если бы заглянул в меня. И то же самое он увидел бы, если бы мог заглянуть в себя столь же неделикатным образом, каким разглядывает нас.

Шварц почувствовал, что покраснел.

Голос Полы не возвысился, не стал более резким, когда она обратилась непосредственно к нему:

– Шварц, если вы можете исследовать Разумы, займитесь моим. Скажите мне, замышляла ли я предательство. Посмотрите на моего отца. Проверьте, правда ли то, что он смог бы избежать Шестидесяти, если бы согласился сотрудничать с безумцами, которые хотят уничтожить целую Галактику, чего бы он добился своим предательством? А потом проверьте, желает ли кто-нибудь из нас вреда Земле или землянам.

– Вы сказали, что имели мимолетное впечатление о Разуме Вялкиса. Не знаю, какая у вас была возможность рыться в его отбросах. Но когда он вернется, хотя и будет уже слишком поздно, проникните в его мысли, и вы обнаружите, что он безумен… А потом умрите!

Шварц молчал.

Поспешно вмешался Алварден:

– Хорошо, Шварц, исследуйте мой Разум. Проникните в него так глубоко, как вам этого хочется. Я был рожден на Барон не в секторе Сириуса. В период становления моего мировоззрения я жил в атмосфере антиземных настроений, так что я не мог избежать влияния глупой лжи на мое подсознание. Но посмотрите повыше и скажите мне, разве в свои зрелые годы я не боролся с предрассудками? Не в других – это-то было бы легко – а в самом себе, и так упорно, как только мог. Шварц, вы не знаете нашей истории! Вам ничего неведомо о тысячах и десятках тысяч лет, в течение которых человек шел по Галактике, годах войн и несчастий. Вы не знаете о первых столетиях Империи, когда почти не было выбора между деспотизмом и хаосом. И лишь в последние две сотни лет наше галактическое правительство стало представительным. Под его наблюдением различным мирам позволено было развивать свою культурную автономию – позволено самоуправление – позволено направлять своих представителей в правительство. И не было еще такого времени в истории, чтобы человечество было бы так свободно от войн и бедности, как сейчас, и никогда еще галактическая экономика не управлялась столь мудро, и никогда еще перспективы на будущее не были такими радужными. И вы бы разрушили все это и начали все заново? Деспотической тиранией, единственными составляющими которых являются подозрительность и ненависть. Почему? Несчастье Земли – не постоянно, со временем этот вопрос будет разрешен, если только будет жить Галактика, но то, что делают они, не имеет ничего общего с решением проблемы. Вам известно, что они намерены сделать?

Обладай Алварден способностями Шварца, он обнаружил бы борьбу в Разуме последнего. Тем не менее инстинктивно он понял, что настало время передышки…

Шварц не шевелился… Позволить умереть всем этим мирам… раствориться в ужасной болезни… а был ли он землянином, в конце концов? Просто землянином? В юности он покинул Европу и уехал в Америку, но разве, несмотря на это, он не остался тем же человеком? И если после него люди осваивали, в свою очередь, изорванную и израненную землю ради миров, лежащих за небесами, то разве не принадлежит ему вся Галактика? Разве все они, все… не являются его потомками и его братьями?

Медленно он проговорил:

– Хорошо, я с вами. Но как я могу помочь?

– Насколько глубоко вы можете проникать в Разумы? – поспешно спросил Алварден.

– Не знаю. Снаружи есть разумы. Охрана, я полагаю. Думаю, я могу достичь даже улицы, но чем дальше я иду, тем слабее становится чувство.

– Естественно, – сказал Алварден. – Но как насчет секретаря? Вы смогли бы найти его Разум?

– Не знаю, – пробормотал Шварц.

Пауза… Течение минут казалось непереносимым.

Шварц сказал:

– Ваши Разумы у меня на пути. Не следите за мной. Думайте о чем-нибудь еще.

Они попытались. Еще одна пауза… Потом:

– Нет… не могу… не могу.

Алварден проговорил с внезапной настойчивостью:

– Я могу немного двигаться… Великая Галактика… Я могу шевельнуть ногой… Ох! – Каждое движение требовало напряжения.

Он сказал:

– Насколько сильно вы можете кого-нибудь поразить, Шварц? Можете ли вы сделать это сильнее, чем сделали это со мной некоторое время тому назад?

– Я убил человека.

– Что? Как вам это удалось?

– Не знаю. Просто так получилось… Это… Это… – Шварц выглядел почти комически-беспомощным в своем усилии перевести на язык слов то, что их не имело.

– Ну, а больше чем с одним, вы можете справиться?

– Я никогда не пытался, но думаю, что могу. Я могу одновременно читать два Разума.

Пола перебила его:

– Вы не можете его заставить убить секретаря, Бел. Это ничего не даст.

– Почему же?

– Как мы выйдем отсюда? Даже если мы захватим секретаря и убьем его, снаружи нас будут ожидать сотни других. Неужели вы этого не понимаете?

Но Шварц торопливо вмешался:

– Я держу его.

– Кого? – этот вопрос задали все трое одновременно.

– Секретаря. Думаю, это его Прикосновение Разума.

– Не позволяйте ему уйти. – В своих попытках вырваться из неподвижности Алварден почти скатился с возвышения и, скребя по полу полупарализованной ногой, делал бесплодные попытки подняться.

Пола крикнула:

– Вы ушиблись! – и внезапно обнаружила, что путы на ее ноге скрипнули, когда она попыталась приподняться на локте.

– Нет, нет, все в порядке. Держите его крепче, Шварц. Вытащите из него всю информацию, какую только сможете.

Шварц подался вперед с такой силой, что у него заболела голова. Он посылал вперед щупальца своего мозга слепо, неуклюже, подобно тому, как ребенок упорно тянется за игрушкой, которую ему не достать. До сих пор он брал то, что находил, но теперь он искал…

С трудом нащупал он какие-то обрывки.

Триумф! Он уверен в результате… Что-то насчет космических пуль… Он начал… Нет, не начал. Собирается начинать.

Шент застонал.

– У них есть автоматически управляемые орудия для передачи вируса, Алварден. Нацелены на различные планеты.

– Но где они находятся, Шварц, – настаивал Алварден. – Ищите, дружище, ищите…

– Есть здание, которое я… не… ясно вижу… пять ответвлений… звезда… название Слу, может быть…

Вновь вмешался Шент.

– Это оно. Клянусь всеми звездами Галактики, это оно – храм Секлу. Он со всех сторон окружен радиоактивными рвами. Кроме Древних, туда никто никогда не входил. Это неподалеку от того места, где встречаются две реки, Шварц?

– Я не вижу… да… да… да…

– Когда, Шварц, когда? Когда они будут запущены?

– Я не могу различить день… очень скоро… скоро… Его разум просто разрывается от насыщенности этим… Это будет очень скоро. – Его собственная голова едва не раскалывалась от усилий.

Алварден горел, как в огне, когда ему удалось, наконец, приподняться на руках и коленях, хотя они подламывались под ним.