Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе найти мужа, – сказала она, и в голосе ее звучала решимость. – Я обещаю.

– Спасибо, – прошептала Света. – Ты мой ангел-хранитель.

Полина улыбнулась, но улыбка ее была горькой. Она подумала, глядя на Светлану: «Если через тебя я смогу быть ближе к Ловцу – я стану для тебя хоть ангелом, хоть кем угодно. Лишь бы быть рядом с ним, чтобы войти в его жизнь».

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги, дверь в комнатушку распахнулась, и на пороге неожиданно появился сам Ловец. Он был в своей майорской форме и выглядел довольным, а на его груди сияли новенькие ордена.

Глава 15

Когда Ловец вышел из кабинета Сергеева, в коридоре ему встретился Орлов. Он смотрел на ордена на груди Ловца с уважением и улыбкой.

– Ну и дела! Поздравляю! – выпалил он. – В штабе Западного фронта награждали? Это же высшее признание заслуг!

Ловец улыбнулся в ответ, проговорив:

– Да, Костя. Лично Жуков меня наградил. Теперь я подчиняюсь только ему. А это значит, что мы сдаем здесь дела и начинаем формировать новый отряд. И Сергеев не сможет нам помешать. По крайней мере, открыто.

Он дал указания Орлову, потом прошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. На груди все еще приятно сверкали два ордена, напоминая ему о том, что он уже не просто попаданец из будущего. Он стал частью этой войны, частью этой огромной страны, даже частью ее истории, уже немного измененной его деятельностью и зафиксированной в наградных листах. И он снова ощутил в себе решимость продолжить изменять ситуацию к лучшему. Но прямо сейчас он собирался сделать очень ответственный личный шаг, который давался ему с трудом, но был необходим. Ловец все-таки принял решение навестить свою молодую бабушку.

* * *

Попаданец остановился, увидев ее, и на мгновение застыл.

Полина заметила, как дрогнули руки Ловца, как напряглись плечи. Он явно не ожидал встретить ее здесь, в этой комнате, за этим столом, пьющей чай. Но… Он словно бы и не обратил внимания на нее, а повернулся к Светлане.

– Вы Светлана Денисова? – спросил он, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. – Я искал вас. Мне сказали, что вы работаете в госпитале и сейчас на дежурстве.

Светлана вскочила, чуть не опрокинув кружку с горячим чаем. Она смотрела на Ловца, и в ее глазах была смесь надежды и страха. А он стоял перед ней такой красивый при орденах на груди и в белом медицинском халате, накинутом на плечи.

– Дядя Коля! – воскликнула наконец Света. – Вы знаете, где мой муж? Вы видели его? Он жив?

Ловец подошел к ней, неожиданно подал ей руку и пожал, когда Света протянула свою навстречу. И Полина заметила, как бережно он это делал: словно боялся огорчить хрупкую женщину, стоящую перед ним.

– Рад знакомству! Я пришел сказать вам, что Коля жив, – сказал он тихо, но твердо. – Он в безопасном месте. Но я пока не могу сказать, где именно он находится. Это военная тайна. Но он жив, здоров, и он вернется к семье. Я обещаю. Только об этом пока нельзя никому говорить. Но, если вы захотите, я отвезу вас к нему.

Светлана всхлипнула и бросилась к Ловцу на шею. Он обнял ее, прижал к себе, и Полина увидела, как его руки дрожат. Она поняла, что этот жест был не просто утешением. Это было чем-то большим. Словно он обнимал самое дорогое, что у него есть.

Полина почувствовала, как ревность острым ножом вонзилась в ее сердце, а в голову ударили мысли: «Почему он обнимает ее так, как никогда не обнимал меня? Почему он смотрит на нее с такой нежностью, какой не было в его взгляде, когда он смотрел на меня?»

Но она все-таки заставила себя улыбнуться.

– Я рада, что вы нашли друг друга, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но сарказм было не скрыть. – Я тоже рада знакомству со Светой. Она прекрасная девушка!

Ловец повернулся к Полине, и она увидела в его глазах удивление, смешанное с тревогой. Он явно не ожидал, что у Поли будет такая нервная реакция на его встречу с собственной бабушкой, очень молодой и красивой.

* * *

Попаданец стоял в дверях сестринской, все еще не выпуская Светлану из объятий, и чувствовал, как внутри него бушует ураган эмоций. Он смотрел на свою молодую бабушку, – такую юную, красивую, с испуганными глазами, – и понимал, что не может сказать ей правду. Мысли скакали в его голове: «Не сейчас! Ты не просто моя родственница, Света. Ты – моя любимая бабушка, которая меня вырастила, пока родители вечно пропадали на службе. А твой маленький сын Сережа, который сейчас спит где-то в детской комнате яслей при госпитале – это мой отец. Мой родной отец, которого я знал уже зрелым и уставшим от жизни человеком. И я должен защитить вас даже ценой собственной жизни!»

Полина смотрела на них, и ревность терзала ее сердце. Она видела, с какой нежностью Ловец смотрит на Светлану, как он обнимает ее, как его голос становится мягче, когда он обращается к ней. И она не понимала, что так сильно связывает Ловца с молоденькой медсестрой. От этого недоумения в голову Полине лезли разные мысли, в которых нотки ревности сплетались с любопытством: «Они ведь, получается, дальние родственники. Но она ему кто? Какая-то троюродная невестка, которую он увидел впервые? О таких говорят: десятая вода на киселе. А он с ней так обнимается, словно она ему родная сестра, которую он всю жизнь знает! Что у них такого общего, если родство только дальнее, да и то через ее мужа? Но разве родственники смотрят друг на друга так, как он смотрит на нее сейчас? Неужели все-таки влюбился в нее с первого взгляда?»

– Дядя Коля, – сказала Светлана, наконец-то отстранившись от Ловца, и голос ее дрожал от волнения, – я могу поехать к мужу? Прямо сейчас? Я так соскучилась, я должна увидеть его, убедиться, что он жив! А дежурство мое как раз заканчивается.

Ловец посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула боль. Он знал, что должен отвезти ее к деду. Это было правильно. Но он также знал, что это слишком рискованно. Слишком много вокруг недобрых глаз. Да и Сергеев не стеснялся, пригрозив, что будет продолжать слежку.

– Хорошо, Света, – сказал он после недолгого раздумья. – Я отвезу тебя к нему. Но сначала нам нужно подготовиться. Я не могу просто так взять и повезти тебя через лес. Это опасно. И потом, кто будет присматривать за твоим маленьким сыном?

Светлана на мгновение замялась, потом посмотрела на Полину. В ее глазах была мольба.

– Полина, – сказала она, – ты не могла бы присмотреть за Сереженькой? Совсем недолго. Пока я съезжу к Коле. Я вернусь утром. Я очень тебя прошу.

Полина почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Она посмотрела на Светлану, потом перевела взгляд на Ловца, и в ее голове пронеслась мысль: «Они уезжают вдвоем. Он повезет ее через лес, они останутся наедине, и я ничего не смогу сделать. Но если я останусь здесь и буду присматривать за ребенком, я, хотя бы, стану нужной Ловцу. Он будет мне благодарен. И, возможно, это приблизит меня к нему больше, чем любая другая помощь».

– Хорошо, Света, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я присмотрю за Сережей. Не беспокойся. С ним все будет в порядке. Я покормлю его из соски. Бутылочки с молоком в ясли уже привозят из молочной кухни.

Ловец посмотрел на Полину, и в его глазах мелькнула благодарность. Он чувствовал, что она делает это ради него, но не мог позволить себе думать об этом сейчас.

– Спасибо, Поля, – сказал он. – Я не забуду твоей помощи.

* * *

Апрельский вечер над Можайском был черным и безлунным. Небо затянули облака. И сверху моросил мелкий дождик. Редкие вспышки далеких зарниц освещали горизонт – там, на западе, продолжалась война. Но здесь, в прифронтовом городе, было тихо. Слишком тихо.

Ловец заранее присмотрел трофейный мотоцикл с коляской, который стоял в гараже штаба. И теперь попаданец рассматривал немецкого «стального коня», затягивая ремень с кобурой на черном кожаном пальто, позаимствованном из шкафа в кабинете Угрюмова. Шлем танкиста, который так любил Угрюмов, тоже нашелся в том же шкафу, как и большие пилотажные очки в половину лица.

Он загодя дал задание местному механику подготовить мотоцикл к выезду не потому, что собирался везти молодую бабушку к молодому дедушке, а оттого, что решил на этом мотоцикле удирать, если Сергеев прижмет слишком сильно. Но удирать пока не пришлось. А вот бабушку придется везти в темный лес ночью. Иначе люди Сергеева днем отследят маршрут, а Ловец не собирался предоставлять им такой шанс

Мотоцикл, на который он смотрел, был трофейным, но в отличном состоянии. Немецкий «Zündapp KS 750», который попал в руки советских войск при разгроме одной из отступающих колонн вермахта под Можайском неповрежденным и почти новым. Машина была тяжелой, с цельносварной рамой из труб эллиптического профиля, с характерным двухцилиндровым оппозитным двигателем, с карданным приводом на колесо коляски и с пониженной передачей. Эта модель считалась надежной, – именно то, что нужно для езды по весеннему бездорожью.

Ловец знал эту модель мотоцикла, ему даже давал прокатиться на таком, только очень старом и восстановленном, один знакомый мотоциклетный коллекционер раритетов из прошлой жизни. Коляска была глубокой, с запасным колесом сзади, и имела свой собственный привод, делавший колясочное колесо тоже ведущим, – особенность этой модели, которая позволяла выезжать из грязи бездорожья даже если заднее колесо пробуксовывало. На таких немецкие мотоциклисты ездили по грязи и снегу, проезжая там, где обычные машины безнадежно вязли.

Предупредив Смирнова и Орлова, что выехал на секретный объект, где собирается разместить базу отряда, Ловец вывел мотоцикл из гаража осторожно. Но совсем не привлекать внимания не получалось, потому что мотор тарахтел в вечерней тишине слишком громко. Значит, с минуты на минуту люди Сергеева отправятся в погоню. Поездка казалась слишком рискованной. Но он также знал, что должен сделать это. Ради деда. Ради бабушки. Ради своей семьи.

Напротив госпиталя, за углом дома, разбитого попаданиями авиабомб во время боев за город, его уже ждала, как и договорились, закутанная в теплую шаль поверх пальто Светлана. Ее глаза блестели в свете мотоциклетного фонаря, но в них горела решимость, хоть она явно нервничала, перебирая тонкими пальцами край шали.

– Дядя Коля, – сказала она, – мы далеко поедем сейчас? Я еще никогда не ездила ночью на мотоцикле.

– Мы едем на очень секретный объект, Света, – ответил попаданец, не слезая с мотоцикла. – Необходимо соблюдать скрытность. Садись быстрее в коляску.

– Хорошо, – Светлана явно была напугана, но доверяла ему. Он был родственником, пусть даже дальним. И он обещал отвезти ее к мужу.

– Пригнись, закройся брезентом с головой и держись за поручень, – сказал он. – И что бы ни случилось, не высовывайся из коляски. Поняла?

Светлана кивнула.

– Я буду держаться крепко, – ответила она.

Мотоцикл тронулся с места, и мотор взревел громко, на всю округу. В ночной тишине комендантского часа этот звук был подобен грому. Ловец вывел мотоцикл на улицу, ведущую к самой окраине и дальше за город. Он нарочито поехал медленно, чтобы не привлекать нездорового внимания патрулей. Хотя Орлов и Смирнов должны были предупредить, о том, что майор Епифанов поедет на мотоцикле ночью, но кто знает, дошло ли уже до патрульных это распоряжение?

Но шум уже услышали.

– Вот черти! Они уже едут за нами! – крикнул он больше самому себе, чем Светлане, глядя в зеркало заднего вида, где в отдалении мелькнули фары черной «Эмки». Люди Сергеева. Они ждали его, следили. И не отставали.

– Держись крепче! – крикнул Ловец и дал полный газ.

Мотоцикл рванул с места, зарываясь колесами в весеннюю грязь. Фара, выкрашенная синим для светомаскировки, горела тусклым светом, освещая лишь несколько метров впереди. «Эмка» сзади не отставала. Но край города был уже близко. Увидев ориентир: покосившийся фонарный столб, Ловец резко повернул руль, и мотоцикл влетел в лес, объезжая поваленное дерево. Колеса завизжали на мокрой земле с кашицей недотаявшего снега, но привод на колесо коляски сработал, как надо, и машина не застряла.

Он вывел мотоцикл на грунтовую дорогу, петляющую между деревьев, и снова дал газ. На Донбассе у попаданца имелся опыт гонок по бездорожью на мотоцикле с коляской, правда, на старом «Урале». Но здесь, в 1942-м, он чувствовал себя даже увереннее: в небе не летали дроны, а у него был с собой компактный ночной бинокль из будущего. И это давало неоспоримое преимущество.

Впереди показался пост. Ловец немного сбавил скорость и левой рукой приложил к глазам ночной бинокль. В зеленоватом свете он видел, как небольшой мост на выезде из города, ведущий через ручеек, протекающий в неглубоком овраге, перегорожен шлагбаумом. Там стояли часовые с винтовками. А вот склоны оврага были пологими и вполне проходимыми, если не сбросить скорость. Отступать было поздно. «Эмка» уже приближалась. Преследователи нагоняли.

– Света, мы идем на прорыв! – крикнул он.

– Что⁈ – не поняла она.

– Держись!

Ловец прибавил скорость и пересек овраг на мотоцикле наискось, объехав мост. Мотоцикл резко вылетел на склон, свернул в лес, подпрыгнул на кочке, и едва не перевернулся. Но Ловец справился, и машина выровнялась. Сзади раздался вой мотора, – черная «Эмка» преследователей тоже попыталась сходу преодолеть овраг, но села на брюхо у въезда на противоположный склон овражка, зарывшись колесами в мокрую грязь. И в этот момент позади них раздался выстрел. Пуля часового, выпущенная из «мосинки», пролетела мимо.

– Дядя Коля! Почему стреляют? – закричала Света из-под брезента.

– Сиди! Не высовывайся! – рявкнул он на свою молодую бабушку, снова дав полный газ.

Мотоцикл взревел и рванул дальше, снова выехав на грунтовую дорогу. А часовые продолжали стрелять. Они действовали по инструкции, должны были остановить нарушителя. Но из «мосинок» в быстро движущуюся цель попасть в темноте было почти невозможно.

– Не угонитесь, черти! – выдохнул Ловец, и, выровняв руль, поехал дальше.

Вскоре он опять свернул и помчался по просеке, ощущая, как подвеска мотоцикла отрабатывает каждый ухаб. Немецкий «Zündapp» показывал себя хорошо. Он был создан для бездорожья. И Ловец чувствовал себя на нем вполне уверенно. Он мчался дальше, ощущая, как ветер свистит в ушах, забираясь под наушники танкового шлема. Сзади больше не слышно было выстрелов и не видно света фар преследователей.

Ловец на мгновение притормозил на лесной дороге, снова приложил бинокль к глазам и всмотрелся в темноту. Вокруг было пусто. Ни машин, ни людей.

– Все, Света, – сказал он. – Мы прорвались. Наблюдатели отстали.

Он сверился с картой, потом проехал еще несколько километров, петляя по лесу. Возле приметной опушки, примыкающей к просеке, он остановился и выключил мотор. Тишина ночного леса сразу навалилась со всех сторон. Слышно было только, как тяжело дышит Светлана, высунувшись все-таки из-под брезента и сжимая поручень коляски двумя руками, хотя они никуда уже не ехали.

У него был бинокль ночного видения. И он мог видеть в темноте то, чего не видел никто другой. И ему было наплевать, что поиски люди Сергеева, может быть, продолжат до самого утра. По этой лесной дороге их черные «Эмки» не пройдут никогда. А до схрона оставалось всего ничего.

– Дядя Коля, – прошептала Светлана. – А кто это ехал за нами?

– Они просто люди, которые служат не тем хозяевам, – попытался объяснить он. – Теперь пошли. До объекта уже недалеко.

* * *

Когда они двинулись через лес пешком, Светлана смотрела на него, думая о том, что «дядя Коля» очень странный тип. Он так гнал на мотоцикле в ночи, что ее чуть не вытошнило и чуть не выкинуло из коляски. Он совсем не похож на других. Во всяком случае, таких отчаянных людей она еще никогда не встречала. А еще он смотрит через какую-то штуковину, которая позволяет видеть в темноте. Об этом она сразу догадалась, хоть он и не говорил.

А Ловец шел по лесу, чувствуя, как дрожат его руки, и как неровно бьется сердце. Он вспомнил Бахмут, вспомнил, как несся по разбитой дороге на мотоцикле под обстрелом, уворачиваясь от дронов, несущих смерть. Тогда рядом с ним сидел напарник. Только тот был в каске и в бронежилете, опытный боец штурмового отряда, который ловко стрелял по дронам из дробовика… А здесь рядом оказалась его собственная хрупкая молодая бабушка в стареньком пальто и продранной шали… И она могла вылететь из коляски по дороге или словить шальную пулю! А он это не учел, подвергнув свою любимую бабушку смертельной опасности! И теперь эта собственная оплошность пугала его гораздо сильнее, чем любой дрон… Но, к счастью, бешеная гонка осталась позади и, кажется, обошлась без неприятных последствий.

Глава 16

Ночь была темной, дождик прошел, но луна по-прежнему пряталась за плотными облаками. Ловец включил ночной бинокль и пошел вперед. Светлана следовала за ним, едва поспевая, чтобы не отстать. Впрочем, иногда он останавливался и протягивал ей руку, помогая в трудных местах перелезать через бурелом или переходить через разлившийся весенний ручей.

Пока ехали, Светлана сидела в коляске мотоцикла, прижавшись спиной к холодному жесткому сидению, и чувствовала, как налетает и свистит встречный холодный ветер, забираясь под брезент, которым она укрылась, и под старую порванную вязаную шаль, которую она накинула поверх пальто. Ночь была черной, хоть глаз выколи. Только тусклый синий свет фары вырывал из темноты дорогу, по которой они мчались, подпрыгивая на ухабах так, что каждую выбоину Света, не привыкшая к подобной езде, чувствовала всем позвоночником. Она не знала, куда они едут. Впрочем, ей было все равно. Главное, – что дядя Коля знает, где ее любимый Николенька. Ее муж, с которым она прожила всего год, но который стал для нее целым миром.

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла та фотография. Свадебная. Она стояла рядом с ним, молодым и счастливым, в простеньком ситцевом платье, которое сшила сама из отреза ткани, купленного на рынке. На груди – комсомольский значок, который она носила с гордостью, хотя некоторые подруги смеялись: «Светка, ты серьезно? Свадьба, а ты – со значком?» А она отвечала: «Это моя жизнь, и я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день». И она, действительно, тогда еще была комсомольской активисткой, даже собирала членские взносы с других комсомольцев, пока не забеременела.

Николай на свадьбе был в костюме, который ему сшила его мать, работавшая в ателье портнихой, – простом, коричневом, с широкими плечами. Он держал Свету за руку, и на его лице была улыбка, которая делала красивыми его простые черты и упрямые, всегда немного растрепанные волосы. Она помнила тот майский день: солнце, цветущие яблони во дворе, запах сирени и легкий ветерок, который играл с ее темно-русыми локонами. Ей тогда казалось, что это самый счастливый день в ее жизни.

На свадьбе она уже была беременна, но еще едва заметно. Живот еще не очень выдавался, но платье уже пришлось шить свободнее, чем раньше. И она помнила, как Коля шепнул ей тогда, в ЗАГСе: «Светочка, ты даже беременная – красивее всех на свете». И она смеялась, прижимаясь к нему, и чувствовала, что счастлива.

А потом началась война… Коля ушел на фронт, а она осталась одна с крошечным сыном на руках, без мужа, без поддержки, в комнате, которую снимала в Москве у двоюродной тетки. Она работала медсестрой в госпитале, дежурила сутками, а потом бежала к сыну, – забирать из яслей, кормить, менять пеленки, укачивать, чтобы он не плакал и не мешал соседям спать.

Тетка ворчала: «Светка, ты бы хоть к родителям своим в деревню переехала, хоть бы они там за ребенком присмотрели». Но родители Светланы остались на оккупированной территории под Гжатском, и она не знала, живы ли они. Письма от них она не получала с начала осени. И от Коли тоже почти не было писем. Только одно, короткое, в январе, где он писал: «Я жив, дорогая. Жди меня. Я вернусь. Люблю тебя». И все. А потом – эта заметка во фронтовой газете про удачливого «ворошиловского стрелка», которую принес ей сосед по коммуналке, демобилизовавшийся молодой инвалид, оставшийся без ноги, подорвавшись на немецкой мине.

Потом она все-таки получила подробное письмо от мужа. Николенька писал ей, что теперь служит в Особом отделе в Можайске, что у него есть какой-то дальний родственник – дядя Коля, который его вытащил из передряги на фронте и помог перевестись в тыловую службу. Про этого дядю Колю муж потом рассказывал с восхищением: «Он необычный человек, Света, храбрый командир. Он умеет делать невозможное. Он сбил самолет из винтовки! Он на моих глазах зарезал немца, который хотел меня убить! Он вытащил меня с передовой и устроил в Особый отдел! Потому что он мой родственник, понимаешь? Троюродный дядя. Нашелся совсем недавно, но мы сразу подружились. И это он похлопотал, чтобы тебя перевели в госпиталь в Можайск поближе к месту моей службы».

Светлана не очень понимала, с какой стороны родни мужа этот «троюродный дядя», и откуда он взялся так внезапно, но она верила своему Коленьке. Если он говорил, что этот дядя Коля – хороший человек и замечательный родственник, значит, так оно и есть. И когда этот дядя Коля – статный и широкоплечий, с жесткими глазами, с усами под носом и с орденами на груди пришел к ней в госпиталь, она сразу почувствовала в нем ту самую особенную силу, о которой говорил ей ее Коля. Правда, Светлана почувствовала и то, что дядя Коля смотрит на нее слишком тепло. Словно знает ее давно. Или словно влюбился. Но она отогнала эту мысль, подумав: «Он же родственник, в конце концов! Может, просто Коленька много обо мне ему рассказывал, хвалил меня, какая я хорошая?»

Сидя в коляске мотоцикла и слушая, как ревет мотор, она думала только об одном: «Скоро я увижу его. Скоро я увижу своего Николеньку».

Мотоцикл резко подпрыгнул на кочке, и Светлана вскрикнула, вцепившись в поручень коляски. Она услышала, как дядя Коля крикнул что-то, но не разобрала, ветер заглушил слова. Но она поняла, что они уходят от погони. Она не видела преследователей, только мелькание фар где-то позади, но чувствовала, как напряжение сжало ее внутренности, когда сзади прозвучали выстрелы.

– Держись! – крикнул дядя Коля, и она снова пригнулась, натянув брезент на голову, как он и советовал.

Мотоцикл вильнул, потом взлетел на кочке, и она почувствовала, как коляска чуть не перевернулась. Сердце колотилось где-то в горле, и в голове стучала одна мысль: «Только бы не разбиться. Только бы добраться».

Она не знала, сколько они ехали. Время потеряло смысл. Но когда мотоцикл наконец остановился, и она услышала, как дядя Коля сказал, что преследователи отстали, и заглушил мотор, тишина показалась ей оглушительной.

Когда она вылезла из мотоциклетной коляски, разминая затекшие ноги, вокруг стоял темный лес, а дядя Коля смотрел через какую-то штуку, напоминающую бинокль, но со странным свечением, которое шло изнутри окуляров, подсвечивая его глаза неестественным зеленым светом. И она поняла, что с помощью этой штуковины родственник видит в темноте. Она не понимала, где именно они находятся, но ей было все равно. После дождя похолодало, налетал холодный ветер, который пах сыростью и прелыми листьями. Ей было зябко, но она упорно шла вперед, стараясь не отставать, хотя едва различала силуэт дяди Коли в темноте леса.

– Дядя Коля, – прошептала она. – А далеко еще мой Николенька?

– Нет, – ответил он коротко. – Скоро придем.

Она шла за ним через лес, спотыкаясь о корни и проваливаясь валенками в мокрый снег, который еще не растаял между деревьев. Она не чувствовала холода, не чувствовала усталости после смены и после ужасной тряской поездки, сосредоточившись лишь на одной мысли: «Я сейчас увижу Николеньку!»

* * *

Они шли уже около получаса, когда Ловец резко остановился. Вдруг из-за старой елки, корявой и разлапистой, раздался голос, чуть хрипловатый, но знакомый:

– Стой, стрелять буду!

Ловец сразу назвал пароль, который сам и придумал:

– Ищу сухой хворост на болоте!

Тут же прозвучал отзыв:

– Хворост под елкой!

Из-за дерева вышел Денисов. Ловец убрал прибор ночного видения за пазуху кожаного пальто и включил обычный электрический фонарик, который вынул из кармана. Борода у Денисова уже пробивалась, волосы были всклокочены, а форма запачкана и изорвана в нескольких местах, словно бы он ползал по подлеску. Но глаза горели боевым огнем. В руках он держал «мосинку».

– Дядя Коля, – прошептал он, приближаясь, – вы вовремя. Они уже приходили сегодня. Вот не сплю, караулю. Боюсь, что придут снова.

– Кто они? – спросил Ловец, подходя ближе.

– Не знаю. Двое. В гражданском. Они обходили землянку дважды. Я видел их в бинокль, когда они прошли перед закатом на той стороне болота, а потом вернулись и обошли по лесу ближе от меня с другой стороны по берегу ручья уже когда почти совсем темно стало. Тогда я и слышал, как они переговаривались. Но о чем шел разговор, понять не смог. Только обрывки фраз. Говорили между собой по-русски, но с каким-то старорежимным говором. Кажется, называли друг друга графом и бароном. Я не стрелял и не кричал предупреждения, чтобы не выдать себя. Ждал, когда подойдут ближе. Но они не подошли. Явно что-то ищут. Вот я и устроил засаду…

– Возможно, немецкие диверсанты. И искать здесь они могут только этот схрон. Если так, то кто-то точно сливает информацию. Об этом месте могли знать лишь в штабе Угрюмова. Ладно. Разберемся. А пока я привез к тебе жену повидаться. Встречай, – сказал Ловец, и из-за его спины вышла Светлана, сразу бросившись мужу на шею, обняв его крепко и забыв обо всем.

А попаданец смотрел на своих молодых предков в тусклом свете электрического фонарика и улыбался, хотя в голове его уже крутились новые тревожные мысли: «Похоже, немецкая диверсионная группа присматривает место для долговременного лагеря. Потому и ищут здесь… Но кто же крот? Про этот схрон знали из сотрудников только Орлов, Смирнов и покойный Горшков, во всяком случае, так написал сам Угрюмов в своей инструкции. Но они вряд ли шпионы. Вероятно, есть кто-то еще. Но кто же это?» И тут Ловец вспомнил, что видел в документах из сейфа Угрюмова опись имущества в схроне и его координаты, напечатанные на машинке. И его осенило: «Вполне возможно, что крот сидит среди штабных машинисток. Не крот, а кротиха? Почему бы и нет?» Эту версию он собирался проверить, когда вернется.

Он снова посмотрел на молодых бабушку и дедушку, которые обнимались у него на глазах, и сказал им:

– Я сам покараулю. А вы пока идите в землянку, пообщайтесь. Вы заслужили. На рассвете я отвезу Свету обратно в Можайск.

* * *

Светлана осталась наедине с мужем. И впервые за долгие дни она почувствовала, что может дышать спокойно без нервного сердцебиения. Она плакала, прижимаясь к его груди, и чувствовала, как его руки обнимают ее, как дрожат его пальцы, когда он гладит ее по волосам.

– Николенька, ты живой, – шептала она. – Какое счастье!

– Я в порядке, – отвечал он, и его голос дрожал от волнения.

– Коля, – спросила она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, – что с тобой случилось? Почему ты здесь?

Он вздохнул, и она увидела, как его лицо стало напряженным.

– Это долгая история, Света, – сказал он. – Но я расскажу тебе все, что могу. Только ты должна быть готова хранить все это в строжайшей тайне.

* * *

После перехода линии фронта Зибер находился на нелегальном положении, потому был очень осторожен. В Можайске повсюду сновали патрули. Потому диверсию приходилось готовить постепенно, затаившись. Он сам почувствовал себя лесным партизаном и искал подходящее место для лагеря вблизи Можайска. Агент Матильда передала подходящую информацию.

В лесу в шести километрах от города имелось место между ручьем и болотом, где находилась землянка, подготовленная Особым отделом Западного фронта осенью для партизанского отряда. Но этой своей базой русские так и не воспользовались, потому что в январе вермахт отступил из-под Можайска. А припасы на базе оставались. Поэтому Зибер выслал на поиски графа Горбина и барона фон Розена. Они вполне могли сойти за местных, ведь оба отлично знали русский язык.

Они обошли это место вокруг, но обнаружили в сумерках, что возле землянки есть часовой, который таится за елками и думает, что никто его не видит. Но охотник из него явно неважный, раз не умеет скрываться в лесу, как следует. Горбин и Розен доложили, что два раза прошли на виду у этого часового, спрятавшегося за елками. А он их не заметил.

Но разведчики докладывали и о том, что не решились пока на часового напасть, потому что, возможно, там есть еще кто-нибудь, кого пока не удалось заметить. Система охраны схрона оставалась не совсем понятной. Надо было понаблюдать еще. И они решили сделать это в ночи.

Зибер сидел под большой елью, разглядывая карту при синем свете электрического фонарика, он слушал доклад разведчиков и хищно улыбался.

– Значит, часовой думает, что спрятался, – сказал он. – Но он ошибается. Мы убьем его сегодня ночью.

* * *

Оставшись в одиночестве, Ловец проверил «мосинку», которую оставил ему Денисов, и встал между лап старой елки, вглядываясь в темноту. Ночь была черной и густой, как смола. Луна по-прежнему пряталась за облаками. Дождик пошел снова, а влажный ветер шевелил ветки, сбрасывая на землю капли воды, которые глухо стучали по еще не растаявшему снегу и по прелой прошлогодней листве на проталинах.

Попаданец вытащил из-за пазухи прибор ночного видения, приложил к глазам. Зеленоватый мир развернулся перед ним: четкий, холодный, безжизненный. Он медленно повел биноклем по периметру, проверяя каждый куст, каждое дерево, каждое возможное укрытие. Ничего интересного. Только лес, тишина, далекий силуэт зайца и крик ночной птицы.

Но нервы были на пределе. Денисов сказал, что двое неизвестных обходили схрон дважды. Значит, они знают о его существовании. Значит, кто-то слил информацию. И, скорее всего, они не ушли окончательно. Возможно, они ждут. И они собираются вернуться. Не одни. Судя по всему, те двое – лишь разведчики.

Ловец опустил бинокль и прислонился спиной к шершавому стволу. Руки подрагивали от холода и усталости, глаза слипались, но спать было нельзя. Он должен был охранять их, – свою молодую бабушку и своего молодого дедушку, которые сейчас находились в тепле землянки, обнимались и целовались, говорили о своем, счастливые, что наконец-то встретились.

«Как же не хватает Афганца, – подумал он с тоской. – Он всегда чуял врага за версту. Он бы предупредил меня задолго до того, как враги подошли бы на сотню метров. Он бы слышал их дыхание, их шаги, их запах. А я здесь один, как дурак в темноте, полагаюсь только на эту приблуду из будущего, аккумулятор которой скоро сядет. К тому же, это не тепловизор, а всего лишь классический ПНВ».