Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Сергеев внимательно рассматривал доказательства. В его глазах мелькнула досада. Он понимал, что Ловец оказался в выигрышном положении и на этот раз. Удачливый черт…

– Что в лесу убит еще один немецкий диверсант – это хорошо. Но как это доказывает связь с Объектом-12? – спросил он, стараясь сохранить невозмутимость.

– Все предметы с этого объекта возвращены. Они находятся на базе моего отряда под усиленной охраной. Ничего не пропало. И это доказывает, что сержант Денисов не предатель, а герой, – ответил Ловец. – Он вернул похищенные секретные образцы вооружения.

Сергеев сжал кулаки, но сдержался. Он понимал, что Епифанов говорит правду. Или, во всяком случае, излагает версию, очень похожую на правду. Доказательства, предъявленные им, были настоящими. Тело диверсанта с татуировками латиницей оказалось веским аргументом. И продолжать отрицать очевидное казалось бесперспективным.

– Хорошо, – сказал Сергеев, читая письма диверсанта, написанные им на безупречном немецком языке к какой-то девушке по имени Марта, проживающей в Кенигсберге. – Допустим, я поверю. Но у меня остаются вопросы. Откуда взялись эти образцы неизвестного оружия и снаряжения? Когда и кем они были доставлены? И как они оказались у майора Угрюмова?

Ловец твердо взглянул прямо в глаза Сергееву, и в голосе его звучала сталь.

– Я уже говорил вам, товарищ капитан, – ответил он. – Я не знаю, откуда они взялись. Я получил их от Угрюмова для испытаний в боевых условиях. Угрюмов не говорил мне, где он их взял. Он сказал только, что это секретная информация, лишь намекнув, что предметы добыты нелегальной разведкой. Он приказал мне соблюдать строгую секретность и выполнять свою работу. И я ее выполнил, произвел испытания в полном объеме в боях возле деревни Иваники. Потом Угрюмов эти образцы забрал. Вот и все, что я знаю. А Угрюмов скончался сегодня ночью, его уже не спросишь.

Сергеев смотрел на Ловца долго и пристально, но не мог найти слабого места. Епифанов был прав: Угрюмов умер, и его секреты умерли вместе с ним. Никто уже не мог сказать точно, откуда же взялись эти странные предметы.

– Хорошо, – сказал наконец Сергеев. – Я принимаю ваши объяснения, майор. Но это не значит, что я прекращаю расследование о происхождении этих образцов. Я буду продолжать работу. И если я найду что-то, что укажет на вашу причастность к сокрытию правды, я не остановлюсь.

Ловец кивнул, готовый уйти. Но перед этим он задал вопрос, который мучил его с того момента, как он узнал о случившемся, остановив по дороге в штаб свой грузовик у госпиталя и проводив Свету в ясли к ребенку:

– За что вы арестовали санинструктора Полину Макарову?

Сергеев ухмыльнулся, и в его ухмылке явно читалось злорадство.

– Она не прошла проверку после освобождения из плена. Это грубое нарушение. Она могла быть завербована немцами. Пока я не проверю ее, она останется под арестом.

– Проверку проводил комиссар Липшиц, – твердо сказал Ловец. – Он опрашивал свидетелей, тех, кто сидел вместе с Полиной в немецком лагере. Все они дали ей положительные характеристики. Она была освобождена по всем правилам.

– Липшиц умер, – возразил Сергеев. – И его слова теперь не проверить, как и слова Угрюмова. Мы теряем лучших людей…

Он сделал театральную паузу, напустив на себя скорбный вид, потом продолжил:

– А вы, майор, должны понимать, что я действую в рамках закона. Ничего личного.

Ловец почувствовал, как в нем закипает ярость. Он сжал кулаки, но сдержался. Он знал, что не должен давать слабину. Что должен сохранять спокойствие.

– Я требую освободить Полину, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Она невиновна. Ее арест – это ошибка.

– Я приму решение, когда все перепроверю еще раз, – ответил Сергеев. – А пока она останется под арестом.

Ловец развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Он чувствовал на себе взгляд Сергеева, полный ненависти, но не обернулся. Он знал, что это была маленькая, но важная победа, хоть и не полная. Он защитил деда. Он защитил ученых. Вот только Полина оставалась в тюрьме. И он пока не решил, как ее спасти.

Глава 23

В камере Алексей Григорович сидел на нарах, склонившись над листом бумаги, который ему все-таки дали для записей. Рядом с ним лежал огрызок карандаша, и он время от времени вносил им поправки в схему прибора ночного видения, бормоча себе под нос какие-то формулы и расчеты. Его глаза, обычно живые и энергичные, сейчас были воспалены от недосыпания, но в них горел прежний интерес ученого, который не может остановиться в своих научных поисках, даже находясь в заточении. Он прокручивал в голове схемотехнику необычного устройства, которое было у него в руках до кражи, вспоминал расположение деталей и строил догадки о принципах работы отдельных элементов. И с каждым мозговым штурмом он понимал все больше и больше.

Сергей Ильин сидел напротив, прислонившись спиной к холодной стене, и задумчиво смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах тоже теплилась искра надежды. Он думал о том, что видел в лаборатории, о тех удивительных устройствах, которые им довелось изучать всего несколько дней назад. И он представлял себе, как мог бы повторить ту самую винтовку. Илья Журбин, самый молодой из троих ученых, сидел, забившись в угол на нарах и обхватив колени руками. Он выглядел испуганным, растерянным, но тоже не сдавался. Он слушал, о чем говорят его старшие товарищи, и пытался вникнуть в их рассуждения, чтобы тоже быть полезным.

– Я понял, – сказал вдруг Ильин, отрывая взгляд от бумаги с эскизом, которая лежала у него на коленях. – Я понял, как устроен ствол той винтовки, и почему он не перегревается при такой избыточной мощности патрона. Это не просто сталь. Это какой-то особый сплав с добавлением вольфрама или титана. У нас нет таких технологий металлургии, но мы можем попробовать создать нечто похожее. Возможно, ствол получим более тяжелый и менее прочный, но он будет работать. Потому я готов приступить к изготовлению опытного образца.

Григорович поднял голову и посмотрел на него с любопытством.

– Я тоже хотел бы попробовать создать опытную модель, – признался он. – Там используется миниатюрная электроника, которая превосходит все, что мы умеем делать. Но я зафиксировал функциональную схему. Мне понятно назначение основных узлов. И я убежден, что мы сможем повторить прибор ночного видения, используя более простые элементы. Это будет хуже, объемнее и тяжелее, но все равно намного лучше, чем все, что есть у нас сейчас в самых передовых опытных разработках на эту тему.

Журбин кивнул, и в его глазах тоже мелькнула искра надежды.

– И как долго нам потребуется работать, чтобы создать такой прибор? – спросил он, поднимая голову.

– Месяцы, – ответил Григорович. – Но, если мы получим доступ к нормальной лаборатории, к ресурсам и к заводскому оборудованию, мы сможем сделать это достаточно быстро. Я уверен.

В этот момент за дверью послышались шаги. Ученые замолчали, прислушиваясь. Дверь открылась, и на пороге появился Сергеев. За его спиной стоял конвоир.

– Граждане ученые, – сказал Сергеев спокойным тоном, входя в камеру, – я пришел поговорить с вами. Мне доложили, что вы достигли некоторых успехов в своих исследованиях. Это правда?

Ученые переглянулись. Ильин встал, отложил бумагу с эскизом винтовки в сторону и посмотрел на Сергеева, заглянув ему прямо в глаза.

– Да, гражданин начальник, – сказал он. – Мы провели серьезные исследования. Мы разобрались в принципах работы тех образцов, которые изучали. Мы можем начать создавать похожие изделия. Но для этого нам нужно вернуться в лабораторию и получить доступ к оборудованию и материалам.

Сергеев усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее.

– Значит, вы хотите вернуться в лабораторию? – переспросил он. – А вы не думали, что я могу заподозрить вас в том, что вы сами передали информацию немцам? Что вы сами организовали кражу образцов, чтобы потом, например, получить деньги от врагов на счета в банках Швейцарии?

Григорович побледнел, но выдержал взгляд следователя.

– Это абсурд, – сказал он твердо. – Мы – советские ученые. Ни в какой Швейцарии мы никогда не были и не будем. Мы служим науке и своей стране. Мы не имеем никакого отношения к немцам. Мы просто хотим работать по своим специальностям, чтобы приносить пользу, двигая научно-технический прогресс.

– И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? – Сергеев подошел ближе, нависая над ними. – Вы знаете, что образцы были похищены. Но вы еще не знаете, что они были возвращены. Обстоятельства изменились. И теперь я буду решать, куда эти образцы направить. И я должен быть полностью уверен в тех людях, которые получат допуск для работы с ними.

Ильин шагнул вперед, заслоняя собой Григоровича.

– Гражданин начальник, – сказал он, и голос его звучал твердо и уверенно, – вы можете быть уверены в нас. Работая с этими образцами, мы уже поняли кое-что. И сейчас на основании технологий, обнаруженных нами в образцах до их кражи, мы полны решимости создавать оружие и приборы, которые помогут нашей армии победить врага. Мы уже определили кое-какие принципы работы этих устройств. И мы можем сделать их аналоги. Но для этого нам нужно предоставить условия для дальнейшей научно-исследовательской и научно-практической деятельности. Если вы оставите нас в тюрьме, вы потеряете уникальный шанс. Мы можем дать Красной Армии то, чего у нее никогда не было, и что обеспечит ей превосходство над немцами.

Сергеев смотрел на них долго и пристально, и в его глазах читались сомнения и колебания. Он понимал, что ученые могут быть полезны. Но он также понимал, что они могут все-таки быть как-то связаны с кражей, организованной немецкими диверсантами. А потому, возможно, представляют потенциальную угрозу. С другой стороны, эти трое уже работали с секретными образцами, а предоставлять допуск еще кому-то означало уравнение с новыми неизвестными, тогда как этих троих контролировать было довольно легко.

– Допустим, – сказал он наконец. – Я дам вам такую возможность. Вы вернетесь на Объект-12. Вы получите постоянный доступ к лаборатории. По вашим чертежам на заводах будут изготавливаться необходимые детали. Но вы будете работать под моим контролем. Я усилю охрану и наблюдение. И вы станете докладывать мне о каждом шаге. Если я узнаю, что вы пытаетесь связаться с кем-то за пределами объекта, вы вернетесь сюда. И тогда уже не выйдете.

Ильин кивнул, чувствуя, как внутри него разливается облегчение.

– Мы согласны, – сказал он за всех, как самый старший по возрасту. – Мы будем работать. Мы обеспечим результаты.

Сергеев развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился, обернулся и даже слегка улыбнулся.

– Хорошо. Я даю вам еще один шанс. Я поговорю с майором Епифановым, у которого сейчас находятся образцы, – сказал он. – Я потребую, чтобы он вернул их в лабораторию в ближайшее время. Вы получите их обратно. И тогда вы докажете свою преданность стране практическими изделиями.

Железная дверь камеры захлопнулась, ученые смотрели друг на друга, и в их глазах была надежда.

– Мы сделаем это, – сказал Григорович. – Мы создадим совершенно новые устройства! И тогда никто не сможет обвинить нас в предательстве.

Ильин кивнул, и в его глазах снова зажегся интерес исследователя.

– Да, – поддержал он коллегу. – Мы сделаем все, что в наших силах. Мы дадим стране оружие, которое изменит ход войны. И это будет наш вклад в победу!

* * *

Светлана сидела на кровати в съемной коммунальной комнатушке, держа на руках сына, и плакала от счастья. Она вернулась домой. Она обнимала своего маленького Сережу и кормила его грудью. Он был жив, здоров и улыбался ей своей беззубой улыбкой, когда отрывал свой маленький ротик от соска.

– Сереженька, – шептала она, прижимая малыша к себе, – мамочка вернулась. Мамочка здесь. А папочка передавал тебе большой привет с поцелуем.

Ребенок еще был слишком мал, чтобы понимать такие нюансы, но ласковый голос матери и ее молоко успокаивали его. И он смеялся, а потом снова прикладывался к соску. И Светлана чувствовала, как внутри нее разливается тепло. Она была с сыном. Она повидалась с мужем, у которого, оказывается, все в порядке. И ничто, даже продолжающаяся война, казалось, не могло разрушить это ее ощущение счастье.

Но в душе у нее все-таки оставалась тревога. Она вспомнила о Полине, которая за время ее отсутствия оказалась в тюрьме. Она думала о муже, который остался в лесу и героически стрелял ночью из пулемета, убив немецкого диверсанта. А она тоже принимала в этом участие, выполняя роль второго номера пулеметного расчета. Получалось, что она помогла обезвредить врага! И у нее теперь имелся повод гордиться собой, хотя дядя Коля и просил никому никогда об этом не рассказывать. Ведь это была самая настоящая военная тайна!

Еще Светлана подумала о том, что дядя Коля снова собирался уходить воевать. И она очень надеялась, что он не потащит с собой на фронт ее мужа. Одно дело – тыловая служба, пусть даже предполагающая иногда стычки с диверсантами. И совсем другое – передовая, с которой приходили ужасные слухи о том, что генералы не жалеют красноармейцев, кидая их в атаки на немецкие пулеметы, минометы и пушки с одними лишь винтовками. И, к сожалению, эти слухи подкреплялись тем потоком раненых, который не прекращал течь через госпиталь Можайска.

«Я буду ждать, – подумала она. – Я буду ждать вас, дядя Коля. И я верю, что вы вернетесь. Но моего Николеньку не берите, пожалуйста, в свой отряд, а оставьте служить на прежнем месте».

Малыш, наевшись, начал засыпать. Она поцеловала сына в макушку, уложила рядом с собой на кровати у стеночки, закутав одеялом, легла рядом и закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно окутывает и ее. В этом сне не было войны, не было смерти, не было боли. Только мир, только любовь, только надежда на лучшее будущее.

* * *

Наступал вечер, а связной все не приходил. Зибер сидел в углу, прислушиваясь к звукам города, доносившимся снаружи: время от времени проезжали машины, и что-то кричали на перекрестках патрульные. Рядом с ним лежал автомат, готовый к бою. Горбин дежурил у окна, всматриваясь в наступающие сумерки.

Вдруг возле самых развалин послышались шаги. Зибер мгновенно вскочил, схватив оружие. Но Горбин уже узнал человека и подал знак, что все в порядке. Через полминуты посетитель вошел в комнату. Это был Фриц.

– Я опоздал, за что прошу прощения, – сказал Фриц, снимая с плеча мешок. – Но я принес все, что нужно.

Фриц был невысоким сутуловатым мужчиной средних лет с сероватым от щетины лицом, которое не запоминалось, и с тусклыми усталыми карими глазами, которые имелись на лицах миллионов других мужчин, не выделяясь ничем особенным. Он был завербован еще при оккупации Можайска вермахтом. Простой рабочий, внук остзейского немца, сочувствующий Германии и ненавидящий советскую власть за гонения на кулаков, из-за чего зажиточной сельской семье пришлось срочно бросать хозяйство в деревне и искать заработок в городе, пока не раскулачили с позором. Этот человек был полезен по-своему. И не только, как связной. Он работал на продовольственном складе в Можайске и имел доступ к продуктам, которые можно было менять на взрывчатку или на оружие через местных криминальных элементов, хорошо знакомых Фрицу и имеющих связи по всей Московской области.

– Показывай, – приказал Зибер. – Что у тебя есть?

Фриц развязал мешок и высыпал на перекошенную столешницу содержимое: несколько тротиловых шашек, детонаторы, провода, «адскую машинку» с будильником и электрической батареей.

– Этого достаточно, чтобы пустить под откос целый эшелон, – сказал Фриц. – Я обменял эти «игрушки» на три мешка муки и два ящика тушенки. Местные бандиты готовы на все ради еды.

Зибер осмотрел взрывчатку и часовой механизм. И остался доволен.

– Отлично, – сказал он. – Теперь у нас есть все, что нужно. Мы подготовим ловушку.

Как только Фриц ушел, Горбин повернулся от окна и тоже посмотрел на бомбу, которую начал собирать Зибер.

– Мы убьем этого проклятого Ловца, – сказал молодой граф. – Мы взорвем его машину. И тогда мой друг будет отмщен.

– Да, – ответил Зибер. – Мы сделаем это. Но сначала нам нужно дождаться подходящего момента. В городе сейчас неспокойно. Патрули усилены. Будем выдвигаться к объекту глубокой ночью.

Горбин кивнул и проговорил, почесав затылок:

– Придется действовать очень осторожно. Если о нас узнают, то устроят настоящую охоту. И мы не выберемся живыми.

– Пусть охотятся потом, после взрыва автомобиля, – усмехнулся Зибер. – А пока мы поохотимся на их начальство. Как только устроим переполох, так и уйдем обратно в лес. И они не успеют нас догнать.

* * *

Когда возвратились на базу, Ловец сидел у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри снова нарастает дурное предчувствие.

– Командир, – раздался голос Смирнова, который подошел к костру с бланком расшифровки, – Ветров доложил, что получена радиограмма от Сергеева. Ученые возвращаются на Объект-12. И он требует вернуть образцы. Надо бы их отвезти под усиленной охраной.

Ловец поднял голову. В его глазах мелькнули сомнения.

– Подожди, Володя, – сказал он. – Я должен подумать. Вернуть образцы или использовать их в нашем отряде.

Попаданец только что вернулся из Можайска, где говорил с Сергеевым. Разговор получился непростым. А теперь ему нужно было принимать новое трудное решение. Ученых отпустили, но он должен был вернуть образцы в их лабораторию. И тут возникала неприятная дилемма. Если он отдаст все уникальные предметы ученым, то снова потеряет контроль над своими вещами из будущего! А если нет, если оставит свои вещи себе, как спецтехнику для оснащения диверсионного отряда, то Сергеев будет иметь повод арестовать его за самоуправство. Такие уж тут реалии.

– И что вы решили, товарищ майор? – спросил Смирнов.

Ловец помолчал, глядя на огонь. Потом сказал:

– Они уникальные, но я все-таки верну их. Ученым они нужнее, чем нам в отряде. Если те специалисты смогут создать хоть что-то похожее, это будет огромным шагом вперед для всей советской науки. К тому же, мы не можем снова рисковать этими секретными образцами в боевых условиях. Тогда в Иваниках нам очень повезло, что они не попали в руки к врагам. А ведь могли бы и попасть. Я сильно рисковал… Так что пусть ученые изучают и двигают прогресс. Может быть, из этого получится что-нибудь хорошее.

– Но Сергеев будет контролировать всю работу ученых, – заметил Смирнов.

– Я знаю, – проговорил Ловец. – Но у нас нет выбора. Мы должны довериться тем ученым, какие есть. И мы должны надеяться, что они смогут сделать что-то интересное на основе этих образцов.

Он встал от костра и сказал:

– Готовь машины. Я сам поеду с конвоем и отвезу образцы на Объект-12. А там поговорю с учеными. Вдруг они расскажут мне что-то, чего не сказали Сергееву.

Глава 24

В небольшой комнате на втором этаже, которую выделили лейтенанту государственной безопасности Константину Орлову для работы после того, как его прежний кабинет на первом этаже временно занял Сергеев, было тихо. Здесь даже было тише, поскольку стрекот пишущих машинок из соседнего большого кабинета, занятого машинистками-стенографистками, остался внизу. А еще там постоянно хлопали двери и скрипели половицы: кто-то поднимался или спускался по лестнице, входил в здание или выходил из него.

Орлов сидел за письменным столом, склонившись над бумагами, которые лежали перед ним в аккуратной стопке. Его лицо было бледным и выглядело уставшим, а под глазами залегли темные круги, потому что он не давал себе времени для отдыха. Он почти не спал последние сутки, выполняя ответственное задание, которое поручил ему Ловец перед отъездом в лес навстречу отряду.

Перед тем, как уехать на мотоцикле, Ловец сказал ему:

– Костя, у меня есть для тебя важное задание. Проверь утечку среди машинисток-стенографисток. Кто-то сливает информацию немцам. Я подозреваю, что крот сидит именно там. Присмотрись к ним. Найди того, кто передает сведения врагу. Вот тебе лист секретного документа, напечатанный в единственном экземпляре. Эти сведения каким-то образом попали к немцам. Попробуй сличить шрифты.

Орлов кивнул тогда, не задавая лишних вопросов. Он знал, что Ловец не стал бы давать такое задание без веской причины. И теперь он сидел в своем кабинете, перебирая документы, и пытался найти ту самую ниточку, которая привела бы его к предателю. В руках он держал тот самый единственный экземпляр машинописного текста, который отдал ему майор Епифанов. Это было описание лесной партизанской базы – той самой, где сейчас находился сам майор, и где он развернул лагерь своего отряда. Документ составляли, когда Угрюмов еще был жив, и предназначалась эта секретная бумага для очень ограниченного круга лиц. Орлов знал, что этот документ видели только несколько человек: он сам, Ловец, Смирнов, Угрюмов и та машинистка, которая его печатала.

Он поднес лист к свету, всматриваясь в буквы, и сравнивал его с другими документами, которые вышли из-под разных пишущих машинок. И вдруг обнаружилось совпадение с бумагами, которые печатала Зоя Никанорова. Шрифт был одинаковым: буквы «о» и «а» слегка смещены вверх на каждой странице. Это характерная особенность именно ее пишущей машинки, – старого «Ундервуда», который стоял у Никаноровой на рабочем столе. Орлов еще раз проверил другие документы, напечатанные другими машинистками: у них были иные особенности отклонений шрифтов. Но ни у кого не было такого же смещения букв.

– Значит, это ты напечатала, Зоя? – прошептал он, глядя на документ на столе и протирая круглые стекла своих очков носовым платком. – Неужели ты передаешь информацию немцам?

Он отложил бумагу и задумался. У него уже появились подозрения, но пока не имелось прямых доказательств против Зои. Только факт, что она печатала данную секретную бумагу. Но это само по себе не значило, что именно Зоя разгласила информацию. Ведь возможно, что какая-то из пяти других штабных машинисток подсмотрела, заглянув в напечатанную бумагу до того, как она легла на стол Угрюмова.

Орлов старался не уподобляться сотрудникам, вроде Сергеева и его заместителя Суркова, которые не гнушались действовать нахрапом. Потому Орлов не мог просто так арестовать старшую машинистку. Ему нужно было сначала найти что-то более веское в качестве доказательства, например, факт передачи информации, или связь с немецким агентом, или еще какие-то улики, которые однозначно указывали бы на причастность Зои к шпионажу. Тем более, ему трудно было поверить в виновность Никаноровой, поскольку, в последнее время, он симпатизировал ей. Они вместе обедали в столовой. И Орлов даже провожал Зою до общежития пару раз…

* * *

Попаданец приказал всем оставаться снаружи, а сам спустился вниз. «Чтобы подготовить секретные образцы к транспортировке», – так он сказал о своих собственных вещах. И теперь он стоял в землянке один, глядя при свете керосиновой лампы на разложенные на нарах вещи из будущего. Его вещи. Его «приблуды», как он сам их называл. И он хотел с ними попрощаться, рассматривая в последний раз.

Винтовка конструкции Лобаева с рифленой ствольной коробкой и особыми снайперскими патронами, которая прошла с ним через бои под Соледаром и под Бахмутом. После того, как он разбил тепловизор, в комплекте к винтовке еще оставался совершенный оптический прицел… Он провел пальцами по холодному металлу винтовки, и в груди защемило. Эти вещи стали частью его жизни, частью его самого. Они связывали его с тем миром, откуда он пришел, с 2023 годом, с той его прежней реальностью, которая теперь казалась ему такой далекой и иллюзорной, словно бы этих лет, проведенных им в двадцать первом веке, никогда не существовало.

– Ну что, красавица, – прошептал он, обращаясь к винтовке, – пора нам расставаться.

Он поднял оружие, приложился к оптическому прицелу с дальномером и баллистическим калькулятором, взглянув через него. Четкая картинка, идеальная оптика с удобной прицельной сеткой. В его памяти всплыли мгновения: вот он лежит в засаде, ждет врага, ветер колышет траву, солнце садится за горизонт. Вот он делает поправку, плавно нажимает на спуск, и пуля летит точно в цель…

– Ты была со мной в самые трудные моменты, – сказал он, опуская винтовку и кладя ее обратно на нары. – Ты спасла мне жизнь не раз. И я буду помнить тебя всегда.

Кроме винтовки, имелось и снаряжение, – бронежилет, разгрузка, шлем и снайперская маскировочная накидка, тоже не раз спасавшие ему жизнь. Тактические ботинки с прочной подошвой и удобными стельками, в которых он мог идти многие километры без устали, не натирая ноги. Универсальный сканер частот со встроенным детектором дронов, позволявший определять приближение вражеских «птиц» и просушивать радиоканалы врагов.

Еще был компактный бинокль с прибором ночного видения, тот самый, который давал ему преимущество в ночной тьме после утраты тепловизора. Ловец взял бинокль в руки, – небольшой, в пластиковом корпусе. Он вспомнил, как прошлой ночью увидел через него врагов, которые подкрадывались к схрону в ночи, и как выиграл ночной бой, убив диверсанта точным выстрелом за сотню метров. Потому что видел в темноте с помощью этого полезного прибора.

– Без тебя я буду слепым во тьме, – прошептал он. – Но у меня есть мои люди с особым чутьем, вроде Чодо. А еще есть верный пес Афганец. Они теперь будут моими ночными поводырями.

Он положил прибор обратно и взял в руки бронежилет: тяжелый, надежный, с множеством карманов и креплений. Он провел пальцами по ткани, чувствуя ее текстуру, и вспомнил, как этот жилет спас его от осколков, как он чувствовал удары пуль, которые попадали, но не могли пробить.

– Ты прикрывал меня, – сказал он. – Ты был моей второй кожей. И я буду скучать по тебе.

Ловец сел на нары, обхватив голову руками. Внутри него поднималась странная тоска, которую он не мог объяснить. Он не был сентиментальным человеком. Война давно отучила его от лишних эмоций. Перед ним лежало его оружие и снаряжение. И теперь он должен был подготовить все это к транспортировке. Но сейчас, глядя на эти вещи, он чувствовал, как сжимается сердце.

«Они – часть меня, – думал попаданец. – Часть моей прошлой жизни в будущем. Там, в 2023 году, я был не таким, как сейчас. Я был просто штурмовиком у „музыкантов“. А здесь, в 1942 году, я изменился, стал совсем другим человеком. Я увидел молодыми деда и бабушку, увидел своего маленького отца, обрел друзей, нашел любовь… Но все эти вещи помогли мне стать тем, кем я стал: командиром особого отряда, который выполняет свой воинский долг на этой войне с немцами».

– И я знаю, что должен сделать это, – сказал он себе. – Я знаю, что должен отдать «приблуды» ученым. Им нужнее эти вещи. Изучая их, они смогут создать новые технологии, которые спасут тысячи жизней. Но мне все равно грустно. Грустно расставаться с тем, что стало частью меня.

«Я должен быть сильным, – думал Ловец. – Я не имею права на слабость. Но как же тяжело расставаться со всеми этими „приблудами“, которые давали мне уверенность, сделав меня здесь тем, кого боятся враги и уважают друзья».

Он четко осознавал, что сильно изменился. Теперь он стал командиром, наставником, защитником. Он нес ответственность за жизни двадцати восьми бойцов, за жизнь своего молодого деда, за жизнь своей молодой бабушки и маленького отца, за жизнь Клавдии, которая, возможно, уже умирала в госпитале от тифа, за жизнь Полины, которая сидела в тюрьме, и которую предстояло каким-то способом оттуда вытаскивать. И он чувствовал, как тяжесть всей этой ответственности давит на его плечи.

Он все-таки заставил себя начать аккуратно упаковывать вещи в ящики, приготовленные для перевозки. И каждый предмет он брал с особой бережливостью, словно прощаясь с другом. Наконец, попаданец положил последнюю вещь из будущего в ящик и закрыл крышку. Потом Ловец сел на нары и закрыл глаза, снова вспоминая свое прошлое, оставшееся в будущем.

В этот момент люк в землянку отворился, и оттуда его окликнул Смирнов:

– Товарищ майор, все готово к выезду на Объект-12.

Ловец открыл глаза. В них мелькнула грусть, но он быстро взял себя в руки, повернувшись к Смирнову.

– Отлично, – откликнулся он. – Опечатывай ящики, как положено, и зови бойцов, чтобы выносили аккуратно. Я хочу сопровождать груз и лично передать образцы ученым. Я должен убедиться, что все в порядке.

Смирнов кивнул и побежал выполнять приказ командира.

* * *

Орлов встал из-за стола, подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу. Там, у входа в штаб, стояла группа бойцов из караула, которые курили и о чем-то разговаривали. Внезапно мимо них прошла Зоя. Она вышла из здания и направилась в сторону рынка, неся в руках небольшую дамскую сумочку. Орлов нахмурился, проводив ее взглядом. Что-то в ее походке показалось ему странным. Она шла через двор, слишком часто оглядываясь по сторонам, словно боялась, что за ней следят.

– Куда это ты направилась, Зоя Никанорова? – прошептал он, глядя ей в след.

Он быстро оделся в шинель, сунул револьвер за пазуху в скрытно носимую кобуру на левом боку и вышел из кабинета. На лестнице он встретил Суркова.

– Костя, ты куда? – спросил он, заметив озабоченное лицо Орлова.

– Есть у меня одно подозрение, – ответил Орлов, не останавливаясь, потому что ему не слишком хотелось делиться информацией с этим прихвостнем Сергеева. – Я проверяю версию. Если я прав, то у нас в штабе завелся шпион.

Сурков хотел спросить что-то еще, но Орлов уже вышел на улицу и направился вслед за Зоей. Он держался на расстоянии, прячась за углами домов и за разбитыми машинами, которые все еще кое-где стояли вдоль дороги, хотя прошло уже почти три месяца после окончания боев в Можайске. Зоя шла нервно, и Орлов заметил, что она несколько раз останавливалась, оглядываясь, чтобы проверить, не следят ли за ней.

Она свернула в переулок, который вел к старому дому, наполовину разрушенному бомбежкой. Орлов замедлил шаг, стараясь не привлекать внимания. Он видел, как Зоя подошла к стене дома, оглянулась по сторонам и быстро опустила руку в щель между кирпичами. Она что-то положила туда, потом быстро пошла дальше к рынку.

Орлов подождал, пока она скроется за углом, потом подошел к разбитой стене и заглянул в щель между кирпичами. Там лежал небольшой листок, записка, сложенная в несколько раз. Он вытащил ее, развернул и пробежал глазами. Это явно было сообщение для связного, написанное от руки каким-то шифром, отчего текст выглядел совершенно безобидным на случай, если его вдруг прочитает кто-нибудь посторонний: «Ваша собачка нашлась. Приходите завтра в семь утра к проходной».