Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Орлов кивнул:

– Я тоже подумал об этом, товарищ майор. Но я подумал еще и о том, что если это правда, то мы не можем позволить себе упустить такой шанс. Если у этого перебежчика действительно есть важные сведения, они могут пригодиться.

– Если это какая-то немецкая хитрость, то весьма глупая, – сказал Ловец. – На что они рассчитывают в своем Абвере или в СС, если пытаются использовать подобную легенду? Неужели думают, что мы не проверим этих «посланцев» прежде, чем работать с их информацией? Или это может быть попытка внедрить шпиона? В любом случае, выглядит глупо. Вероятность того, что это какой-то трюк, высокая, если только перебежчик не настоящий. Но, может быть, на то и расчет немцев, чтобы мы поверили в то, что он самый настоящий?

Орлов молчал, не зная, что сказать. А Ловец встал из-за стола, прошелся по кабинету, спросил:

– Что нам известно об этом перебежчике? Есть какие-то данные о нем?

Орлов покачал головой:

– Нет. Только то, что он из штаба Моделя. Антифашист. Имя не называется. Звание не указано. Только что он «обладает важными сведениями».

– Слишком мало информации, – сказал Ловец. – Слишком мало, чтобы доверять ей. И слишком много, чтобы игнорировать.

Он вновь подошел к столу, открыв папку с личным делом Анны Зуевой. Он перелистал страницы, вглядываясь в фотографии, в документы, в рапорты, которые она присылала раньше. Он сравнивал почерк кодирования на старых сообщениях с почерком на новом. И в его голове зародилось сомнение.

– Посмотри сюда, – сказал он, показывая Орлову. – В прошлом сообщении она написала эту фразу немного по-другому. И шифр здесь немного отличается. А в этом – все правильно, слишком правильно. Словно кто-то другой писал это, но постарался копировать ее стиль. И она не добавила лишних точек в конце, как делала обычно, сообщая, что все в порядке.

Он перевернул папку, показал Орлову.

– Вот здесь были всегда три точки, а теперь их нет. Я думаю, что она работает под контролем. Ее, похоже, раскрыли. Это объясняет ее молчание длительное время. Если немцы заставили ее написать это сообщение, то явно хотят заманить нас в какую-то ловушку. Хотя и не очень понятно, что смогут сделать три человека, о появлении которых мы знаем, на нашей же территории.

– Что мы будем делать? – спросил Орлов. – Проигнорируем сообщение?

– Нет, – сказал Ловец. – Мы не можем игнорировать это. Если намечается какая-то операция немцев, мы должны переиграть их. Надо использовать их же план против них самих.

Он подошел к столу, взял чистый лист бумаги и карандаш, затем написал ответ – короткий, официальный:

«Принято. Готовьте переход. Укажите время и место. Встречу организуем. Сообщите координаты».

Он передал лист Орлову.

– Отправь это по тем же каналам. Если они клюнут на эту приманку, мы будем готовы. Наши подготовят им встречу на передовой.

Орлов кивнул и вышел, оставив Ловца одного.

Ловец сел за стол и задумался. У него было мало опыта в подобных делах. Возможно, он был слишком мнителен? Может быть Анна Зуева просто забыла поставить три точки в конце? Может, перебежчик действительно был важен? «Я должен подготовиться к тому, что это ловушка, – подумал он. – Но тогда нужно приготовить ловушку внутри ловушки. На всякий случай. Чтобы быть на шаг впереди немцев».

Глава 10

Тюремная камера, куда поместили ученых, вывезенных с Объекта-12, находилась в полуподвале здания местного НКВД. Во время оккупации Можайска там успело разместиться гестапо, но это продлилось недолго, всего три месяца. После того, как 20 января город освободила Красная Армия, горотдел НКВД вернулся на прежнее место. Хотя здание и сильно пострадало во время боев, но цоколь с камерами уцелел.

Это была сырая, холодная комната с голыми бетонными стенами и окошком на железной двери, решеткой на маленьком окошке у самой земли, через которое едва пробивался серый свет пасмурного дня. Внутри находились все трое: Сергей Ильин, Алексей Григорович и Илья Журбин. Они сидели на деревянных нарах, укрывшись старыми продранными шинелями, которые им дали тюремщики вместо одеял, и молчали.

Ильин сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его лицо, всегда живое и энергичное, сейчас было бледным и осунувшимся. Он не мог поверить, что уникальные образцы исчезли все разом. Он потратил на их изучение последние недели. А сколько было надежд! Перспективы изучения удивительных технологий, с применением которых изготавливались эти совершенно необычные вещи, могли существенно двинуть вперед весь научно-технический прогресс! И теперь все это пропало.

– Мы упустили уникальную возможность, – прошептал он наконец. – Мы потеряли возможность исследовать настоящие артефакты, которые не вписывались в привычные концепции… И боюсь, что навсегда.

Григорович поднял голову. В его глазах, несмотря на усталость и отчаяние, горел огонь – тот самый азарт настоящего исследователя, который не может смириться с тем, что его работа прервана обстоятельствами.

– Не навсегда, – сказал он тихо, но твердо. – Мы не можем восстановить те образцы, но мы их все-таки видели и пытались разобраться в их устройстве. И потому сможем воссоздать их. Вернее, не точно воссоздать, а изготовить нечто похожее. Я понял принцип. Я знаю, как работает тот прибор ночного видения. Это не какая-то магия. Это самая обычная физика.

Ильин поднял на него глаза. В них мелькнула искра надежды, когда он спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Григорович встал, прошелся по камере, заложив руки за спину. Он говорил быстро, возбужденно, словно забыв, где находится:

– В том приборе ночного видения используется матрица, которая усиливает свет в сотни раз. Я не могу повторить эту матрицу. Для ее изготовления использованы материалы и технологии, которых у нас нет. Но я могу создать аналог. Он будет гораздо больше, получится громоздким, но он будет работать. Я могу использовать инфракрасный прожектор, нашу советскую оптику, фотоэлементы и обычную электронно-лучевую трубку. Если мы соберем все это вместе, мы получим прибор ночного видения. Может быть, не такой совершенный, как тот, но вполне годный для использования в войсках.

– Электронно-лучевую трубку? – переспросил Журбин, который до этого молчал. – Это же пока несовершенная технология. Наши трубки слишком тяжелые, с плохим разрешением и потребляют много энергии.

– Я знаю, – сказал Григорович. – Но мы можем попробовать изготовить специальную, гораздо меньшего размера и выдающую более четкое изображение. У нас нет выбора. Мы не можем ждать, пока появятся новые материалы. Мы должны использовать то, что есть, улучшая имеющееся. И я уверен, что если мы соединим электронно-лучевую трубку с инфракрасным прожектором и с оптической системой, сделаем электронно-оптические преобразователи, которые будут усиливать видимый свет и преобразовывать невидимое для человеческого глаза излучение ближнего инфракрасного диапазона в видимое, мы получим устройство, которое позволит видеть в темноте! Возможно, пока не так далеко и не так четко, как позволяет тот совершенный прибор, но достаточно для того, чтобы вести бой ночью.

Ильин встал, подошел к Григоровичу, посмотрел ему в глаза:

– Ты уверен, что это сработает?

– Я уверен, – ответил Григорович. – Я провел достаточно экспериментов, чтобы понять принцип. Я разобрал и собрал то удивительное устройство без потери его работоспособности. И я понял, как функционируют его отдельные элементы и основные узлы. Нам нужно только собрать нечто подобное на имеющейся элементной базе. И тогда мы сможем дать Красной Армии то, чего у нее никогда раньше не было. Мы сможем обеспечить нашим бойцам ночное зрение!

– Представьте, и я немного разобрался в этой сверхминиатюрной электронике. Понял, что там использованы полупроводники вместо радиоламп. Но, что с того? У нас нет никакой возможности продолжать работы. Мы арестованы, – напомнил Журбин. – Нас теперь держат в обычной тюрьме, а не в шараге. Как мы будем работать?

Ильин усмехнулся криво, одними уголками губ, и проговорил:

– Я тоже достаточно изучил ту необычную крупнокалиберную винтовку. И я смогу повторить и ее конструкцию, и глушитель. И даже, возможно, особый состав пороха в патронах. Но, мы сможем работать только тогда, когда нас выпустят. Когда кто-нибудь из начальства вспомнит о нашем положении. Я знаю, что Угрюмов не оставит нас здесь. Он умный. Он знает, что мы можем попытаться повторить те самые образцы. Не совсем повторить, конечно, но создать нечто подобное. И Угрюмов сделает все, чтобы нас освободили. А если не он, то его заместитель. Тот, который сам испытывал все те вещи в полевых условиях. Они не бросят нас в тюрьме. Они знают, что мы нужны им. Не для этого же нас вытаскивали с лесоповала, чтобы снова туда отправить?

– А если они не помогут? Если бросят нас здесь гнить на долгие годы? Или если отправят обратно на лесоповал? – задал вопросы Журбин, и в его голосе послышался страх. – Что тогда? Что мы будем делать?

Григорович и Ильин переглянулись. Они знали, что этот вопрос не имеет простого ответа. Но они знали и то, что от них сейчас зависит ускорение научно-технического прогресса. И они не могли сдаться.

– Если они не придут, – сказал Григорович, – мы найдем способ сами. Мы будем работать здесь. В этой камере. Мы будем записывать наши идеи на бумаге, делать чертежи и расчеты. Мы будем готовиться к тому моменту, когда нас освободят. Потому что, когда нас освободят, мы должны показать Угрюмову, что мы не зря потратили время с теми образцами.

Он повернулся к стене, провел пальцем по бетону, словно рисуя на нем схему:

– Я начну с инфракрасного прожектора. Я видел, как устроен тот, что был в образце. Он работает на основе полупроводникового излучателя. У нас нет ничего подобного тем полупроводникам, но у нас есть наши советские лампы с инфракрасным фильтром. Они будут работать как инфракрасный прожектор. Может быть, не так эффективно, но это лучше, чем ничего. К тому же, мы будем их усовершенствовать.

Ильин кивнул. А Журбин спросил:

– А что насчет приемника? Как вы собираетесь улавливать отраженный свет?

– Я уже думал об этом, – ответил Григорович. – Мы можем использовать обычную фотоэлектронную трубку, которая превращает свет в электрический сигнал. А потом мы усиливаем этот сигнал и передаем его на электронно-лучевую трубку. Получается примитивный, но работающий прибор. Он получится тяжелым, большим, но он будет работать. И он будет нашего изготовления.

Журбин смотрел на Григоровича, и в его глазах появилось что-то, похожее на надежду:

– Неужели мы сможем это сделать?

– Мы сможем, – твердо сказал Григорович. – Принцип мы поняли. Теперь необходимо произвести все расчеты. Потому что, если мы не сделаем этого, то кто-то другой сделает это в другой лаборатории. Тот, кому попали все эти образцы. И тогда мы будем не нужны. А пока мы нужны стране и армии. Мы нужны Угрюмову. И мы должны оправдать доверие.

Журбин хлопнул Григоровича по плечу, и на его лице впервые за последние часы появилась улыбка:

– Ты прав, Алексей. Мы сделаем это. Мы покажем им, на что способны. Мы дадим им приборы и оружие, которые изменят ход войны. И тогда они оценят наши усилия и создадут нам нормальные условия для работы.

Григорович кивнул и вновь повернулся к стене. Достав из кармана маленький огрызок простого карандаша, который не отобрали при обыске, он начал рисовать перед собой прямо на бетоне схему будущего прибора.

* * *

Ловец сидел в кабинете, перечитывая досье на Анну Зуеву. Каждая строчка, каждая деталь в личном деле – все говорило о том, что эта женщина была профессионалом высокого класса. Она работала под прикрытием в самом сердце немецкой контрразведки, играла в опасные игры с Абвером и СС, и при этом умудрялась передавать информацию, которая спасала десятки жизней. Угрюмов почему-то доверял ей, как самому себе, хотя ее репутация роскошной но доступной женщины, да еще и «фольксдойче», вроде бы, не способствовала такому доверию. И, тем не менее, Угрюмов считал ее за своего лучшего агента и беспокоился о ней, лично поручив Ловцу разобраться с тем, что же с ней случилось. И, сопоставляя последние сообщения, Ловец понимал, что она могла быть раскрыта. Но он пока не решил, как же в такой ситуации поступить.

Попаданец закрыл папку и поднял глаза к потолку. В голове его крутились мысли, которые никак не хотели складываться в стройную картину. Он знал, что времени у него почти не осталось, что Сергеев уже начал копать, и если он докопается до правды, то его и Угрюмова арестуют, как шпионов. Возможно, не немецких, а американских, но от этого не легче. А деда, который сидит сейчас в землянке и охраняет вещи из будущего, наверняка, расстреляют.

В дверь постучали. Ловец вздрогнул, вышел из задумчивости, проговорив:

– Войдите.

На пороге стоял Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел усталым. За его спиной виднелся темный коридор. Вечер опускался на Можайск, поглощая полуразрушенный город плотными серыми сумерками. Смирнов зашел в кабинет, прикрыл за собой дверь, подошел к столу, вытянулся в струнку, приложил здоровую руку к козырьку фуражки. Но Ловец кивком указал на стул и проговорил:

– Давай без формальностей, Володя. Присаживайся. Что узнал?

Смирнов чуть помедлил, собираясь с мыслями, потом опустился на стул и сказал:

– Я был на Объекте-12. Осмотрел все лично и всех опросил, кто там находился во время кражи. Параллельно со мной этим же занимался человек Сергеева, лейтенант Сурков. Так вот, следы, которые оставил диверсант, ведут от коллектора к реке и дальше в лес. Но там они обрываются.

– Обрываются? – переспросил Ловец, делая вид, что не знает об этом. – Как это?

– Очень просто, товарищ майор, – Смирнов усмехнулся. – Следы немецких сапог идут от коллектора до ручья, который впадает в болото, а потом исчезают. Словно человек, который их оставил, растворился в воздухе. Собаки потеряли след на каменистой осыпи, где тот ручей впадает в болото. Люди Сергеева с собаками прочесали километра три вокруг и ничего не нашли. Следы от немецких сапог начисто пропали. Возможно, похититель как-то пересек то болото. Так что вывод напрашивается неутешительный: диверсант проник на объект очень опытный. Он запутал следы так, что их не распутать даже с собаками.

Ловец кивнул, скрывая облегчение. Он знал, что ни Смирнов, ни Сергеев с его людьми ничего не найдут, потому что он сам тщательно создавал эту путаницу, этот ложный след. Но он не мог показать этого ни малейшим намеком.

– А что с охраной? – спросил он ровным тоном. – С теми, кто был на посту?

– Допросили всех, – сообщил Смирнов. – Никто ничего не видел и не слышал. Охрана ночью, видимо, почти вся дремала, потому что все эти охранники набраны из выздоравливающих раненых, которые еще не полностью оправились. Они неважно себя чувствуют и быстро устают. Сержант Петров, который остался за начкара, говорит, что, когда Денисова долго не было, он пошел его искать. А когда он подошел к лаборатории, то заметил задымление возле открытого люка в коллектор. И он сразу поднял тревогу. Однако было уже поздно. Диверсант успел уйти.

– А Денисов? – Ловец задал вопрос, на который сам прекрасно знал ответ, но все-таки должен был спросить. – Что с ним?

Смирнов пожал плечами:

– Пропал без вести. Следы его сапог ведут от коллектора в лес. Но там они перепутаны со следами немецких сапог. Похоже, он преследовал диверсанта, а потом либо заблудился, либо погиб.

Ловец помолчал. Он смотрел на Смирнова, и в его голове крутилась мысль о том, что, возможно, пришло время довериться ему. Но он не мог рисковать. Слишком многое стояло на кону.

– Хорошо поработал, Владимир. Это очень важная информация, – сказал он наконец. – Как думаешь, почему Сергеев так активно интересуется этим делом?

Смирнов задумался, потом ответил:

– Думаю, он выполняет приказ Цанавы. А Цанава хочет найти повод, чтобы сместить Угрюмова.

– А зачем? В чем его интерес? – спросил Ловец. – Вряд ли он просто так хочет навредить Угрюмову или мне.

Смирнов пожал плечами и сказал:

– Вероятно, у Цанавы есть планы вернуться на эту должность и вновь прочно занять это место. Возможно, он не сработался с Абакумовым в Москве и хочет поскорее уйти в свой собственный штаб? Или же он хочет поставить на эту должность своего человека? Или не он, а Берия так хочет? Как я понял, Угрюмов был назначен на это место в спешке Абакумовым, когда Цанава заболел. А еще Угрюмов не из команды Берии. И именно поэтому Цанава делает все, чтобы его убрать.

– Значит, мы должны быть на шаг впереди, – сказал Ловец.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, посмотрел в надвигающуюся темноту вечера. Где-то там, за этим серым горизонтом, в лесной землянке сидел его дед. Где-то в Вязьме Анна Зуева играла со смертью. Где-то на фронте немецкие диверсанты готовили новую операцию. А здесь, в Можайске, Сергеев вовсю копал, «рыл землю» своим любопытным длинным носом профессионального следователя, пытаясь усложнить для попаданца и без того сложную ситуацию.

* * *

Тем временем, в следственном изоляторе Сергей Ильин сидел на скамье, прислонившись спиной к стене. Глаза его были закрыты, но он не спал, а прислушивался: за стеной слышались шаги, голоса, где-то далеко хлопнула дверь. Он знал, что скоро за ними придут. Он знал, что следователи не остановятся, пока не вытрясут из них всю правду.

Алексей Григорович сидел на полу, обхватив голову руками. Он закончил рисовать карандашом на стене, потому что стало темно и ничего нельзя было разглядеть. И он бормотал себе под нос, повторяя цифры и формулы, пытаясь сформулировать в голове то, что он успел наметить себе для создания прибора ночного видения. Но мысли путались, энтузиазм иссяк, и он чувствовал себя разбитым.

Илья Журбин, самый молодой из них, стоял у стены. Он закрыл лицо руками, пытаясь заглушить боль и страх. Его лицо было залито слезами, и он шептал:

– За что нас кинули в тюрьму? Мы же ничего плохого не сделали, просто занимались своей наукой…

Железная дверь со скрипом открылась, и в камеру вошел следователь Сергеев. За его спиной маячил лейтенант Сурков.

– Граждане ученые, – сказал Сергеев, пройдя в центр камеры. – Я пришел поговорить с вами. Мне нужна правда. И я хочу, чтобы вы ее сказали добровольно, начав сотрудничать со следствием. Это облегчит вашу участь.

Ильин открыл глаза и посмотрел на Сергеева. В его взгляде была упрямая решимость:

– Мы уже сказали все, что знаем, гражданин начальник. Мы понятия не имеем, кто украл образцы. Мы не знаем, где они. Мы просто изучали их…

– Вы упорно говорите, что ничего не знаете, – Сергеев усмехнулся. – Но вы противоречите сами себе. В ваших записях обнаружены предположения о том, откуда эти образцы взялись. Вы написали, что с большой вероятностью эти предметы не из нашего времени, поскольку технологии, примененные в них, опережают время. А еще охранники слышали, что вы говорили об этом между собой.

Григорович поднял голову.

– Мы говорили это, строя научные теории происхождения объектов, – сказал он. – Мы делали предположения. Но мы пока ничего не узнали наверняка. Внутри приборов имелись надписи на английском языке, что электроника произведена на Тайване. Но это же какая-то мистификация. Такого просто не может быть, потому что там не существует таких производств. А то, что мы приняли за даты из будущего, могло быть просто какими-то кодами на деталях. Потому трудно сказать наверняка…

– Но вы знаете, что эти образцы использовал до вас майор Епифанов, – Сергеев наклонился к Ильину. – Вы знаете, что он испытывал их в боевых условиях. Вы знаете, что Угрюмов лично контролировал исследования. Вы знаете, что эти вещи не могли быть созданы ни в одной стране мира. Вы предположили, что эти вещи из будущего. Не так ли? Так каким же образом по-вашему Угрюмов с Епифановым могли их получить? Они что, тайно построили машину времени?

– У нас нет ответов, – сказал Ильин. Григорович ничего не сказал, лишь снова закрыл глаза. Журбин забился в угол и отвернулся.

– Я не буду долго ждать, – сказал Сергеев. – У вас есть время до утра, чтобы обдумать внятный ответ. Если вы не скажете мне всю правду, я применю другие методы. Вы знаете, что я могу сделать.

Он развернулся и вышел, оставив ученых в темноте.

Глава 11

Только Смирнов ушел, как на лестнице послышались шаги, а потом в дверь кабинета Угрюмова, в котором находился Ловец, снова постучали. На этот раз внутрь вошел сам Сергеев. Лицо его было мрачным, глаза смотрели исподлобья. Он подошел к столу, не дожидаясь приглашения, и уселся на стул, раскрыв какую-то папку.

– Майор, – сказал он без предисловий. – У меня есть к вам несколько вопросов. И я хочу, чтобы вы ответили на них честно. Иначе я буду вынужден применить иные методы.

Ловец поднял на него усталые глаза. Стараясь, чтобы лицо оставалось бесстрастным, он проговорил спокойно:

– Я слушаю, товарищ капитан государственной безопасности.

Сергеев смотрел на Ловца в упор, и в его взгляде сквозило недовольство.

– Я проверил ваши личные связи и перемещения, товарищ Епифанов, – сказал он. – Вы непонятным образом оказались возле деревни Иваники. Именно там впервые появились те самые странные вещи, которые теперь украдены с Объекта-12. Тогда вы принесли их с собой. Допустим, вы испытывали их в боях по распоряжению Угрюмова. Вы говорили тогда нашим сотрудникам, что это американское оборудование. Но я проверил. Американцы не имеют такого оборудования. Таких снайперских винтовок нигде и никогда не выпускали. Такой экипировки нет ни у одной армии мира. Таких специальных средств и приборов нет ни у одной разведки. А ученые, которые их изучали, высказывают предположения, что, либо эти вещи из будущего, либо это какая-то мистификация. Но в том-то и дело, что все эти предметы не мифические, а вполне реальные и работающие. И потому я спрашиваю прямо: где вы их взяли, майор?

Ловец выдержал его взгляд, ответив снова спокойным тоном:

– Я уже говорил, товарищ Сергеев. Образцы были добыты нелегальной разведкой. Я не знаю, откуда они взялись. Моя задача была проверить их в бою. И я сделал это вполне успешно.

– А теперь они исчезли, – Сергеев подался вперед, заглянув Ловцу прямо в глаза. – В ту же ночь, когда я должен был приехать. В ту же ночь, когда пропал ваш знакомый боец Денисов, о котором в штабе ходили слухи, что он ваш родственник. Так мне сообщила старшая машинистка-стенографистка Зоя Никанорова. Слишком много совпадений, не находите?

Ловец чувствовал, как Сергеев затягивает петлю. Попаданец понимал, что должен привести контраргументы.

– Вы действительно считаете, что я мог украсть эти образцы? – спросил он, проигнорировав замечание про родство с Денисовым и не отвечая на вопрос о совпадениях. – Зачем? Чтобы продать их на колхозном рынке? Или, может быть, чтобы передать врагам? Если бы я хотел совершить нечто подобное, то легко сделал бы это еще в Иваниках. Сбежал бы со всем этим необычным оснащением прямиком к немцам. Что, в таком случае, могло бы мне помешать, будь я предателем? Я специализируюсь на диверсиях за линией фронта, если вы забыли. Зачем же мне было ждать столько времени и действовать в столь неподходящий момент, чтобы завладеть вещами, которые и так находились уже в моем полном распоряжении?

Сергеев усмехнулся, но его усмешка была очень недоброй, когда он проговорил:

– Вы умный человек, майор. Вы знаете, как строить логические цепочки. Но я тоже умею это делать. И я знаю, что, если кто-то хочет что-то скрыть, он делает это так, чтобы выглядело как можно более невинно. Вы стараетесь выглядеть невинно, Николай Семенович. Как овечка. Но на овечку вы не похожи. Потому я вам не верю.

Он встал, поправил фуражку.

– Я буду следить за вами, Епифанов. И если я найду хоть одно доказательство того, что вы имеете отношение к исчезновению этих уникальных образцов с неизвестной историей происхождения, – я лично вас арестую.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью, а Ловец остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри него поднимается холодная ярость.

* * *

Сергеев вернулся в свой кабинет, достал из кармана пачку папирос, закурил. Ему нужен был план. Цанава требовал результатов. Результатов не было. Епифанов по-прежнему ловко уходил от ответов и у него имелось алиби. Во всяком случае, никто не видел, чтобы он выходил из кабинета в ночь происшествия. Угрюмов лежал в бреду. Ученые ничего толком не знали, жалуясь, что было недостаточно времени для изучения образцов. Денисов пропал без вести. Все шло к тому, чтобы вернуться в Москву с пустыми руками, а Сергеев этого совсем не желал.

– Лейтенант Сурков! – крикнул он в коридор.

Молодой лейтенант вбежал в кабинет, приложив руку к козырьку фуражки, выпалил с порога:

– По вашему приказанию прибыл, товарищ капитан государственной безопасности!

– Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты организовал наружное наблюдение за Епифановым на всей прилегающей территории, – Сергеев показал на карту Можайска и окрестностей, висевшую на стене. – Епифанов имеет опыт организации диверсий в тылу врага и координации усилий между десантниками, окруженцами и партизанами. Возможно, у него есть связи среди партизан, о которых мы ничего не знаем. Он может общаться с подпольем через связных, через шифровки и через тайники. Мы должны перехватывать все его сообщения.

– Есть, товарищ капитан, – Сурков кивнул. – Я уже установил наблюдение за его людьми. Орлов и Смирнов – его ближайшие помощники. Мы следим за каждым их шагом.

Сергеев кивнул и проговорил:

– Хорошо, продолжайте наблюдение.

Как только лейтенант вышел, Сергеев взял в руки телефонную трубку и сказал в нее:

– Свяжите меня с Москвой, с комиссаром государственной безопасности третьего ранга Цанавой.

* * *

Полина стояла у ворот госпиталя и смотрела на серое низкое небо, которое нависало над Можайском. Где-то там на западе на линии фронта снова грохотало глухо и отдаленно. Возможно, это били тяжелые орудия «Сталинские кувалды» а, может быть, это просто бомбили прифронтовые тылы немецкие самолеты. Но в самом полуразрушенном городе было тихо. Лишь вечерний ветер гнал по оттаявшей уже кое-где земле клочья тумана.

Она не знала, зачем пришла сюда так рано. До начала ее дежурства еще оставалось много времени. В госпитале ждали раненые, перевязки, бесконечная череда лиц, искаженных болью, и вездесущий запах йода и карболки, который уже, казалось, въелся в кожу. Полина нашла свободную койку в общежитии, но она не могла оставаться там. Не могла спать, зная, что где-то здесь, совсем недалеко на соседней улице находился он. Ловец. Майор Епифанов. Коля.

Полина думала о нем постоянно, с того самого момента, как они расстались в Поречной. Каждую ночь, когда она закрывала глаза, она видела его лицо – суровое, обросшее, с тем особым сосредоточенным выражением глаз, которое появлялось у него только в минуты опасности. Теперь она вспоминала еще и о том, как он смотрел на нее тогда, в той избе с мертвыми немцами, когда она спасала Клавдию. В его взгляде в тот момент была благодарность, но не любовь.

Полина знала, что любовь его принадлежит другой женщине. Это обстоятельство мучило ее изнутри, не давая покоя. И как бы она ни пыталась заглушить в себе чувства к Ловцу, сделать это ей никак не удавалось. И она стала замечать за собой, что в последнее время совершает странные поступки. Как тогда, в той деревне, где шел бой с немцами, когда она рванула под пулями в ту избу, в которую вбежал Ловец. Она в тот миг испугалась за него и побежала его спасать. А получилось так, что спасла Клавдию. Теперь она сама не понимала, зачем пришла к госпиталю так рано. Но она знала, что должна его немедленно увидеть.

Полина решительно повернулась к госпиталю спиной и пошла по улице, стараясь держаться уверенно. Документы у нее были в порядке, но на улицах патрули ходили чаще обычного. Она не знала, что случилось, но чувствовала, что это как-то связано с Ловцом. Словно в каком-то полусне она дошла до штаба Особого отдела Западного фронта и остановилась. Ноги принесли ее сюда сами, помимо воли. Двухэтажное здание, уцелевшее среди руин, выглядело мрачным и неприступным.

Часовой у входа смотрел на нее подозрительно. Она поняла, что просто так ее не пропустят, потому решилась соврать.

– Мне нужно к майору Епифанову, – сказала она дежурному у входа, показывая документы и стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я санинструктор из госпиталя. Прибыла из Юхнова. У меня важное сообщение от товарища Угрюмова для товарища Епифанова. Я должна передать лично.

Дежурный в окошке караульного помещения сомневался. Он оглядел ее с ног до головы: видавшая виды телогрейка, потрепанная шапка-ушанка, брезентовая санитарная сумка, усталое лицо.

– Подождите здесь, – сказал он. – Я доложу.

Он исчез за внутренней дверью, а Полина осталась стоять у входа. Она сжала кулаки в карманах телогрейки и зажмурилась, понимая, как глупо выглядит. Но через несколько минут дежурный вернулся и разрешил:

– Проходите. Майор Епифанов ждет вас в своем кабинете на втором этаже.

Внутри пахло сыростью, пылью и махоркой. Полина поднялась по лестнице на второй этаж, прошла по коридору, и, остановившись перед дверью кабинета, робко постучалась. Голос, раздавшийся изнутри, показался ей немного раздраженным:

– Войдите!

Она открыла дверь и вошла. Ловец сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами. Он побрил бороду после похода, но оставил усы на лице. И они ему не шли. Он выглядел изможденным, осунувшимся, под глазами залегли темные круги. Он явно нормально не спал несколько суток. Когда он поднял голову и увидел Полину, его лицо на мгновение изменилось. Она уловила удивление, растерянность, напряжение – эмоции, которые вдруг проявились в его глазах все вместе.

– Полина? – проговорил он удивленно. – Что ты здесь делаешь?

Полина закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, словно боялась, что ее могут выгнать отсюда.

– Я вернулась в Можайск. Меня перевели обратно в местный госпиталь. У них не хватает медперсонала. Я сопровождала раненых из Юхнова, – сообщила она тихо таким тоном, словно оправдывалась. – Там накопилось слишком много раненых. Их распределяют дальше в тыл по разным госпиталям…

Ловец смотрел на нее, и в его глазах продолжали бушевать противоречивые чувства. А она сделала шаг вперед и честно сказала:

– Я знала, что ты здесь. И я хотела увидеть тебя, Коля, потому сказала дежурному, что должна передать тебе нечто важное от Угрюмова. Но Угрюмов ничего мне не говорил. Он опять метался в бреду, когда я уезжала. У него снова поднялась температура.

Попаданец подошел к ней, остановился в шаге.