Текст книги "Испытание водой (СИ)"
Автор книги: Август Туманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 15. Старуха
Я уже почти дошёл до машины, когда справа, на границе поля зрения что-то мелькнуло. Не то лист упал с дерева, не то птица пролетела. Остановился, обернулся – никого. Хотел уже плюнуть и уехать, но что-то не давало мне этого сделать. Не знаю, что это могло быть, наверное просто интуиция.
Я медленно двинулся в сторону, туда, где бетонный парапет уходил прямо в воду. Там, чуть ниже, на плите, немного выступающей над водой, сидела старуха. Никаких «бабушка или бабуленька», а именно классическая старуха, из самых недобрых сказок. Вся в каких-то лохмотьях, со спутанными волосами. Услышав моё приближение, она слегка повернула голову. Возможно мне показалось, но вместо одного глаза у неё была белёсая пелена. Вторым она щурилась на воду. Старушечьи губы шевелились, будто она разговаривала. С кем – неясно. Никого рядом не было.
Я приостановился.
– А вот и он, – раздался вдруг скрипучий, как пенопласт по стеклу, голос. – Пахнет человеческим духом...
Она поводила носом в воздухе, как собака.
– А нет! Не совсем человеческим. Гораздо вкуснее... шаманским! – Она резко повернулась ко мне. – Иди-ка сюда, добрый молодец, да полезай на лопату!
Я фыркнул.
– На какую ещё лопату, старая? У тебя и совочка-то с собой похоже, нет. Да и печи, куда ты меня совать собралась, вокруг не видно.
Она раскатисто засмеялась. Смех её оказался неожиданно живым и заразительным.
– Да шучу я, добрый молодец. Ты же добрый, а? —Она неожиданно для меня прикрыла рукой один глаз, тот, что был живой, и посмотрела белёсым. – Ну точно, – сказала, моргнув этим страшным слепым глазом. – Добрый.
– А ты кто будешь? – осторожно спросил я.
– Кто, кто... Сторож я. Что вижу – не всегда понимаю. Что не вижу – тем более. Но ты мне нравишься. Идёт от тебя ветер перемен... или запах старой вонючей ряски. Смотря откуда ветер дует.– А звать-то тебя как, бабуленька? – я решил отнестись с почтением к её сединам.– А не надо меня звать, милый. – Хитро улыбнулась она. – А то если приду, прогнать уже не сможешь. Я ведь всегда возвращаюсь. Как герпес. Она похихикала над своей шуткой и ткнула кривым пальцем в воду.
– Видишь? Там течёт память. Кто умеет смотреть – тому будет видно. А кто нет, что ж, тому трясина. Ты из первых. Наверное.
– Вообще это Яуза, бабуль, а не память. Ты тут каждого встречного забалтываешь или только меня?
– Только тех, кто сразу не сбегает, – хмыкнула она.
Я хотел присесть чуть поодаль от неё, слева. Но передумал и остался на ногах.
– И что же ты тут сторожишь?
Она помолчала. Потом сказала:
– Кикиморин след. Он остыл, но ещё не совсем. Её здесь ждали. И, может, ждут до сих пор.
Я смотрел на неё, и в голове мелькнула мысль, что старуха – не такая уж и сумасшедшая. По моим меркам, конечно. От неё шёл затейливый запах водяной гнили и трав, смешанных с дымом.
Она замолчала, однако губы её продолжали шевелиться.
– Я, наверное, пойду, – сказал я, когда пауза в разговоре затянулась.
– Не спеши. Поспешишь – Кикимору насмешишь. А ей и так не скучно живётся. Садись ближе. Я тебе кое-что расскажу. Сказку. Или не сказку. Потом сам решишь, какие смыслы в ней найдёшь.
Она зашевелила руками, словно собиралась ткать воздух или дирижировать оркестром лягушек.
– Про Кикимору. Про волосы в гребне, про плетень да люк...
Я кивнул. Чуть сдвинулся в её сторону.
– Ты это, садись, коли уж пришёл. – Старуха отвела взгляд от воды. – Тут, говорят, место у нас непростое. Да я и сама это вижу, знаешь ли. Сама чувствую, как из воды тянет гибелью. – Она замотала головой, стряхнув с волос невидимую паутину. – Слыхал про Кикимору? – спросила, не глядя на меня.
– Ну да, конечно. Кто же не слышал? Такая типа бабайка женского рода. По ночам к детям приходит.
Старуха сначала прыснула со смеху, потом громко закашлялась.
– Какие же вы дураки, городские! Всё-то у вас детские страшилки. Нет, добрый молодец, не просто она страшилка. Когда-то давным-давно была она настоящая баба живая. Ну да, не самая простая. Лет... лет восемьдесят назад дело было. А может, сто восемьдесят. Я уж счёт потеряла.
– Так ты что, её знала?
– Ох, молодёжь! Вот слушай, не перебивай, – сказала она и принялась рассказывать.
Голос её стал глухим, но чётким. Словно не она говорила, а кто-то через неё.
– Была девка. Красавица. Но люди говорили, что ведьмин корень в ней. Умела и зелья варить, и дитя утешить, и корову от хвори вылечить. Муж у неё был рыбаком. Спокойный да тихий. Вскоре родила она странное дитя. Поговаривали, что не от мужа своего.
Старуха вновь посмотрела на меня своим здоровым глазом.
– Муж не спрашивал, чьё дитя. А вот бабы в деревне начали перешёптываться. Одна сказала – дитя не крещёное, другая – что у него глаза как у налима. А третья – что оно и не дитя вовсе, а посланец оттуда. Из Нави. И отвернулись от неё сельчане.
Я слушал внимательно, не перебивая.
– Однажды, ночью, пришли к ним. Вытащили из избы и её, и младенца. Его бросили в реку, как котёнка. А её привязали к каменному кольцу у колодца за окраиной деревни. Сначала она кричала. Потом пела. А под утро – замолкла. И с тех пор никто её не видел... – Старуха замолчала.
Я вдруг почувствовал, как в груди сжалось что-то тяжёлое и холодное. Эта история будто вытекала из моей родовой памяти, может, именно таким голосом мне снились сны в детстве. Что-то в этих словах отзывалось болью, чужой, но при этом слишком близкой.
– А потом? – спросил я, хотя уже начал догадываться.
– Потом начались исчезновения. Девки из деревни пропадать стали. Сначала молодухи, потом дети. А однажды нашли корову с выдранными глазами. Вместо них в глазницы были набиты водоросли.
Старуха с шумом втянула воздух.
– И всегда это происходило где-то рядом с водой. И всегда под утро. А кто ночью не спал, иногда видел, как по берегу бродит высокая баба в длинной белой одёжке с мокрыми волосами, закрывающими лицо. На плечах у неё дитя мёртвое сидит. А глаз у него нет.
– Значит, Кикимора – это она?
– Она. Да только не зови её так. Она не любит это слово. Оно для неё как кличка псарная. А имя своё она давно забыла. Или оставила в глубине того колодца.
– Зачем ты мне всё это рассказала?
– Потому что ты другой. Ты не боишься спросить. И не боишься увидеть. А таких немного. Вот и думаю, а может, ты тот, кто должен закончить её путь. Или хотя бы услышать. Ну и ты ведь за этим пришёл? – она хитро посмотрела на меня.
Потом подняла указательный палец с обгрызанным ногтем и ткнула им в воздух, нарисовав невидимый круг.
– У неё долги. А с долгами в Нави плохо. Там не прощают. Там всё помнят. Даже если ты сам себя забыл.
– И что же она делала с теми детьми?
– Отдавала. Не себе. Другим. За что – не скажу. Да и не знаю точно. Может, верила, что так от бед спасает. А может, ей сказали, что дитя своё вернёт, если других отдаст.
Старуха тяжело вздохнула. Потом вытерла глаз рукавом. Была ли это набежавшая слеза? Не знаю.
– Хочешь её найти – иди за запахом плесени. За звуком, которого нет. За теми, кто не плачет, хотя должен бы.
– Слушай хлопок одной ладони, ага. – ответил я. – А есть варианты как уйти от неё, если случайно встречу?
Она усмехнулась. И сказала:
– Если встретишь, уже не уйдёшь. Но если она тебя узнает – может и отпустит.
Я молчал, обдумывая сказанное. Кажется, старуха что-то недоговаривала.
– Вот теперь и подумай. Кто тут кого ищет – ты её или она тебя.
Мне все её слова вдруг показались совершенно ненужными. Излишне пафосными. Она говорила так просто, без нажима, будто рассказывала, как суп вчера варила. Но было что-то в её рассказе такое... Пока не смог до конца сформулировать мысль в голове, но если вкратце, кажется, я всё это уже знаю.– Спасибо, – выдавил я из себя наконец. – За рассказ. И за… ну, ты поняла.
– Поняла, – кивнула она, всё так же не отрывая взгляда от воды. – Иди, добрый молодец. Пока вода не проснулась.
Я развернулся и пошёл к машине, оставленной чуть дальше по дороге. Камешки хрустели под ногами, воробьи шуршали в кустах. Привычные звуки жизни, которые, однако, настораживали. Не покидало ощущение, что я вышел из театра, где шёл спектакль по запредельно увлекательному сценарию и я ещё не до конца поверил, что занавес уже опустили.
Пройдя немного, вышел на тропинку, но, не доходя пары метров до авто, услышал странный звук справа – со стороны заросших кустов, где не было ни тропы, ни дороги. Я задержал шаг, взглянул, и тут же забыл про машину.
Там, в стороне была вновь та же старуха. Она сидела неподвижно, как статуя, но у её ног в бетонном парапете будто открылся сложный узор с тонкой трещиной, идущей от края куда-то вглубь.
Она не смотрела на меня, но я услышал её голос. Кажется, уже не шутливый:
– Ищи там, где мох говорит по ночам. Где земля издаёт звуки. Там найдёшь ход.
«Где земля издаёт звуки. Опять квест. И снова высокие ставки.»
Шагов через десять вдруг споткнулся обо что-то твёрдое, немного выступающее из земли. Наклонился пониже, чтобы рассмотреть и увидел проржавевший железный лист, почти полностью скрытый мхом и землёй.
Сердце ёкнуло. Всё вокруг: шум камышей, капли с веток, далёкий лай собаки, вдруг стихло, как в провалившемся звуке кино. Вот кстати и мох. Говорит ли он по ночам?
Я опустился на колено, чуть раздвинул жухлую прошлогоднюю листву. Старым листом ржавого железа было что-то заварено. На стандартную крышку канализации совсем не похоже. Это всё выглядело гораздо старше и основательнее. Он уже, этот лист, судя по внешнему виду, давно врос в землю. На его ржавой поверхности по краю были выбиты символы. Они казались знакомыми. Я машинально дотронулся до кармана, где лежал старый костяной нож. Точно, что-то похожее было на его рукояти. Спираль и знак, похожий на старый тюркский фамильный знак – тамга. Такое чувство, будто нож сам вёл меня сюда.
– Ну вот, добрый молодец, – донёсся голос за спиной. – Нашёл, значит. Быстро. Везучий ты. Теперь вопрос – откроешь ли?
Я обернулся. Старуха по-прежнему сидела, но смотрела теперь прямо на меня. Оба глаза открыты – и слепой, и зрячий. Ощущение было, что глядит она не глазами.
– Что это? – спросил я, не вставая.
– Колодец. Или туннель. Или проход. Вниз. Туда, где мокрое шепчет. Где сплетаются волосы и черви. Место, где она спит. Или не спит, – её голос стал шепчущим, как струйки дождя по стеклу. – Я однажды туда ходила. Спросила: покажи мне, как ты детей прячешь. Она показала. Но потом говорит: ну и что ты сделаешь теперь с этим знанием? И она засмеялась, а я уйти уже не смогла. Вот и осталась тут.
– Ты хочешь, чтобы я туда спустился?
– Не хочу, – усмехнулась она. – Да мне и без разницы, на самом деле. Но раз уж ты вроде как шаманский, то всё равно полезешь туда. Так уж всё устроено. Люди не ходят к гнезду Кикиморы, не видят его, а вот шаманы – ходят. Их туда что-то ведёт. Или кто-то тянет.
Я встал, отряхнул колено, взглянул на затянутое дымкой небо. Казалось, облака тоже боятся смотреть вниз.
– Откроешь? – спросила она.
– Не всё сразу. – ответил я. – Точно не сегодня. Сейчас я просто посмотрю. Огляжусь вокруг.
Она кивнула, будто это и был правильный ответ. Потом шепнула, почти с нежностью:
– У неё голос тонкий. А если услышишь колыбельную, постарайся не уснуть.
Я кивнул и поблагодарил старуху. В ответ она просто махнула рукой и снова уставилась на воду, бормоча что-то себе под нос или кому-то под воду, не знаю, с кем там она была на связи. Шелест в голове лениво прокомментировал:– И вот ты поверил ей. А что если она и есть Кикимора? Такая, знаешь, на минималках. Или на пенсии.Я закатил глаза:– Если это действительно Кикимора, то она явно выгорела на работе.Он захихикал.
Я пошёл обратно, по тропинке, по которой пришёл, уворачиваясь от репейника и сухих кустов. Пахло гарью и влажной землёй. Каждый шаг отдавался сухим хрустом под ногами. Листья шуршали, как будто шептались между собой, обсуждая моё присутствие. Воздух, пропитанный влагой, казался натянутым, словно струна, и я чувствовал, как где-то под кожей гудит нерв. Разговор со старухой оставил странное послевкусие – не страх, нет, скорее ожидание. А ещё меня не покидало чувство, что она чего-то не договорила.
В голове всплывали её слова, особенно про волосы. Что это было? Предупреждение? Намёк? Или просто старческое бормотание, за которым давно нет ничего, кроме слабоумия?
Подойдя к машине, я на секунду задержался, хотел ещё раз оглянуться на старуху, но бетонный парапет оказался уже пуст. Ни силуэта, ни шороха, даже воздух казался неподвижным, а сама она просто растворилась в окружающем пейзаже. Камни, где она сидела, покрывались росой, а в воздухе пахло тиной и влажной золой. И лишь обрывок чёрной ткани висел на сучке, качаясь на ветру.– Симпатично, – пробормотал я. – Только телепортации мне вот тут ещё не хватало.Шелест ничего не ответил. И это было немного странно.
Я потянулся к двери машины, но боковым зрением снова заметил движение чуть правее, за кучей мусора, где-то метрах в пятнадцати. Кто-то проскользнул мимо низкой кирпичной стены, бывшей когда-то границей старого хозяйственного двора.Я выругался. Уже начинало темнеть, было слишком тихо, и всё это чертовски похоже на замануху. Всё понимал, но, конечно же, пошёл посмотреть.
Место оказалось сильно заросшим. В кустах валялись пластиковые бутылки и пахло плесенью. Я осторожно пробрался вперёд, раздвигая ветки. За кустами, у полуразваленного бетонного основания, я увидел ещё один вход под землю. На этот раз в виде классического люка. Старый, круглый, со следами ржавчины и выступами по краям. Он был открыт – крышка откинута вбок, словно туда только что кто-то спустился.
Из тьмы внутри тянуло сыростью и чем-то инородным. Чужим. И если бы я не знал, что здесь где-то расположено логово Кикиморы, то решил бы, что это просто канализация. Но теперь всё срасталось – и дети с водорослями, и старуха, и проклятые щупальца из сна.– Прямо открыточка прямиком из Нави, – пробормотал я.– Ну что, полезем? – хмыкнул Шелест.Я сглотнул. Нет, не в этот раз. И что тогда за заваренный вход был рядом со старухой?
Присев у края, осторожно заглянул внутрь. Внизу была лестница, ведущая во тьму. Где-то глубоко упала капля воды, и эхо разошлось по пустоте.Я понял, что нашёл вход. Но лезть туда без подготовки было глупо. Хотелось бы, конечно, сказать: «Я нырнул в темноту, ведомый судьбой и шаманским долгом», – но нет. Я встал, отступил на шаг и почесал затылок.– Завтра, – торжественно пообещал я люку. – Завтра ты получишь моего внутреннего ведьмака.Вспомнились водоросли на руках у тех детей, вспомнилось, как они шептали что-то непонятное, как будто приглашали. Или умоляли? Трудно сказать. Всё это не выглядело охотой за очередной городской легендой – это была чья-то трагедия, затянувшаяся слишком надолго.
– Ты трусишь? – протянул Шелест с ленцой.
– Я осторожничаю, – буркнул я. – Иногда есть большая разница между живым шаманом и биоудобрением.
Шелест хихикнул, но потом стих. Я предполагал, что этот люк – не просто канализация. Это воронка. Засасывает внутрь одним своим видом. Если я туда полезу, обратно уже не вынырну прежним, если вынырну вообще.
Где-то внутри кольнуло: я же обещал заехать к Насте, к ужину. Если после всего этого не стану очередным духом у реки , надо бы держать слово. По крайней мере, пока ещё можно есть обычную еду и не пить воду из тени.
А потому, да, всё остальное потом.
Небо над рекой медленно чернело, но звёзд в нём не было. Только мутный отблеск города и запахи сырости.Я вернулся к машине, сел, завёл мотор и уехал, оставив открытый люк позади, как ранку, которую ещё предстоит расковырять.
Глава 16. Имя
Я появился у Насти ближе к восьми часам вечера. В кармане позвякивали ключи, в голове – то ли остатки снов, то ли эхо сегодняшнего дня, а в груди – та самая вязкая тревога, которая вроде бы не бьёт прямо в сердце, но подтачивает его, как ржавая вода трубу изнутри.
Настя встретила меня в тёплом свете кухни. Волосы чуть растрёпаны, на ней домашний свитер с эмблемой какого-то института и носки с котятами. В руке – ложка, а в воздухе – аромат жареного сыра, чеснока и базилика. Я подумал, что из всего происходящего в последнее время это, пожалуй, единственное, что не хочется подвергать сомнению.
– Ты как? – спросила она, склонив голову и заглянув мне в глаза, выискивая там ответ. – Вид у тебя такой, будто выключили твой любимый мир и забыли его включить обратно.
– Да так и есть, – отозвался я и постарался улыбнуться. – Просто навалилось всё разом. То пусто, то густо. Так вот сегодня густовато как-то.
– Ты про работу? Или опять эти свои мистические штуки?
– Не хочу говорить об этом. Вот честно, просто не хочу. Не то настроение. Давай без упоминания зловещей тьмы, ладно? Без обид?
– Ладно, без обид, – кивнула она, но не отступила. – Я сделала твою любимую пасту. Ты же вечно говоришь, что «углеводы спасут мир».
– Только если они аль денте, – хмыкнул я и прошёл в кухню.
Настя села напротив, налила нам по бокалу недорого красного вина. Я видел, как она украдкой посматривает на меня, делает вид, что ест, а сама ждёт. Но не давит. Её терпение всегда вызывало во мне странную смесь уважения и вины.
– Ответь честно, Стас, – наконец не выдержала она, когда я съел большую часть порции. – Мне кажется, что тебя куда-то затягивает. Я чувствую это. Только не знаю, куда именно: в прошлое или в омут.
– Скорее – и то, и другое, Насть. Ощущение, что какие-то тучи собираются на горизонте. Такие, что не спрячешься. Я чувствую запах грозы, но пока не знаю, когда именно она начнётся.
Настя положила свою вилку и коснулась моей руки.
– Знаешь, у меня тоже иногда бывают предчувствия. Правда, более приземлённые. Например, что пельмени надо было варить не шесть минут, а восемь.
Я улыбнулся, не смог сдержаться.
– Или что сковороду не надо разогревать до адской температуры? – подхватил я.
– Вот именно. А ещё у меня есть предчувствие, что тебе пора хоть немного расслабиться. Хочешь, сыграем в карты? Или посмотрим смешное кино про пришельцев? А ещё, если пожелаешь, можем просто посидеть в тишине?
– Давай просто посидим. Ты будешь говорить, а я слушать. Но не про мистику, не про знаки и не про зеркала.
– Как скажешь.
Она начала рассказывать. Сначала про работу. Про беспокойных собак и кошек, упорно не желающих делать модные стрижки, и про их привередливых хозяев. Потом про свою бывшую однокурсницу, которая уехала в Карелию и внезапно одухотворилась. Теперь постит только мох, грибы и философские подписи к ним. Потом про фильм, в котором герой сказал: «Я не спасу мир, но могу приготовить отличный суп». Мы оба сошлись на том, что это девиз, достойный футболки.
Я слушал. Очень внимательно, с полным погружением. Голос Насти, как тёплый, уютный плед зимой: может, и не решит твоих проблем, но согреет, пока ты им укрыт.
Мы переместились на диван, Настя принесла покрывало, я – бокал вина и свои сомнения. Она уютно устроилась сбоку, поджав под себя ноги, и облокотилась плечом мне в бок.
– Ты всё равно не отключился, – пробормотала она, уткнувшись носом в мою рубашку. – Можешь не притворяться.
– Я смотрю ты умеешь читать мысли? – попытался съязвить я, но вышло вяло.
– Нет, – сказала она. – Но тебя лоб всегда выдаёт. Чем дальше уходит взгляд, тем громче в голове мысли. Они у тебя звенят там, внутри.
– Наблюдательная ты, Настя.
– Приходится. С тобой по-другому никак.
Мы помолчали. В комнате было тепло. Время текло как будто чуть медленнее, чем обычно. С кухни доносился гул холодильника, за окном лениво проезжали редкие машины. Казалось, весь город решил дать нам передышку, короткий глоток воздуха между бурями.
– Слушай, – вдруг сказала Настя. – Ты ведь знаешь, я не особо лезу в твои тайны. Но можно я кое-что спрошу?
– Давай.
– Когда ты вот так уходишь в себя, там кто-то есть? Я имею в виду, там же не только ты?
Я замер и повернулся к ней:
– Иногда, – ответил я медленно. – Иногда я и сам не уверен, один ли я в себе.
– Но ты же как-то справляешь с этим?
– Пока да.
Настя кивнула, не отстраняясь.
– Тогда ладно.
– Просто ладно?
– Просто. Мне не нужны все подробности. Я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Пока ты сам этого хочешь.
Я обнял её, крепче, чем рассчитывал. Впервые за долгое время почувствовал, что есть место, где я – не инструмент, не шаман, не страж, а просто человек. Мужчина, к которому прижалась любимая девушка.
– Знаешь, иногда мне кажется, что всё это... – начал я, но замолчал.
– Что? – мягко спросила она.
– Что всё это началось не в тот момент, когда умер дед. А гораздо раньше. Как будто кто-то давно ткнул пальцем в мою жизнь и сказал: «Вот он. Этот пусть всё и расхлёбывает».
– И ты злишься из-за этого?
– Нет. – Я задумался. – Скорее всего, немного устал. Но не откажусь. Если уж выбрали, значит, есть за что.
– Тогда послушай. – Она прижалась губами к моему уху. – Мне не важно, кто ты. Мне важно, что ты – это ты. И что ты сейчас тут, а не где-то в зеркале или в другой реальности.
– Спасибо.
– Не за что. Кстати, Стас, а ты в курсе, что у тебя левая бровь поднимается всякий раз, когда ты становишься сентиментальным?
– Серьёзно?
– Угу. Ты выглядишь как кот, который пытался устроиться философом, но его выгнали с собеседования.
Мы рассмеялись. Я поцеловал её в висок. И впервые за долгие недели не стал ничего говорить про грядущую бурю. Она, кажется, знала это сама.
– Сейчас бы чаю, – сказала Настя и поднялась с дивана. – Просто чай, обычный, мятный. Будешь?Я кивнул в ответ, а потом смотрел, как она пошла в кухню, чуть подпрыгивая и напевая под нос какую-то детскую песенку. Было в этом что-то почти вызывающе живое. Всем своим существованием и поведением Настя упрямо отказывалась быть частью моего нового, тёмного мира.
Проснулся я в сером рассвете. По первым ощущениям, вынырнул из мутной воды. В теле – ломота, в голове – осадок, как после тяжёлого разговора, которого вроде бы и не было. Снился какой-то неясный поток лиц, звуков и водорослей, шевелящихся в темноте. Я сидел на постели, уставившись в потолок, пока не заметил на прикроватной тумбочке нож. Костяной, с клинописью, который я нашёл в ящике стола деда.
Протянул к нему руку и в пальцах сразу кольнуло прохладой. Взяв его, повертел на свету, подошёл к окну. Руны, или то, что я принимал за руны, были всё такими же непонятными, но сегодня они казались чуть ярче, будто проступили сквозь тусклую ткань времени.
– Ты с кухонным антиквариатом уже разговариваешь? – лениво отозвался в голове Шелест.
– А можно с утра не язвить? – проворчал я, не отрывая взгляда от ножа.
– А что мне ещё делать? В карты с дохлыми духами играть? Я тут, знаешь ли, развлекаюсь, наблюдаю. У вас, человечишек, утро это смесь унылых ожиданий и кофейного запаха. Очень драматично выглядит.
Я опустил нож на стол и потёр лоб.
– И за кем или чем ты наблюдаешь, если не секрет?
– Хм, ну вот, например, за тобой. Ты пытаешься понять, зачем дед оставил тебе эту штуковину и считаешь, что я должен это знать. А может, дед твой хотел, чтобы ты репу им чесал, когда думать тяжело. Или нежить какую-нибудь искромсал. Убить вряд ли получится, но хоть насмешишь.– Кого, нежить?– Нет, меня. Веселье мёртвых меня никак не заботит.
– Очень смешно.
– Стараюсь, шустрый парнишка. Хотя сегодня ты шустрым не кажешься.
Я снова взял нож. На ощупь он казался плотнее, чем должен быть. Будто под слоем кости пряталось что-то живое, ждущее момента вырваться. В голове мелькнул короткий, как вспышка, образ: чья-то рука сжимает такой же нож у воды, а вдалеке стелется туман…
– Ого, ты что-то вспомнил? – голос Шелеста стал чуть внимательнее.
– Нет. Не знаю. Наверное, да. Просто картинка.
– Ну, поздравляю. Первый шаг на пути к безумию. Обычно вы, люди, так и начинаете: сначала картинки, потом полнометражное кино в голове, потом – здравствуй, дом блаженных.
– Интересно, а есть такой ритуал, которым тебя можно в нож засунуть?
– Попробуй, поищи. Может, и получится. А может, когда проснёшься, наконец поймёшь, что, на самом деле, это ты мой нож, просто не понял ещё.
Я вздохнул. Утро с философией в стиле «За минуту до вашего просветления». Хотя, честно говоря, мне его слова иногда даже помогали. Пусть, как в кривом зеркале, но отражали что-то важное. И да, я тоже чувствовал: нож не просто предмет. Он– проводник или ключ. Вопрос только – от чего.
Телефон мигнул на тумбочке. Сообщение от Альберта. Но на него я отвечу позже. Сейчас – кофе. Интересно, а где Настя?
Я выехал ближе к полудню, на душе скреблись и гадили кошки. Было нездоровое ощущение, словно вся вода в городе знала о моих намерениях. Небо хмурилось, но дождь ещё не начался, только редкие порывы ветра шевелили листву и поднимали лёгкий рябой гул.
Подъехал к той самой окраине, где начинались заросли, оставшиеся от недостроенного парка. Машину поставил на обочину, дальше пошёл пешком. Нож был при мне. Шелест молчал, затаившись.
Я шёл вдоль берега, пробираясь сквозь высокий кустарник, пока снова не вышел к бетонным плитам. Ноги сами вывели к тому самому месту, где вчера танцевали прозрачные дети, с водорослями вместо рук. Сейчас здесь было пусто. Слишком пусто.
С первых шагов не покидало ощущение, что за мной наблюдают. Обернулся – никого. Только дрожание воздуха над водой. Неподалёку на земле заметил след, оставленный чем-то острым, типа прута или кола. Он вёл прямо к полуразрушенной лестнице и увлекал за собой вниз. Там был бетонный пролёт, часть плит треснула, обнажив тёмный провал.
Подошёл ближе. Ни запаха, ни шума. И только под ноги упала капля, сорвавшаяся с заросшей балюстрады.
На мгновение в голове мелькнуло слово. Кука. Оно неожиданно вынырнуло из глубины моего подсознания, откуда тянутся родовые знания. Я замер. Имя обладало властью.
– Здесь, – вдруг сказал Шелест. – Она ждёт. И уже знает, что ты её помнишь.
Я не ответил. Достал нож. На мгновение показалось, что лезвие задрожало в моей руке, хотя пальцы были неподвижны и крепко держали рукоять. На ней вспыхнул сине-зелёный символ, своим цветом напоминающий речную гладь под солнцем.
Я сделал шаг в темноту, и мир сразу неуловимо изменился.
Тишина вокруг была слишком живой. Она не замирала, а шептала. Не голосами. Она давала понять: здесь кто-то есть. И этот кто-то слушает.
Я шагал медленно, стараясь не скрипеть обувью. Свет от фонаря дробился в каплях, свисающих с потолка. Начался длинный туннель. С одной стороны – кладка, уходящая вглубь земли, с другой – чуть приоткрытая старая дверь из ржавого металла.
Я толкнул её плечом и она с хрустом отворилась. Комната или пещера? Скорее что-то между. Воздух здесь вибрировал. Складывалось впечатление, что я в сердце старой скрипки, а вокруг меня звучит музыка. Жаль только, что она чересчур мрачная.
На полу – скомканные вещи. Пелёнки. Кукла без головы. Детское одеяло с вышивкой. Всё это было аккуратно сложено, словно хозяин до сих пор где-то рядом, просто отошёл на минутку и скоро вернётся.
Я сделал шаг и меня чуть не вывернуло наизнанку.
В углу были кости. Белые, как известь. Маленькие. Череп – размером с кулак. Я отвёл взгляд.
– Ты пришёл, – сказал голос.
Он был негромким, но заполнил собой всё вокруг. Низкий, царапающий, ласковый. Им говорили даже стены.
– Думаешь, ты первый?
Я развернулся, но никого не увидел.
– Ты принёс с собой нож. Ах, Исмагил! Старик знал, как заткнуть мне рот. Но ты не он. Чую, он уже не в этом мире. И теперь ты за него.
– Кука, подчинись! – громко сказал я.
Ответом мне стала глухая тишина. Даже капли перестали падать.
– Откуда ты узнал это имя? – прошипел голос.
– Само открылось. Подчинись, Кука. Я знаю и ты знаешь, что я имею право приказывать.
Тени на стенах дёрнулись.
Из темноты выступила фигура. Спутанные волосы, длинные, как мокрые водоросли. Лицо одновременно старое и детское, словно само время запуталось, как нужно считать годы жизни этого существа. Один глаз был ярко-голубым, другой – ярко-зелёным. Из уголка рта свисала нить чёрной воды.
Она остановилась в нескольких шагах, и я почувствовал – боится.
– Не называй этого имени, – прошептала она. – Оно меня связывает.
– Я не хочу с тобой ссориться. Но если ты не уйдёшь…
Она зашипела, отчего вокруг сильнее сгустился воздух. Пелёнки на полу поднялись от дуновения сквозняка из глубин Нави. Из-под пола полезли тени мокрых детских ладоней.
– Ты не понимаешь. Я не злая! – воскликнула она. – Я просто хочу вернуть их всех! Себя! Свой дом! Пусть они снова смеются…
– Ты похищаешь детей.
– Я их спасаю! – она вскинула руки и комната задрожала. – Ты знаешь, каково это – быть матерью, но не помнить лица ребёнка? – продолжила она. – Когда память, как муть, как дно, когда всё хорошее утонуло и осталась только боль?
Я сжал нож. Он вспыхнул синим.
– Я не враг тебе, Кука. Но я не позволю тебе забирать других.
Она молчала какое-то время. Затем опустила руки. Медленно.
– Уходи, – сказала она. – Уходи, пока я не передумала.
Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Её глаза не отрывались от ножа.
– Возьми это, – шепнула она и бросила мне что-то.
Я поймал. Маленький свернувшийся моток волос, переплетённый нитью.
– Что это?
– След. Если ты решишь идти дальше, он поможет.
Я кивнул. Назад шёл не оборачиваясь. Понимал, что иначе могу не выйти отсюда никогда. Снаружи пахло водорослями и мокрой землёй, но воздух был легче. Постоял неподвижно с минуту, сосредоточившись на дыхании. Дышал глубоко и медленно, слушал, как капли срываются с потолка и исчезают в тишине. Пульс успокаивался. Всё вокруг казалось слишком обычным, чтобы быть настоящим.
Назад ехал в тишине, даже радио не стал включать. Уж слишком громкой казалась мне эта тишина. В голове бродили мысли о Кикиморе, той, которую теперь я не могу называть иначе как по имени. Кука.
Ведь имя —это ключ, которым я отпер себе не просто дорогу к ней, а прямой проход в её безумие.
Моток волос в кармане грелся, впитывая моё тепло. А может отдавая мне своё? Я не был уверен, что хочу знать.
Когда добрался до дома, было почти десять вечера. Подъезд пах знакомой сыростью, пылью и, на удивление, спокойствием. От Насти пришло несколько сообщений, но я был не в силах отвечать. Просто сбросил куртку, зажёг торшер и уставился в зеркало.
В отражении – я. Только кажусь себе немного чужим.
– Ты выглядишь как человек, который пытался договориться с чудовищем, – раздался голос Шелеста. Я даже не вздрогнул – его сарказм был уже привычным.
– А может, именно я был сегодня чудовищем, – ответил своему внутреннему приятелю и потёр виски.
Шелест тихо хмыкнул.– Не бойся, она испугалась тебя больше, чем ты её. А это уже кое-что. Но дальше будет хуже. Ты же знаешь?
Я кивнул.– Она дала мне след.
