Текст книги "Испытание водой (СИ)"
Автор книги: Август Туманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Альберт сглотнул. У меня мурашки побежали по спине. Будто рассказ Виктора не просто был услышан – он открыл щель куда-то наружу.
– Потом туда посадили другого. Он ночью вёл с кем-то разговор. Говорил, что камера ему отвечает. Не голосом – а мыслями. Типа, «ты сидишь не во мне, а я сижу в тебе». Наутро он сам себе сломал мизинец. А потом отгрыз ноготь на большом пальце – «чтобы выйти». Так и сказал.
– Господи, – прошептал Альберт.
– Один… – продолжил Виктор, глядя в пустоту, – …начал видеть копии сокамерников. Они не ели, не спали. Просто сидели. Повторяли движения, как эхо повторяет звук, с задержкой в пару секунд. Словно кто-то наблюдает, изучает и пробует копировать. Сначала думали – глючит. Потом на камерах увидели то же самое. Повторы. Только глаза у них были другие. Чёрные, как зола. И улыбка... не та.
Он умолк на секунду. Сделал глоток чифиря, будто запивая мрак, что сам вызвал этой вечерней байкой.
– Ну и венец истории – одного знакомого, старого вора, сунули туда сразу после этапа. Он матёрый был. Через семь дней его нашли – мёртвым, но без одного уха, двух пальцев и языка. Всё аккуратно. Ни крови. Ни следов. Только царапина на стене – как будто ногтем выцарапано: «Я не он. Это не я. Я – за стенкой».
– Это… это не камера. Это какая-то дыра в нашем мире, – пробормотал Альберт.
– Да. Именно. Дыра. И я думаю… – Виктор Иванович понизил голос, – …она не стояла на месте. Иногда ночью охрана слышала, как кто-то из пустых камер шепчет. И шёпот был тот же. Даже замок однажды сам сработал. Открылся. Там – никого. Только зеркало появилось в углу, которого раньше не было.
Он сделал паузу. Посмотрел в кружку.
– Дверь в неё потом заварили. Основательно. Но говорят, по пятницам, ближе к рассвету, кто-то там всё ещё стоит. Перед этой дверью. Только не видно кто. А в коридоре у входа в камеру появляются влажные следы от босых ног. И если их не стереть – в камере напротив на утро недобор в одного человека.
Наступила тишина. Даже одержимый больше не шевелился. Я допил свой кофе и поставил кружку рядом с пустой тарелкой. Виктор Иванович, не глядя на нас, сказал:
– Главное не начать считать. Ни пальцы, ни звуки, ни дни. Не пытаться найти какую-нибудь закономерность. Потому что, как только ты начнёшь считать – оно начинает считать тебя.
После того, как выключили свет, я лёг на кровать. Не спал. Не мог. После сложного дня и тюремных страшилок, сна не было ни в одном глазу. Лежал, глядя в потолок, где паутина трепетала в ритме вентиляции. Рядом, с лёгким поскрипыванием, на своей койке сидел Альберт. Или, как он просил себя называть – Эйнар. Сидел, прижавшись к стене, обнимая колени. Молчал.
– Слышь, Эйнар…
– Угу? – не поворачивая головы.
– Слушай, а почему ты так называешь себя? Ну, не Альберт, а…
– Эйнар, – подсказал он спокойно.
– Да. Эйнар. Почему?
Он замолчал на несколько секунд. Я уж подумал, что не ответит, но потом услышал:
– Потому что Альберт – это было до. А потом я стал собой.
– В каком смысле – «стал»?
Он чуть повернул голову, глаза в темноте сверкнули отражённым светом.
– Есть такой ритуал. Называется утисета. Общение со своим тотемом. Призыв своего личного духа. Это с исландского, наверное, как сидение переводится. Ты уходишь один, куда-то туда, где очень тихо. Нет людей, нет ничего, что может отвлечь. Только ты.
– Это же вроде как медитация?
– Типа да. Но нет. Это как... остаться в мире без названий. Ты не медитируешь. Ты правильно дышишь и смотришь во тьму, пока она не моргнёт в ответ.
Я приподнялся на локте.
– И ты так делал?
– Делал. Три дня. Без еды. Почти без сна. Можно было только воду. . Я сидел на холме. Тогда было лето. Тепло. Змеи ползали рядом, но не трогали. А потом началось.
– Что?
Он улыбнулся, чуть наклонился ко мне:
– Сначала приходит шум. Не снаружи – внутри. Словно в голове кто-то листает старую газету. Потом запах. У меня был – горелый мох. Потом тишина, такая сильная, что уши ломит. И в этой тишине – кто-то идёт. Не ногами. Просто – появляется. Как будто всегда был.
– И что он тебе сказал?
– Не словами. Он... показал. Меня. Только не того, кто я есть. А того, кем я должен быть. Без страха. Без шума. Без этого имени.
Он вздохнул.
– Тогда я понял, что я – Эйнар. Имя, которое было до Альберта. Или после. Не знаю. Оно настоящее. Тот дух, он не представился, но он остался. Иногда говорит со мной днём. Иногда шепчет во сне. Он – как тень, но правильная.
Я долго молчал. Потом спросил:
– А у всех получается? Или можно... не вернуться?
Альберт – Эйнар – посмотрел прямо. В его взгляде не было фанатизма. Только странная, болезненная уверенность.
– Ты точно сможешь. Я это вижу. Мой дух мне это говорит. Если бы внутри тебя было пусто – никто не пришёл бы. А если там… изначально было пламя – тогда может получиться.
– А как это работает?
– Никак. Ты уходишь. Садишься. И ждёшь. Если будет страшно – значит всё идёт правильно. Если станет смешно – тоже хорошо. Если тишина вдруг станет глухой, как ночной снег – ты почти там. Только не начинай говорить первым. Никогда. Кто бы ни появился рядом – слушай. Только слушай.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он говорил это так, будто сам не понимал всей глубины – но я был уверен, что он говорил правильные вещи.
– И ты думаешь, у меня... есть шанс?
Он медленно кивнул.
– Мой дух говорит, ты уже в теме. Просто ты ещё не открылся.
– А он часто с тобой говорит?
– Только когда надо. Иногда – как эхо. Иногда – через запахи. А иногда… – он помедлил, – …просто оставляет метку. И тогда я знаю, что впереди будет важное.
Мы оба замолчали. Где-то в глубине тюрьмы хлопнула дверь. Потянуло сыростью. Альберт лёг, закутавшись в одеяло.
Перед тем как уснуть, он пробормотал:
– Если позовёт – иди. Только не зови первым.
Я не помню, когда заснул. Может, где-то между историей о зеркальной камере и разговором с Альбертом. Может, уже под утро. Сон накрыл меня не резко, а как туман в горах – будто стоишь на камне, и вот под ногами уже не земля, а пустота.
Мне снился дед Исмагил.
Он сидел у огня. Живой, спокойный, будто просто ждал, когда я подойду. Огонь не пылал – он тлел. И это тление было каким-то правильным. Уверенным. Сильным.
– Смотри, – сказал он.
Я обернулся – и увидел другой огонь. Беспокойный, алый, пляшущий. Он пожирал траву, сушняк, камень. Даже дым от него был острым, как укус.
– Один питает, другой жрёт, – сказал дед. – Запомни, Стас. Жар и свет – не одно и то же.
Он встал, опёрся на посох, подошёл ко мне. Его глаза – глубокие, как замёрзшее озеро в лесу.
– Смотри на знаки. Они будут повторяться. Но не доверяй первому, кто заговорит. Тот, кто спешит – не друг тебе.
– Я не очень понимаю, – сказал я.
– Поймёшь. Ты уже начал. Только не забывай: камень старше дерева, но младше ветра.
Земля под ногами начала трескаться. Я хотел что-то сказать – и тут…
– ОГОНЬ! – прорезал тьму чужой голос.
Я проснулся, рывком. Койка дрожала. Света почти не было. Где-то в углу орал четвёртый сиделец. Теперь уже не лежащий.
Он стоял на кровати, весь в тени, глаза блестели, волосы липли ко лбу. Руки сжаты в кулаки, грудь ходила ходуном.
– ОН УШЁЛ! – кричал он. – ОГОНЬ УШЁЛ! АЗАР, ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ? Имя вспороло воздух, как нож по живому. Азар. Его никто здесь не называл по имени. Я не слышал его ни в камере, ни на допросах.
Альберт дёрнулся, но явно не понял, ЧТО было сказано. Виктор Иванович бросил короткий взгляд – скорее на тон, чем на смысл. Я, судя по всему, был один, кто слышал и понял. Азар. Это имя было моей историей. Моей болью. Моим прошлым. И если оно снова всплыло – значит, прошлое ещё не закопано.
– Быстро, поднимаемся! – скомандовал Виктор Иванович, вскакивая. – Простыни. Живее!
Я вскочил. Альберт – уже рядом, дрожащими руками трясёт свою простыню. Мы выдёргиваем ещё одну, рвём на полосы. Пока возились – безымянный кинулся на стену, забился в истерике.
– НЕ НАДО! Я НЕ ХОЧУ СЛУШАТЬ! ОН ГОВОРИЛ ПРАВДУ!
– Держи его за плечи! – крикнул Виктор. – Ты – за ноги! Эйнар, фиксируй правую руку!
Он сопротивлялся. Брыкался, орал, пытался царапаться, даже укусить. Глаза были пустыми, как у рыбы, вынутой из воды. Я почувствовал, как мурашки пробежали по спине – что-то в нём было не человеческое. На секунду мне даже показалось, что от его кожи идёт жар, как от угля.
– АЗАР, ЗАБЕРИ МЕНЯ ОБРАТНО! Я ТВОЙ УГОЛЬ! Я ПОСЛЕДНИЙ! – завывал он, пока мы стягивали его к койке и наматывали простыни на руки и грудь.
Альберт дрожал. Виктор Иванович держался спокойно, но по лицу было видно – ему тоже нелегко.
Наконец, всё затихло. Буйный выдохся. Тело его обмякло, голова запрокинулась. Только губы ещё шевелились. Шептал:
– Огонь не любит воду… Огонь… погас…
Мы отошли. Я сел на свою койку, тяжело дыша. Голова гудела. Руки тряслись. Виктор Иванович прошёлся по камере, посмотрел на нас:
– Вроде пришёл в себя. До утра отлежится. А с утра снова будет смотреть в одну точку и молчать, как будто ничего не было. А вертухаи нам за простыни предъявят.
Альберт уже лёг. Я тоже лёг, всё ещё ощущая на ладонях пульс чужого безумия. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл – был уже другим. Не как прежде.
Во сне снова был огонь. Но теперь я знал, какой из них – мой.
Глава 3. Адвокат
Ночь ко мне в «Батырку» не пришла – она влилась в меня, как масло в воду. Или наоборот, это не имело особого значения – сон был не совместим с моим организмом. Меня бросало то в жар, то в холод. Простыня прилипала к спине, будто пыталась высосать из меня ночную тревожность.Сон был не обычным. Он скорее напоминал... проход сквозь какие-то слои.Я шёл по лесу. Он был чёрный, как будто выгоревший изнутри. Обугленные деревья стояли вкривь и вкось, их ветки словно скреблись о воздух. Где-то позади, недалеко, плескалась вода – но какая-то не реальная. Звук был...не знаю, как объяснить – как из старых фильмов о реке, не очень натуральный, будто искусственно наложенный.
Опустив голову вниз, я вдруг заметил, что шагаю по костям. Они белели, как галька, и шевелились под моими ногами. Один из черепов повернулся ко мне и, дребезжа сломанной челюстью, сказал:– Мы все здесь. Мы те, кто знал, но не смог сказать.Я хотел спросить – что именно? Но он исчез, растворившись, как дым.
Мгновение спустя я стоял у склона горы. Её вершину скрывал туман. Наверху был виден силуэт крупной, но расплывчатой фигуры с рогами. Он держал в руках зеркало, но вместо отражения в нём было окно в моё детство: я в мастерской деда, играю с железками, слышу его голос...– Если вода идёт вверх – иди вниз, Стас. Всегда вниз. Там начало.Я вскрикнул – и открыл глаза.
Проснулся я разбитым. Пот с лица давно высох, но ощущение сырости оставалось внутри – как будто ночь прошла в колодце. В камере напротив кто-то надсадно кашлял. Альберт сопел, свернувшись калачиком. Виктор Иванович сидел на шконке и тихо чистил ногти крышкой от зубной пасты.
– Проснулся? – спросил он, не глядя. – Крепко дрыхнешь – наверное, совесть чистая. Ничего не слышал? А сосед наш ночью пытался с лампочкой поговорить.
– Нет…как-то всё мимо меня прошло. Глаза закрыл и провалился, – пробормотал я, садясь.
Тут в дверном окошке лязгнул замок, и голос надзирателя сообщил:
– Каримов. Подъём. К тебе гости. Адвокат придёт. Через час будь готов.
– Всегда готов. – машинально ответил я, не понимая, откуда мог у меня появится адвокат.
– Ну что, братан, похоже вокруг тебя пахнет свободой, – прокомментировал Виктор Иванович с улыбкой на губах.
– Да не сглазьте, – буркнул Альберт, вытягиваясь на шконке.
Час прошёл быстро. Я успел привести себя в порядок, хотя «в порядок» в тюремной камере – это максимум чистые зубы и смоченные водой волосы. И вот за мной пришёл надзиратель.
Коридоры Батырки пахли сырой штукатуркой и государственным безразличием. Конвойный молчал. Он просто шёл, заполняя пространство тесного коридора вокруг себя запахом перегара и чеснока. Так же молча он остановился у крашеной синей двери с цифрой четыре. Открыл, заглянул внутрь, посмотрел на меня и молча мотнул головой. Я принял этот жест за приглашение.
Внутри оказался высокий мужчина примерно лет шестидесяти, с коротко остриженными седыми волосами, дорогим, но уже слегка потёртым костюмом. Его глубоко посаженные глаза прятались под густыми бровями.
– Каримов Станислав Маратович? – уточнил он, поднимаясь.
– Да.
– Игнатьев Александр Васильевич. Адвокат. Занимаюсь вашим делом по просьбе одной нашей с вами общей знакомой. Анастасии. Присаживайтесь.
Я занял место на неудобном стуле. Он сел за стол. Несколько секунд молча смотрел на меня, не оценивая, а скорее сверяя моё лицо со своими ожиданиями.
– Вы хорошо держитесь, – наконец проговорил он. – Это, поверьте, редкость в наше время.
– Спасибо. Хотя, честно – я так не думаю.
Он чуть улыбнулся.
– Я уже был у вашего следователя, Максимова. Изучил материалы дела, которое они пытаются шить. В вашем случае ситуация проще, чем кажется.
– Это вы мне сейчас надежду даёте?
– Я даю информацию. А вы сами решайте, что с ней делать. Фактически, никакого дела нет. То есть – дело открыто, зарегистрировано. Но заявлений о пропаже Никоновой Екатерины – нет. Никто не заявлял официально, что она исчезла. Ни родственники, ни знакомые.
Я молчал. Сердце тихо постукивало.
– Был анонимный свидетель. Кто-то позвонил в полицию, сообщил, что слышал громкий крик у вас в квартире. Потом вроде бы было что-то похожее на звук падения тела. Это все записано дежурным со слов неизвестного. Однако на контакт идти он, этот так называемый свидетель, категорически отказался. И всё. По своим же источникам я уточнил, что дело на вас попросили завести какие-то, давайте назовём их так – серьёзные люди. Ну хотя бы потому, что к несерьёзным в полиции прислушиваться не будут. Вы определённо перешли кому-то дорогу, Станислав Маратович. Но с этим разбираться будете потом сами. Самое главное на данный момент, что нет тела. Вообще. А без тела, как вы понимаете, нет дела. Нет никаких улик, орудия преступления и так далее. Нет доказательств по сто пятой статье, по которой они пытаются вас подтянуть. Скорее всего расчёт был на то, что вы по каким-то причинам сами начнёте давать признательные показания.
– То есть я…
– Вы скоро выходите. Скорее всего – уже сегодня. Я сейчас отправлюсь для оформления нужных бумаг. Через три, может четыре часа всё будет готово. Надеюсь, никаких дополнительных препятствий не возникнет.
Я промолчал. Просто кивнул. Игнатьев добавил:
– Настя настаивала, чтобы я всё сделал как можно быстрее. Часто звонила. Серьёзно за вас беспокоится.
– Спасибо, что не отказали ей.
Он встал, одёрнул пиджак.
– Так что не привыкайте к нарам. И... постарайтесь не делать глупостей в первые пару суток. Выход – не конец. Это всего лишь выход.
Он протянул руку. Я твёрдо пожал её. Игнатьев стукнул в дверь и вышел.
А я остался сидеть. Впервые за всё это время я вдохнул воздух полной грудью. Впервые за последние несколько месяцев я почувствовал надежду. Ту самую надежду, что возбуждает сильнее кофеина. Ту, что ускоряет сердечный ритм и частоту дыхания, поднимает кровяное давление, расширяет зрачки и обостряет слух и обоняние.
***
Меня провели обратно по тем же коридорам, только на этот раз шаги казались короче, а воздух – легче. Словно в самих стенах что-то изменилось: как будто тюрьма знала, что один из её неспокойных гостей собирается уйти, и заранее начинала скучать.
Когда дверь камеры шумно захлопнулась за моей спиной, я обнаружил Виктора Ивановича сидящим на том же месте, что и утром.
– Ну что там со светлым будущим? – спросил он, не поворачивая головы.
– Нормально вроде. Адвокат приходил. Говорит, что знакомился с делом. Нет там ни тела, ни заявлений. А потому есть вероятность, что ночевать сегодня буду в другом месте.
Виктор Иванович наконец взглянул на меня и, к моему удивлению, хлопнул в ладоши – тихо, как-то по стариковски что ли, с какой-то искренней теплотой.
– Ну вот и хорошо. Нет тела – нет дела. Классика. Везёт тебе, парень. Но хочу заметить: если тебя сюда подтянули – значит, это кому-то нужно. Есть мысли? Если есть – дам бесплатный совет: держи их при себе. – сказал он и с улыбкой подмигнул.
– Благодарю.
Альберт – Эйнар оживился на своей шконке:
– Так ты прямо сегодня отчалишь?
– Адвокат говорит, что займётся мной вплотную сейчас.
Альберт залез куда-то под подушку, долго там копался, потом вытащил маленький тонкий клочок кожи.
– На, держи. Это тебе, так сказать, символ. Я сам не до конца понимаю, откуда он. Но появился у меня после утисеты. Тот, кто знает, тот поймёт. Остальные просто не заметят. У меня таких два было. Один я себе оставил. А второй нужно передать в правильные руки. И эти руки, думаю, твои.
Я взял тонкий листок. На нём было что-то не совсем понятное. Если смотреть прямо – виден символ, похожий на тройной треугольник Валькнут. Если чуть повернуть – кажется, что там треугольник, вписанный в круг, с неровной линией, уходящей вниз. А ещё довольно странным был и сам способ изображения – как будто начертан не рукой, а когтем. Символ выглядел не случайным.
– Не знаю, что с этим делать, но спасибо.В глубине души я понимал, что в этом клочке кожи – не просто рисунок. Что-то в нём отзывалось во мне, хоть и тихо. Как будто он знал меня раньше, чем я его увидел.
– Ты ведь всё ещё не до конца понимаешь, что такое утисета? – тихо спросил Альберт, глядя на меня в упор.
– Да что там не совсем, – признался я. – Почти никак не понимаю.
– Утисета – это не просто тупо сидение в лесу. Это, как бы сказать, прощание с шумом. Поясню тебе ещё раз: ты уходишь туда, где нет звуков города, людей, даже твоих. Садишься. И сидишь. Пока не замолчишь. Не в смысле рот закрыл и доволен, можно уходить. Нет – замолчишь внутри. Когда внутри станет по-настоящему тихо – ты начнёшь слышать. Может быть только шорох. Или запах. Или звук шагов.
Он говорил спокойно, без пафоса, но с удивительной странной убеждённостью, которую невозможно подделать.
– У всех всё заканчивается по-разному. К одним приходит некто, к другим– нет. Иногда появляется совсем не то, что ты ожидал. Но если что-то появляется… – он показал на лист кожи, – …тогда вот такие штуки остаются рядом. Или имена. Или слова, которых ты раньше не знал. Но теперь знаешь, и знаешь, что они твои.
– Эйнар, твои загадки сегодня кажутся слишком сложными. Иногда приходят, иногда нет. Это же не лотерея спортлото. Если у меня шансов мало – нет смысла всё это затевать.
– Стас, ладно, скажу прямо. Утисета как ритуал помогает призвать твоего духа-хранителя. Или кого-то типа него. Зависит от того, во что ты веришь.– Ну вот ты сказал ритуал. А это значит нужна чёткая последовательность действий, а не пойди не знаю куда, принести то, не знаю что. – ответил я ему. Мутная беседа начала меня слегка напрягать. – Если есть что сказать конкретно – говори. На этом твоём важном листике инструкция не написана.Альберт некоторое время молча хлопал глазами, глядя на меня. Потом сказал:– Я, кажется, понял. Слушай, – и начал быстро шептать, наклонясь ближе к моему уху....Информация была дельной – если, конечно, я бы решился на эту сомнительную процедуру. В тоже время, с одной стороны я совершенно ничего не теряю, с другой – могу приобрести кое-что действительно важное.– Ладно, понял. – сказал я, выслушав пространные объяснения Эйнара. – Только вопрос у меня есть. Как твой дух-хранитель допустил, что ты оказался на этой шконке?– Он не только это допустил, он сюда и привёл. – серьёзно ответил Альберт. – Для того, чтобы передать тебе этот кусочек кожи. Я его, между прочим, за щекой пронёс.– Спасибо, – проговорил я не спеша. – что сообщил. Как только попаду домой – сразу же его постираю.Альберт так гулко и заразительно засмеялся, что я присоединился. Он успокоился, отдышался и тихо добавил:
– Я скоро тоже выйду. Надеюсь, что через пару дней. Вот мой номер. Есть чем записать? И свои цифры черкни. Я всегда на связи.
Кивнул в ответ. Удивительно, но я даже начал к нему привыкать. Обведя взглядом камеру, заметил, что Виктор Иванович внимательно на меня смотрит:
– Не забудь, Стас. Свобода – это не когда ты телом снаружи. Свобода – это то, что у тебя внутри. А если внутри тебя война – хоть три паспорта на руках имей, ты всё равно в клетке.
– Интересная теория. Постараюсь запомнить, – сказал я, убирая маленький листик кожи в карман.
– Ну, и смотри, – Виктор Иванович поднялся, потянулся, – если вдруг опять попадёшь в дурную компанию – сразу просись к нам. У нас всегда весело.Я усмехнулся.
– Учту. Но лучше уж вы к нам.
В этот момент замок в двери щёлкнул. Надзиратель заглянул внутрь.
– Каримов. С вещами на выход.
Я поднялся. В груди появилось странное чувство. Альберт встал, подошёл, неожиданно обнял на секунду. Пахнуло табаком и йодом.
– Будь. Просто будь.
Я кивнул. Виктор Иванович не обнимал. Только протянул руку – пожать. Крепко. Один раз.
– Желаю удачи, Стас. Заметь, не ума. Ум не дефицит – смотри какие мы тут все умные! А вот удачи как раз хватает не всем.
Меня повели по знакомым коридорам, но теперь идти было гораздо легче.В одной из камер, когда мы проходили мимо, кто-то надрывно тянул заунывную песню: «Каганка, все ночи полные огня! Каганка, за что сгубила ты меня!». Упоминания огня быстро привело меня в чувство, вырвав из мечтательных предвкушений свободы.
Дежурный стоял у стойки и копался в журнале.
– Так, Каримов, Станислав... ага. Вот. Значит, получаем обратно нажитое непосильным трудом.
Он вытянул из шкафа серый пластиковый лоток. Там были мой телефон, ключи от квартиры, кошелёк, записная книжка с телефонными номерами. И какая-то странная тряпка, похожая на портянку. Последняя, очевидно, не моя.
– Телефон разряжен. Проверяй, всё ли на месте.
Я стал проверять вещи. Всё вроде бы на месте. Дежурный тем временем что-то бубнил:
– Зря уходишь, конечно. Тут хорошо, уютно. Камера почти без сквозняков. Соседи культурные, авторитетные. Ну те, что ночью не орут. И шконка тёплая.
– Заманчиво, но, пожалуй, я лучше покину вас, – ответил ему.
Он хмыкнул. Подал мне ручку.
– Вот здесь распишись. Что имущество вручили, душу вернули, долгов не оставил.
Я взял ручку. В этот момент мимо проходил ещё один надзиратель и дверь за ним закрылась не до конца. На стене в той комнате висело зеркало. Я взглянул в него – и внутри всё сжалось. Холодком по позвоночнику прошёл кто-то, кого я не звал.
В отражении стоял я. А за моей спиной – кто-то ещё. Тень. Вытянутая. Очень тонкая. Почти прозрачная. Но необычная. Глаза я не разглядел – но ощутил взгляд. Я резко обернулся. Позади – пусто. Никого. Только дверной косяк с облупившейся краской. Вздрогнув, медленно повернулся к стойке и подписал журнал. Дежурный посмотрел на меня с лёгким прищуром.
– Что-то лишнее увидел?
– Наверное, – сказал я. – После ночи на шконке всякое со зрением может быть.
Он пожал плечами. Просмотрев свои документы с какой-то ленцой произнёс:
– Ну всё. Свободен, как ветер. Только не забывай – дверь всегда открывается в обе стороны. Приходи почаще, не забывай. У нас здесь уютно.
– Вы так здорово умеете уговаривать, – сказал я. – И что, многие соглашаются?– Ты не поверишь, Каримов, насколько велик процент возвращающихся.Я хмыкнул в ответ и прошёл по коридору вперёд. Двери с шумом открылись. Я оказался на улице.
Солнце ударило в лицо резко, как пощёчина. Не потому, что яркое – а потому, что настоящее. Воздух был свежим, с запахом пыли, бензина и глотком свободы.
На ступеньках стояла Настя. Волосы слегка растрепались, на носу – солнечные очки, в руках телефон, в который она только что кого-то торопливо уверяла, что у неё «всё под контролем». Когда она увидела меня, на её лице появилась улыбка – сначала растерянная, как будто она не сразу поверила, что это я. Потом – настоящая, тёплая, такая, словно меня не было лет десять.Я остановился, а она, не раздумывая, сделала несколько шагов навстречу – прямо в мои объятия.Я сжал её крепко, опасаясь, что всё это сейчас исчезнет, окажется сном или каким-то очередным обманом тени.
– Живой, – выдохнула она со всхлипом.
– Ага, вроде живой, а ещё невредимый – пробормотал я в её плечо.
Мы постояли так несколько секунд. Потом чуть отстранившись, посмотрел в глаза девушке.
– Настя… спасибо тебе. За всё. За то, что не испугалась, не исчезла, не сбежала. И за адвоката тоже. Где ты вообще его нашла? Это было прямо как в кино.
– Игнатьев? – усмехнулась она. – Это старый знакомый моего дяди. Он раньше кем-то в министерстве внутренних дел работал, потом ушёл в частную практику. У него связи в системе – к нему даже генералы обращаются. Я, честно говоря, думала, он откажется. А он – сразу: «Излагай, я разберусь».
– Он реально разобрался. Он мне в кабинете так спокойно сказал: «Фактически дела нет». А я... я даже не сразу поверил. До сих пор не верю, если честно.
– Я тебе говорила, что всё обойдётся, – мягко сказала Настя, и провела пальцами по моей щеке. – У тебя вид, как у человека, который уснул в такси, а проснулся в могиле.
– Очень точное сравнение. И да – в могиле спится лучше, чем в «Батырке».
– Там всё было так плохо?
Я вздохнул.
– Не столько плохо, сколько тесно. В голове. Но присутствовали и странные моменты. Камера у меня была своеобразная. Как и соседи. Один считал, что он перст Одина. Второй – авторитет без татуировок. А третий, – я замолчал, – третий бормотал ночью про огонь. Про кого-то по имени Азар. И звал его обратно.
Настя нахмурилась.
– Ты думаешь, это как-то связано?
– Всё связано, – сказал я, глядя ей в глаза. – Просто мы это понимаем не сразу.
– Ну, сегодня ты хотя бы не в тюрьме. Это уже хорошее начало.
– Начало, – повторил я. – И очень хочется, чтобы ты в этом новом начале была рядом.
Настя ласково улыбнулась, без намёков и осторожностей.
– Я уже рядом.
Мы спустились со ступенек, и я впервые за два дня почувствовал землю под ногами. Она не качалась. Не трещала. Она просто была.
Идя мимо припаркованной машины, я увидел в зеркале заднего вида движение, и на секунду мне вновь показалось, будто за моей спиной кто-то стоит. Я быстро оглянулся. Пусто. Никого. Только мы с Настей и весенний ветер, гоняющий по асфальту пыль и солнечных зайчиков.
