Текст книги "Испытание водой (СИ)"

Автор книги: Август Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Рулевой. Книга 2. Испытание водой

Глава 1. Допрос

Когда меня подсаживали на заднее сиденье вполне современного внедорожника с синей полосой по борту и надписью «Полиция», я оглянулся. Настя с кем-то говорила по телефону, не отводя от меня взгляда. В какой-то момент наши глаза встретились и она помахала мне рукой, подняв сжатый кулак над плечом. Как я понял, это должно значить что-то типа «Держись». Я кивнул в ответ и забрался в машину. По обеим сторонам от меня расселись молодые парни, участвовавшие в задержании. Судя по всему, следователь поедет на какой-то другой машине. Минут через десять напряжённого молчания мои спутники немного расслабились, видя, что я не предпринимаю никаких агрессивных действий. Это было заметно по тому, что они расселись удобнее и даже начали продолжать ранее начатую беседу. Конечно же, не со мной. – Так что ты про ту с Октябрьской рассказывал?

– Ага. Ну, в муке сидела. Вся кухня – как пекарня после взрыва.

– Ну, и что потом? Очнулась?

– Не. Ну как. В смысле – очнулась, но глаза совершенно пустые. Сидит и шепчет про тесто.

– Какое ещё тесто?

– Ну… типа «не забудь дрожжи», «всё поднимется», «смешай и повтори». Примерно тоже на стенах было написано. Пальцем, как будто на запотевшем зеркале.

– Жутко. А с руками что там было, говоришь?

– Мягкие они стали. Как батоны такие длинные. Прямо тронешь – они продавливаются внутрь. Пульс есть, но кожи как будто нет.

– Вот ты заливать здоров, Юсупов! Врёшь наверняка.

– Да когда я врал-то? Хочешь, сам в их отдел метнись. Тело увезли, но фотки там остались. Повариха та теперь как опара живая. Нам, кстати, по пути. – Не, не будем никуда заезжать. У нас, вон, особо опасный гражданин с неясными намерениями. Постепенно разговор полицейских прекратился – судя по всему, кончились забавные служебные истории. А ещё минут через пятнадцать мы подъехали к отделению полиции. Оформление в дежурной части много времени не заняло. Потом меня провели в кабинет, где откатали отпечатки пальцев на руках, сделали фото во всех ракурсах и даже сняли видео с образцами голоса. Улыбаться на этих фото мне почему-то не хотелось. После процедур отправили в обезьянник, что располагался в том же помещении дежурки, дожидаться следователя – у него было много дел и без меня. Когда за моей спиной захлопнулась железная решётчатая дверь, я подумал, что всё-таки здорово, что меня приняли после обеда, а не до. В этой небольшой камере на данный момент других постояльцев, кроме меня не было. Я присел на краешек привинченной к полу лавки. В голове было совершенно пусто. Думать ни о чём не хотелось, поэтому невольно стал прислушиваться к звукам в комнате дежурного. Сначала полицейские обсуждали футбол. Потом выписывали пропуск какому-то разговорчивому человеку с акцентом. Отвечали по очереди на бесконечные телефонные звонки. А потом я услышал кое-что более интересное.– …ты в детскую поликлинику на Сосновой ходил когда-нибудь?

– Да что мне там делать?

– Хах, ну да. У тебя же все дети взрослые. Ну вот. А я вчера там был. Жену забирал, она дежурила. И там медсестра мне такое рассказала…

– Ага. Давай, Семёнов. Сейчас будет байка про чёрта в халате?

– Не-не, серьёзно. У них на осмотре был мальчонка. Лет семи. С виду – обычный. Только одна фишка: тени у него нет.

– В каком смысле?

– В смысле яркий свет на него падает, а он просто стоит. Ни от ног, ни от рук – ничего. Даже рядом на стенах – пусто. Как будто сквозь него проходит.

– Да ну тебя, Семёнов.

– Говорю тебе. Врачи сначала думали, что лампы глючат. Перепроверили – всё норм. Другие пациенты – с тенями, как положено. А у него – как будто аномалия какая.

– Бывают же дистрофики... Настолько худой такой? Или стоял под углом?

– Да хоть вверх ногами поставь. С ним фоткались, видео снимали. И вот что дальше…

– Ага, давай, жги.

– На утро – у всех, кто снимал, стёрлись файлы. Но главное – люди забыли, кто это был.

– Ну всё, Семёнов, хватит…

– Ну память отключилась почти у всех. Учительница в журнале увидела его фамилию – а вспомнить ребёнка не может. Вот вроде был такой, да, но как выглядит – не помнит. В школе никто его вспомнить не может, даже одноклассники.

– А сам пацан что говорит?

– Да ничего. Молчит. Вообще. Ни да, ни нет. Только смотрит. И улыбается. Без эмоций. Просто… как будто что-то знает.

– Я думаю, Семёнов, ты в корень загнался. Ну ладно, а что его родители? Что говорят?

– Да, загнался. Дальше слушай. Мать, оказывается, пропала ещё в роддоме. Её никто оттуда не выписывал. В документах – «переведена», но куда – неизвестно. Написано неразборчиво. Та палата до сих пор пустая стоит, с надписью «Ремонт». Хотя никаких работ внутри не ведётся. Кстати, зеркала в палате были заклеены.

– Зачем заклеены? Ладно, а отец?

– Нет отца. Опекун – старуха какая-то, в кошельке у неё вместо фотки внука – кусок чёрного пластика.

– Страшно, блин, Семёнов. Хорошо, что не на ночь рассказывать начал.

– Ага. И ещё. Его фамилия – такая же, как у старого охранника с Шоссейной, который…

– Тот, что умер в душевой?

– Ну да.

– …ладно, всё, молчи. Не хочу знать. Дай чай допью спокойно.

– Хе. А ты потом не удивляйся, если увидишь кого-нибудь в камере без тени.Потому что такие, говорят, сначала просто стоят. А потом – уходят. И за ними что-то выходит. Посмотри сходи, у этого, как его там, Каримова, тень есть? Послышались шаги, но со стороны дежурки ко мне никто не заглянул. Я хмыкнул – неинтересна им моя тень, что ли? Покрутился немного, огляделся. Есть, нашёл, вот она, родимая. Хмыкнул ещё раз. На фоне последних событий это выглядело даже каким-то приобретением. Но размышления мои прервал невидимый посетитель, вошедший в дежурное помещение. – Семёнов, Исаев, как надо приветствовать начальника? – строго спросил вошедший. В ответ раздалось невнятное бурчание и приглушённый смех. Наверное, явление начальника никого не впечатлило. – Что ржёте! Журнал учёта административных происшествий давай. Что там сегодня? Почему пусто? Чья недоработка? Знаю, что не твоя, Семёнов. Книгу учёта задержанных давай. Следующие пару минут слышалось только листание страниц и сопение.– Вот этот сейчас там сидит, Каримов который? А почему тихо? Пойди проверь, Исаев, он там живой? Может сбежал уже через решётку в окне? А что ты лыбишься? Вы же у него зеркало изъяли?– Да не было у него никакого зеркала.– Не было? Это хорошо. Повезло вам, значит.– В чем везение, товарищ начальник? – с интересом спросил голос невидимого мне Семёнова.– Эх, Семёнов, Семёнов. Вроде бы опытный дежурный, а руку на пульсе не держишь! А где ты её держишь, Семёнов? Надеюсь, строго поверх одеяла?– Что-то у вас сегодня, товарищ начальник штаба, юмор какой-то невыпуклый.– Ага, ты что ли, Семёнов, меня рельефному юмору учить будешь? Ты где учился – в полицейском колледже или в цирковом ПТУ на клоуна? Надо пойти, в твоём деле уточнить. Ну ладно, не смотри на меня так. Ты же ту квартиру шумную на Балтийской помнишь, где баба с ребёнком жила? По три вызова на неделю туда было раньше.

– Ну да. Сам даже когда-то на выезде был – на шум и крики соседи заявляли. Что теперь?

– Новый квартирант заехал. Две недели назад. Всё сначала было нормально. Но потом началось.

– Ага. Стандарт: вписка, потоп, тараканы?

– Ну было немного, не до большого. Жаловался на зеркало.

– Какой оригинал! И что с ним? Запылилось?

– Он говорил участковому, что отражение в зеркале – не его. Сначала чуть отставало. Ну, как задержка на вебкамере. Миг-два.

– Может, освещение?

– Он тоже так думал. А потом – оно начало опережать.

– Чего?

– Опережать. Он тянет руку, например, к стакану, как ты, Исаев в каждый свой выходной – а в зеркале оно уже его держит. Он встал – а отражение уже пошло. Говорит: как будто кто-то другой уже всё решил за него, но изнутри.

– Да ну…

– Он пробовал игнорировать. Занавеску повесил. Но всё равно – чувствовал взгляд. Как будто зеркало запоминает, даже если не смотришь.

– И что с ним стало?

– Ночью услышал смех. Из ванной. Подошёл – зеркало было запотевшее. На нём было написано пальцем: «Уже не ты».

– Чёртовщина какая-то... Он не прибухивал? Может на веществах сидел?

– Дальше слушай, Семёнов! Он свалил. Вещи бросил. Дверь открыл – а в подъезде женщина стоит. В точности как та из зеркала. Та же поза. Но лицо… как будто какое-то слишком правильное. И смотрела так, как будто они знакомы.

– Ну так она что, на него напала? Люблю женское насилие!

– Это потому, что ты подкаблучник, Семёнов. Нет. Просто смотрела. И исчезла. А в квартире потом нашли второе зеркало, которого раньше не было. Внутри – только она. Стоит. Ждёт.

– И что теперь?

– У арендатора крышу сорвало окончательно. Соседи успели у окна поймать – активно наружу собирался с пятнадцатого этажа. Вызвали кого надо. Увезли куда положено, а там привязали, потому как неожиданно буйный. Никакие пилюльки не помогают, даже максимально тяжёлые. Квартиру опечатали, потому что хозяев не нашли. Ну они как бы есть – всё оформлено как надо, но найти не можем. Но я вас шутников знаю – с проверкой туда никого не посылать, понятно? Не надо никому на это смотреть, слышишь?

– Эх, товарищ начальник, любите вы к концу своего рабочего дня страху нагнать!– А доказуха есть какая-нибудь? Кроме зеркала? – спросил второй голос.

– Ну как сказать. Участковый оттуда, который описывал происшествие, сильно загрустил после этого и на стакан плотно присел. На службу забил. Всё идёт к тому, что увольнять будут по статье. А ведь до пенсии год мужику оставался! Жена ушла – невозможен, говорит, в общении стал. А ещё – у того болезного психа последнее сообщение в телефоне – его имя, написанное вверх ногами и наоборот.

– Вот вы навертели, товарищ начальник!.

– Поаккуратнее с зеркалами, Семёнов. Они, возможно, не для тебя. Они могут оказаться для кого-то, кто с другой стороны.

– Как же теперь мне бриться, товарищ начальник? После ваших страшилок-то?– Наощупь, Семёнов. Хороший полицейский должен обладать фотографической памятью. Да, я чего приходил-то? Совсем меня заболтали! Этого вашего Каримова – если он ещё тут – ведите к Максимову. Сейчас он его красиво колоть будет за убийство.

Не то, чтобы я не был морально к этому готов, но всё равно сердце пропустило в груди один удар. Снаружи зашаркали ноги, захлопали двери и послышались удаляющиеся голоса. Кто-то загремел, судя по звуку, связкой ключей. – Каримов, ты ещё там? Давай на выход. Судя по голосу, это был тот самый Семёнов, у который теперь будут сложности с бритьём. Я подошёл к зарешёченной двери. Он открыл её, выпустил меня, буркнул «Жди». Зачем-то закрыл пустую камеру на замок и повёл меня по коридорам куда-то вглубь здания. Не могу сказать, что страдаю географическим кретинизмом, но почему-то в таких заведениях сразу путаюсь. Если бы действительно сейчас нужно было совершать дерзкий побег, кажется, начал бы бестолково метаться по этажам и в результате застрял где-нибудь в тупике. Компас тут однозначно не помог бы. Семёнов шёл чуть позади меня и регулировал движение словами: «налево», «направо», «прямо». Перед одной из одинаковых, на мой взгляд, крашеных светлых дверей он сказал: «стой». Открыл дверь, заглянул в неё не заходя, спросил у кого-то внутри: «Каримова заказывали?» и ухмыльнулся. Кивком указал мне внутрь. Я сделал шаг вперёд и услышал сзади характерный звук щелчка. На меня из глубины комнаты внимательно смотрели шесть глаз. Самым добрым из них был взгляд самого Базилевса с большого портрета над столом. Он смотрел на меня ласково, тепло, возможно, с некоторой укоризной, как бы говоря: «Эх, Стас, ну как же ты сюда попал?». Второй парой глаз, опять же с портрета, на меня целился градоначальник Москова. Суровый седой мужчина с осуждающим выражением лица хмурился, глядя на меня. За широким письменным столом, выглядывая из-за широкого монитора, меня изучали глаза старшего следователя Максимова Дмитрия Владимировича. – Ну что, Каримов, проходи, рассаживайся. – широко улыбнулся он, сделав приглашающий жест, указывающий в сторону одного из трёх стульев, стоящих слева от него, у стены. Я неспешно прошёл и сел на средний.– Станислав Маратович, сообщаю вам, что вы задержаны по делу об убийстве Никоновой Екатерины Даниловны. Сейчас мы с вами побеседуем, заполним бумаги, подпишем и разойдёмся. Я, например, пойду домой к жене, а вы, Каримов, навстречу своей судьбе. А чтобы ваша судьба стала более лёгкой, настоятельно рекомендую вам написать чистосердечное признание. Оно, как вам наверняка известно, очень сильно облегчает наказание. Приступим? – спросил Максимов с лёгкой ядовитой улыбкой.– Я не против. – ответил я.– И это просто замечательно! Сейчас я вам дам лист бумаги – признание у нас положено писать от руки. – Он повозился в столе и вынул стандартный лист. Положил его на край стола, сверху примостил шариковую ручку. – Подвигайте стул ближе, Станислав Маратович, вот здесь вам будет удобно писать. Хотите чаю? – он как-то весь оживился в предвкушении.– Чаю хочу. – ответил я. – А писать ничего не буду. Каяться мне перед вами не в чем. – Вот ты как заговорил, Каримов! Ну тогда не будет тебе никакого чаю! А знаешь, что тебе будет? Чифирь тебе будет, потому, что пойдёшь ты теперь по этапу на основании статьи сто пятой! Хорошая статья, надёжная, вернёшься из тайги – если вернёшься – старым и больным. Но я думаю, не вернёшься. За погубленную тобой молодую девичью жизнь сгинешь на зоне особого режима! Наверное, события последних дней вогнали меня в некоторую апатию, потому, что гневные пафосные тирады старшего следователя Максимова меня не сильно цепляли. Я принялся следить за траекторией движения наглой мухи, выбиравшей место для приземления на портрете градоначальника. Мне даже показалось – буквально на несколько секунд – что я перестал слышать увещевания полицейского. Наконец муха нашла себе место на углу рамы портрета. А меня из медитативного созерцания вырвали слова: «..с особой жестокостью...либо пожизненным лишением свободы!». Я перевёл взгляд на Максимова. – Не будешь писать чистосердечное? – спросил он, кажется, слегка выдохшись. – Не буду.– ответил я. – Тебе же хуже. – злорадно сказал он и вставил чистый лист в принтер. – Займёмся протоколом. Фамилия, имя, отчество. Мне совершенно не хотелось препираться из-за очевидных вещей – мой паспорт лежал прямо перед ним. – Каримов Станислав Маратович. – Дата и место рождения? Я ответил. – Что вы можете сообщить следствию по факту предъявленных вам подозрений? – Пользуясь статьёй пятьдесят первой Основного Уложения отказываюсь от дачи показаний. – сказал я, внимательно глядя на Максимова. Его лицо исказила какая-то гримаса, которая, впрочем, быстро исчезла.

– Не хочешь по-хорошему, Каримов? Ну и не надо. Не сильно-то и хотелось. Продолжим потом как-нибудь. Когда остынешь в холодной камере. А пока что с удовольствием сообщаю что вы, Каримов Станислав Маратович, согласно части второй статьи девяносто первой Уголовно-Процессуального Кодекса задерживаетесь по подозрению в совершении преступления – убийства Никоновой Екатерины Даниловны. В связи с этим вы будете помещены в следственный изолятор номер два. Вам всё понятно? – с ехидной ухмылкой спросил следователь. – Да, понятно. – ответил я без энтузиазма. Никогда не хотел попасть в подобное заведение – но сегодня, видимо, судьба распорядилась именно так.– Подпишите вот здесь и здесь. Внимательно рассмотрев протоколы и прикинув расстояние, от конца напечатанного текста до той точки, где Максимов поставил галочку, я мысленно усмехнулся. Взял со стола ручку и написал сбоку: «От подписи отказываюсь». Поставил дату, расписался.– Ты об этом очень пожалеешь, Каримов! – прошипел следователь.– Наша встреча была ошибкой. – кивнул я в ответ и улыбнулся. Максимов помолчал. Потом заговорил иначе – тише, хрипло, с тяжестью в голосе:

– Не хочешь по-хорошему? Твоё право. Он уселся, повозился с бумагами. – Но запомни одну вещь. Я не из тех, кто бегает за признаниями. У меня двадцать дел, и ты не самый интересный. Но если я за тебя взялся – значит, добьюсь. Не признанием, так обстоятельствами. Не словами, так показаниями соседей. Всё складывается. Он положил лист бумаги, выровнял. – И ты подпишешь. Может, не сегодня. Может, в СИЗО. Может, после пятого допроса. Поднял глаза. – Ты же умный. Но все вы в начале думаете, что это игра. Пока не поймёте, что вы в реальности, а не в кино.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него в упор. Он фыркнул, свернул бумагу пополам и аккуратно положил в папку. Потом медленно встал и подошёл к двери.

– Дежурный! – крикнул он в коридор. – Заберите нашего философа.

Он не посмотрел на меня больше ни разу. Видимо, ему и правда было всё равно. Или он просто играл в холодность – не хуже меня.

Через полминуты дверь открылась. Вошёл тот самый Семёнов, наручники наготове.

– Пошли, Каримов. Прогулка в один конец.

Я встал. Наручники лязгнули на запястьях. За спиной хлопнула дверь.

Похоже, этот увлекательный день только начинался.

Глава 2. Место, куда лучше не попадать

Полицейский сопроводил меня до чёрного воронка с расшатанными дверями и ржавыми обводами по нижней части авто. Нагревшийся от солнца металл машины неприятно пах на расстоянии, как куртка с чужого плеча – смесью пота, железа и чего-то едва уловимого, думаю, накопившегося страха.

– Смотри не заблудись, – буркнул он, помогая мне подняться внутрь. – А то у них там лестницы, как в видеоигре. Можно пойти вниз – а оказаться в другой жизни.

Я не стал уточнять, о какой именно игре он говорит. Просто расположился внутри поудобнее: спина ровная, скованные руки сомкнуты в замок, мысли – где-то вокруг.

Путь занял минут двадцать, может, тридцать. Я не считал. Смотрел на болты в полу и слушал, как где-то в передней части воронка позвякивает какой-то металлический предмет, будто просится наружу. Машина подпрыгивала на кочках, как будто не хотела везти меня по адресу. «Вот и сам стал пассажиром», – подумалось мне. – «Только поездку в это место я не заказывал».

Когда остановились, водитель что-то крикнул, дверь сзади со скрипом отворилась, и в лицо дохнуло солнцем, пылью и старым камнем. Прибыли. Следственный изолятор номер два. Та самая легендарная Батырка.

Здание, в котором пахло не просто историей – в нём воняло пережёванными чужими жизнями. Кирпичи были жёлтовато-красные, как зубы курильщика. Решётки на окнах не гнулись даже в фантазии. Двор узкий, будто специально построен для смирения. Я шагнул внутрь. За мной – двое в сером.

В помещении приёмки было прохладно. Мраморный пол со щербинками, зелёные стены и обшарпанный стол с журналом, в который вносили мою фамилию.

– Каримов, подозреваемый по статье сто пять. Следствие. Номера дела пока нет.– Где подписал?– На том листе.– Тут ещё один давай.

Потом пошёл поток: Снять одежду. Сдать шнурки.Пройти тщательный полный осмотр – «раздвинь ноги», «подними руки», «повернись», «присядь, встань». Тело реагировало на команды самостоятельно, без моего участия – как в детстве на медосмотре. Мысли были где-то далеко.

Меня переодели в серую робу. Носки выдали застиранные, с чужими инициалами, выцветшими на подошве. В пакете остались часы, ремень, паспорт, телефон и какая-то мелочь из карманов.

Потом – коридор. Холодный, каменный. Пол – как в больнице. Свет – как в морге. Перед тем как завести меня в отсек, один из охранников немного притормозил. Второй достал ключи и с тоской сказал:

– Слышь, Тоха, ты того с «пальцевым синдромом» видел вчера?

– Который считает, но не сходится? – отозвался второй, в очках с толстыми линзами.

– Ага. Наш фокусник. До сих пор в одиночке. Сидит, на ладонь таращится, как будто там кино идёт.

– Не удивлён. Я, когда первый раз его видел, подумал – шутит. Типа анекдот такой. Считал пальцы и путался.

– Ага, «один, два, три, четыре… восемь, девять». Где, мол, остальные? А у него – как будто и не было никогда.

– Что, даже шрамов нет?

– Вообще. Кожа гладкая, как у младенца. А в личном деле – фото с нормальной рукой. Чётко, чёрным по белому. Большой палец, всё как у людей.

– Да ну. Сам видел?

– Да, специально смотрел. Подтверждение медицинской комиссии, отметка о дактилоскопии. Все отпечатки пальчиков на листе. Всё, как положено есть. Только пальцев – нет.

Тоха выдохнул.

– И что он говорит?

– Говорит: «У меня всегда так было». И ещё повторяет, как мантру: «Меня тоже посчитали».

– Оно?

– Именно так. Никто не понимает, что за «оно». Он не объясняет. Только улыбается. Но как-то нехорошо. Знаешь, как будто ты уже в его счёте участвуешь. Или рядом где-то.

– Слушай, а это не он ночью орёт?

– Не-а. Этот тихий. Только пальцы свои считает. Сидит, шепчет, будто боится сбиться. Иногда на стену смотрит. Там царапины странные. Сделанные точно не его ногтями.

– Блин. А может, он сам себе их… ну, оторвал?

– Да если бы. Врачи осматривали. Там ткани цельные. Без следов травмы. Они говорят – анатомически он как будто так и родился. Но отпечатки в базе – с пятью пальцами.

Тоха помолчал, покачал головой.

– Вот уж чего боюсь – это чтоб память врала. Не голова, а именно память. Типа, был палец – и нет. А ты как бы должен помнить, но не можешь. Как если бы один из твоих пальцев был… выдуманный.

– Ага. А теперь представь, что он считает – и ты рядом. И вот он говорит: «Восемь… девять… десять». А десятым становишься ты.

– Хорош гнать. Я спать хочу, а не с подушкой обниматься от жути.

– Ну, тогда не ходи к нему в камеру. Он вчера после прогулки к стеклу подошёл, ладонь приложил. А потом спрашивает меня, как ни в чем не бывало: «Ты свои пальцы пересчитывал когда-нибудь? Может, у тебя их шесть».

– Тьфу ты. Больной.

– Ага. Но не буйный. Поэтому и держат пока. Врачи хотят понять. А следак один говорил – похожий случай был в 1983. Только тот себе считать начал людей, а не пальцы.

– И чем закончилось?

– Говорят, в дневнике была только одна запись: «тринадцатый сбежал». Однако не было ни списка, ни предыдущих двенадцати. Только он один.

Они замолчали. Один посмотрел на меня, как будто впервые заметил, что я стою рядом. Другой фыркнул, покачал головой.

– Ну ладно, пора тебе в гости к философам. Там, кстати, весело – и про богов расскажут, и буйного покажут.

Он пошёл к двери и, повозившись с ключом, сказал дежурному по коридору:

– Камера восемь. Новенький к ним.

Щёлкнул замок. Сталь мягко сдвинулась. За ней начиналась какая-то новая глава моей жизни. Охранник отпер дверь и подтолкнул меня внутрь.

– Камера восемь. Спокойно себя веди. И уважительно к старшим.

Я вошёл.

Запах – спёртый, влажный, но не тошнотворный. Скорее, тяжёлый. Слой человеческого присутствия, перемешанный с пылью и ржавчиной.

В камере было восемь коек. Четыре с каждой стороны. На одной кто-то лежал неподвижно, спиной ко мне. На другой сидел круглолицый мужичок с пивным животиком и татуированной лодыжкой – рассматривал свои ногти. Рядом, по центру, восседал сухой, жилистый старик с прямой спиной и цепким, оценивающим взглядом. Неспешно крутил в пальцах янтарные чётки и как будто держал на себе всю геометрию камеры.

– О, пополнение, – сказал старик, не вставая. Голос его был спокойный, но сдержанный. – Добро пожаловать.

– Вечер в хату, – кивнул я и поправил матрас под мышкой.

– Хех. – старик хохотнул. – Начитался всякого? Я же первохода за версту вижу невооружённым взглядом. Виктор Иванович, – коротко представился он. —Можешь падать на любую свободную шконку.

Круглолицый поднял глаза, почти с облегчением:

– А я Альберт. Ну… Эйнар, если по-настоящему. Это имя, которое мне недавно открылось. Свыше. – и указал пальцем на потолок камеры. Я по инерции посмотрел туда и увидел только ржавые жёлтые разводы на побелке.

– Стас.

– Ага. Тут, значит, нас трое. Вернее, четверо, но он – не совсем с нами. Поэтому не считается. – Он кивнул в сторону лежащего. – Мы его просто называем… ну, никак. Он не говорит своего имени. И каждый раз, когда мы пытались спросить – просто смотрит, как будто через тебя. Днём тихий и вялый. Ничего не помнит. Подписывает у ментов всё подряд. Думаю, на него все висяки за последние лет пять повесят.– А ночью?

Альберт понизил голос:

– Ночью – жесть. Кричит, орёт, руками машет. Мы с Виктором Ивановичем его привязываем простынями. Не в смысле пытаем – а чтобы сам себе вреда не причинил. Говорит что-то странное. Про пламя, про огонь. Мол, огонь ушёл. Пустота осталась. Как будто он кого-то потерял. Или что-то. И всё время… смотрит в угол. Будто кто-то там стоит.

Я бросил взгляд туда, куда он кивал. Там был только облупившийся угол, в пятнах и царапинах. Но почему-то мне стало неуютно.

– А вы за что здесь?

– Я?.. – Альберт вздохнул. – Нападение. На бабушку у подъезда. Ну, это по их бумагам. А на самом деле – я спасал. Она читала вслух. На латыни. Молитвы или проклятия – не знаю. Глаза у неё были… пустые. Я почувствовал опасность. Я же перст Одина, не мог пройти мимо. Попытался вырвать у неё книгу. А она истошно закричала. Соседи вызвали ментов. Ну, и вот.

Я молчал. Уточнить про перст было интересно, но я посчитал такой откровенный вопрос не своевременным. Альберт внимательно смотрел на меня.

– Тут, кстати, не так уж плохо. Особенно если тебя посадили с теми, кто не хочет сломать тебе лицо. Виктор Иванович – он серьёзный авторитет. Законник из старой гвардии. Его даже вертухаи уважают. И специально посадили к нам, а не с братвой. Он нынешнюю уголовную шушеру очень не любит, потому, что понятий они не имеют. Поэтому он у нас, чтобы там кипеш не поднимал. Мне на прогулке парни из другой камеры шепнули. Уважение, стаж отсидки какой-то легендарный, но без понтов. Видишь – ни одной татуировки. И общается по-человечески.

Виктор Иванович при этих словах едва заметно хмыкнул и поправил подушку за спиной.

– А ты как сюда попал?

– Сто пятая. По подозрению в убийстве, – честно ответил я.

– Тоже неплохо, – кивнул Альберт. – У нас тут, считай, клуб людей с неправильно сложившейся судьбой. Кто с духами борется, кто с законами. И я вижу о тебе кое-что.– В каком смысле, перст Альберт? – чуть нахмурившись, спросил я. Альберт загадочно приложил палец к своим губам и улыбнулся.

Я сел на койку. Воздух в камере был тяжёлый, как вода в заброшенной бане. Но странным образом – не давил. Просто напоминал: ты здесь. А не дома. За дверью послышались шаги и голос:

– Ужин, граждане отдыхающие. Подъём.

Дверь открылась, вошёл надзиратель, закатил тележку с алюминиевыми мисками.

– Порции на всех. Поэтому давайте без эксцессов. Сегодня в вечернем меню пюрешка с котлеткой. Виктор Иванович, вам ещё бутер с колбасой. Всё как вы любите.

Раздались шаги, алюминий лязгнул о стол, и блюдо дня распространило по камере сладковатый аромат – не то картофель, не то бумага, растёртая с солью. Котлеты были плоские, с подозрительными пятнами, как будто их жарили на сковороде из бетона.

– Кушать подано. Садитесь жрать, – сказал Альберт и метнулся к еде первым. Вцепился в свою миску так, будто она могла убежать.

Я присел к столу и взял свою порцию. Виктор Иванович ел не спеша, как будто в этом был некий ритуал: отломить кусок, вдумчиво пожевать, запить из кружки. Ни лишних движений, ни лишних слов.

– Он не будет, – кивнул Альберт в сторону лежащего. – Можно я?

– Бери, – отозвался Виктор Иванович. – Он уже целую неделю как без аппетита.

Альберт сгрёб порцию безымянного сидельца и принялся за неё с тем же рвением. Я даже подумал, что он мог бы съесть и мою – если бы я отвернулся.

Когда тарелки опустели, Виктор Иванович вытер руки носовым платком и сказал:

– Альберт, пришло время вечернего чаепития.

– Сейчас, – ответил тот, полез под подушку и достал самодельный кипятильник – кусок провода, два лезвия, между которыми нитками были закреплены пара небольших щепок. Через минуту запищало, зашипело, вода в старом мелком чайнике начала пузыриться.

– Чифирить с нами будешь? – повернулся ко мне Виктор Иванович.

– А кофе есть? – спросил я, хотя сам не понял, зачем. Наверное, проверил мир на прочность. И тут же в голове, словно отголоски той, другой жизни, всплыли воспоминания о настоящем кофе. О, этот благословенный напиток. Вспомнилось, как ругалась Лена и причитал дед Исмагил, что я слишком злоупотреблял кофе. Они считали, что он не идёт мне на пользу. Я же в глубине души не соглашался с этим, удивляясь, как можно не любить кофе. Как-то подвозил пассажира, который сел в машину со стаканчиком кофе. Мы разговорились и он сказал классную вещь: люди нам, кофеманам, просто завидуют и раздражаются от того, что сами пьют слишком мало кофе.

В реальность меня вернул смех Виктора Ивановича – низкий, сиплый, как будто от души.

– А ты дерзкий. Ну, ладно, найдём.

Кивнул Альберту. Тот, не вынимая самодельный кипятильник, вытащил из какого-то тайника небольшой пакетик «Якобса» и положил на стол рядом со мной.

– Тут главное – не суетиться, – сказал Виктор Иванович после глотка. – Ни в голове, ни в камере. Хотят тебя вытащить на разговор – улыбайся. Но не улыбайся первым. Понял?

Я кивнул.

– И под шконкой не лазь. – добавил Альберт. – Там паук. Зовут Борис. Мы его кормим хлебными крошками.

– Это ты кормил. – хмыкнул старик. – Потом он хлеб есть бросил, просто на него смотрит. С уважением.

Я усмехнулся. Стол оказался незатейливо сервирован. Кофе у меня был жидкий, тёмный, с горьким запахом свободы. У Виктора Ивановича – чифирь цвета черноморской ночи. Альберт отказался от вечерних напитков. Мы сделали по глотку и посидели молча минуту. Я невольно бросил взгляд на четвёртого. Он лежал почти без движения, но пальцы его… дрожали. Очень быстро. Мелко. Как будто он что-то перебирал – невидимое, тонкое. Я хотел спросить – но передумал.

Виктор Иванович сделал глоток чифиря, поставил кружку на стол, обвёл нас взглядом – неторопливо, как старый хирург перед началом обхода.

– Была у нас, когда мотал прошлую ходку в Пустозёрске, камера одна. В старом корпусе, в правом крыле. Двенадцатая. Или четыре-два – по старой нумерации. Хотя, говорят, номер постоянно менялся. Один раз на двери был один, а в документах – другой. Как будто она сама выбирала, как ей называться.

Я устроился поудобнее. Альберт застыл, глядя на мою кружку. Даже наш молчаливый сосед чуть шевельнулся на койке.

– Сначала туда сел парень. Обычный. Молодой. За кражу, вроде. Через день попросился перевестись. Говорит – ночью слышит шаги, будто кто-то ходит по потолку. Сверху – пусто, там второй этаж из двух. Никого нет. На третий день он перестал разговаривать. Совсем. На четвёртый – начал исчезать.

– В каком смысле? – не выдержал Альберт.

– В прямом. Сначала у него пальцы исчезли на правой руке – в зеркале умывальника отражались, а в реальности нет. Потом вся рука. Потом – лицо. Коновалы смотрели там что-то своё, анализы делали, сказали умное слово: психосоматика. Да только зеркало не обманешь. Там он был. Только… смотрел мимо. Будто знал, что другой он – здесь, по эту сторону.