Текст книги "Поглощающий (ЛП)"
Автор книги: Ава Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.
Автор: Ава Торн
Название: «Поглощающий»
Серия: Дочь Пифониссы (1)
Перевод: Юлия
Редакция и Вычитка: Lycoris
Обложка: Юлия
Предупреждение о содержании
Эта книга содержит материалы, которые могут показаться некоторым читателям тревожными. Пожалуйста, читайте на своё усмотрение. Откровенные сексуальные сцены, суицидальные мысли, сцены жестокости, ПТСР, боди-хоррор/трансформация тела, сексуальное насилие над главной героиней (без подробных описаний, не со стороны главного героя), воспоминания о сексуальном насилии, пытки главной героини, причинение вреда доверенным лицом, бондаж и подвешивание, двойное проникновение, кноттинг, секс с монстрами, токсичная динамика отношений/одержимость, смерть животных (охота), каннибализм (монстры едят людей).
Глава 1
Флавия
Окрестности Бата, Англия, 143 г. н. э.
Озеро раскинулось передо мной, как тёмное зеркало, и его поверхность была сейчас настолько неподвижной, что казалась полированным обсидианом. Луна висела – полная и жёлтая – над чёрными водами. Её болезненный свет превращал мои волосы в серебряные нити, которые ловили и удерживали в себе тьму, пока я сидела на каменных ступенях восточной террасы виллы. Мои босые ноги покачивались чуть выше сухой травы поздней осени, а я гадала, станет ли эта ночь той самой, когда я наконец найду в себе смелость пустить в ход нож, спрятанный под моей столой. [прим. ред.: традиционное женское платье в Древней Греции и Древнем Риме – длинная одежда, спускавшаяся до щиколоток]
Клинок был маленьким кухонным ножичком, который я украла три ночи назад, когда мой муж, Тиберий, бросил меня скорчившейся на полу в фойе, а кровь просачивалась в дорогую мозаику с изображением отрубленной головы Медузы. Как это символично, – подумала я тогда сквозь пелену боли. Лазурные глаза монстра смотрели на меня снизу вверх с пола, в то время как монстры с человеческими лицами – сверху вниз.
Раньше, когда я ещё сопротивлялась, мне снилось, что я – это она. Я представляла, как змеи обвиваются вокруг шеи моего мужа, пока я выдавливаю из него жизнь. Но, в отличие от Горгоны, я не могла обращать своих мучителей в камень. Она была наказана за то, что подверглась насилию, и превращена в нечто ужасное за преступления, совершённые против неё. Я же могла лишь истекать кровью, терпеть и мечтать о конце этой боли – любом конце. Теперь все мои мечты стали лишь кошмарами.
Позади меня во всем своем имперском великолепии раскинулась вилла. Сорок три комнаты с полами с подогревом и расписными стенами, купальни, от которых исходил пар воды, проведённой благодаря гениальной римской инженерии, и коридоры, уставленные украденными сокровищами из стран, которых больше не существовало.
Я была одним из таких сокровищ.
Это место должно было стать дворцом. Вместо этого оно стало моей гробницей – красивой, дорогой гробницей, где я гнила заживо, вздох за вздохом, день за днем.
Система гипокауста, нагревавшая плитку, гудела под полами, словно дыхание какого-то огромного зверя. Печь нагнетала горячий воздух под полы, чтобы прогнать холод северного климата. Я знала эти отапливаемые камеры слишком хорошо. Тиберий – мой дорогой муж – наслаждался тем, как раскалённая плитка может обжигать кожу, тем, как крики по-особому разносятся эхом в подземном помещении, где находилась печь. Роскошь виллы была ложью; каждый комфорт был извращен и превращен в орудие пыток. Даже сейчас я чувствовала стойкий запах горелой плоти, который не могло скрыть никакое количество ладана.
Я поерзала на холодном камне, приветствуя укус холода на своей коже. Холод был честным и чистым; он притуплял созвездие травм, которые вычерчивали на моем теле карту страданий какого-то безумного картографа.
Ожог на левой лопатке все еще мок под тонкой тканью столы – подарок от раскалённой броши Тиберия. Ребра ныли там, где Маркус – правая рука Тиберия – пнул меня вчера за пролитое вино. Хуже были тонкие порезы, покрывавшие мои руки и ноги, словно какая-то извращенная форма украшения. Гай, едва достигший возраста, когда нужна бритва, получал удовольствие от работы своего клинка. Он вырезал неглубокие линии с точностью хирурга, никогда не проникая достаточно глубоко, чтобы нанести настоящий вред, а лишь для того, чтобы причинить боль и напомнить мне, что моё тело принадлежит им, чтобы метить его так, как им вздумается.
Но больше всего меня стыдила боль между ног – эта пульсирующая, жгучая пустота, говорившая о недавнем ночном развлечении. В этот раз их было трое: они менялись местами, пока Тиберий наблюдал за ними и комментировал происходящее, словно какой-то порочный наставник. С каждым изменением положения боль отдавалась в тазу, и это чувство глубокой неправильности заставляло мой живот сжиматься от тошноты. Я уже должна была привыкнуть к этому – видит бог, это случается достаточно часто, – но стыд никогда не ослабевал. В первый раз я откусила одному из мужчин палец, но это лишь усугубило ситуацию, а порка, которую я получила позже, едва не убила меня. Я усвоила, что лучше погружаться в свой разум – туда, где они не могли меня достать. Когда я оставалась наедине с собой и своими песнями, никто не мог причинить мне вреда.
Моя мать плакала бы, увидев, что стало с её дочерью, хотя, возможно, она бы и поняла. Она была рабыней до того, как мой отец женился на ней. Разве она не страдала так же, пока смерть не забрала её? Разве она не шептала предупреждения о волках в человечьем обличье, о цене красоты в мире, который пожирает беззащитных?
Старые боги всё ещё ходят по земле, скрываясь в тенях, – прошептал в памяти голос моей матери. – Когда ветер приносит запах вечности, это значит, что завеса истончается. Это было предупреждением оставаться в доме в ночь Самайна и разжигать костры, чтобы отпугнуть затаившихся демонов.
Но огонь больше не приносил мне утешения. Поэтому в вечер, когда истончилась завеса, повисла полная луна, я молилась о том, чтобы провалиться сквозь эту завесу и исчезнуть навсегда.
Но моя мать была мертва уже семь лет – её забрала лихорадка. Её смерть, возможно, стала облегчением для моего отца. Он навлёк на себя позор, женившись на рабыне-бритон, которая слишком часто говорила о старых традициях, чертила в воздухе защитные символы, когда думала, что за ней никто не наблюдает, и чья дикость никогда не была по-настоящему скрыта.
Теперь осталась только я, и моё римское имя Флавия горчило на языке. Флавия – золотая, так назвал меня отец за волосы, которые обрекли на гибель и меня, и мою мать. Волосы, ловившие свет, словно пряденое золото днем и серебро в лунных лучах; волосы, сделавшие мою мать достаточно красивой, чтобы присвоить, а меня – достаточно проклятой, чтобы оставить себе. Благословлённая луной, – шептала она, проводя нежными пальцами по моим бледным прядям. Проклятая луной, – поправляла я, ибо какое благословение они когда-либо приносили, кроме боли?
Ветер снова усилился, и вместе с ним пришёл звук, похожий на шёпот – или, возможно, дыхание. Массивные дубы за дальним берегом озера закачались, их древние ветви скрипели, как старые кости. За ними простирался тёмный и дремучий Дикий лес, более древний, чем сам Рим, старше человеческой памяти, который не смог приручить даже Рим. Даже легионы избегали его сердца, утверждая, что там обитают дикие звери и призраки покоренных племён.
Правда была куда страшнее. Рабы называли его Пожирателем-людоедом, когда вообще осмеливались говорить о нём – демоном, который носил человеческое обличье вплоть до того момента, пока не сбрасывал его. Никто из тех, кто входил в глубины леса, не возвращался, хотя иногда охотники находили следы, которые начинались как отпечатки человеческих ног, а заканчивались как нечто совершенно иное – нечто со слишком большим количеством суставов и конечностей.
Пожиратель страдает от бесконечного голода, и он поглотил бы нас всех, если бы не жертвы, – так гласили предания. Поэтому древние племена отдавали ему невест, чтобы задобрить его, – слова матери текли, как тёмный мёд, в моей памяти. Он забирал только самых красивых девушек. Они становились его собственностью, телом и душой, а взамен… – тогда моя мать улыбнулась страшной улыбкой. – А в обмен на эту сделку их дома оставались нетронутыми.
Это не было утешительной сказкой на ночь, но теперь я понимала, что, возможно, она и не должна была ей быть. Скорее, это было предупреждением об аппетитах мужчин и о цене за отказ им.
Я снова посмотрела в тёмный лес. Была ли это просто история, чтобы дети не вылезали из постели по ночам? Глядя в эти глубокие тени, я сомневалась в этом. Если монстры обитали в домах и на виллах, почему бы им не жить в самом сердце лесов, более древних, чем сам человек?
Насколько же он был голоден сейчас? Годы без жертвоприношений, когда древние племена были изгнаны с этих земель, и в пищу годились лишь те жалкие крохи, что осмеливались бродить по лесу. Был ли он измождён, доведён до отчаяния и безумия своим голодом?
Моя рука сомкнулась на рукоятке ножа под шерстью столы. Металл холодил ладонь, но он был не таким холодным, как уверенность, кристаллизующаяся в моей груди, словно зимний лёд. Не сошла ли я с ума, жаждая спастись в смерти от своей бесконечной боли? Отличалась ли я чем-нибудь от того демона в лесу?
Ветер хлестал меня по волосам, свежие порезы на руках саднили, а низ живота пульсировал. Да, они довели меня до безумия, до отчаяния; я больше не буду их игрушкой.
Ветер снова порывисто подул, и на этот раз я была уверена, что услышала, как что-то зовёт меня с другой стороны тёмной воды. Не то чтобы слова, но нечто такое, от чего моя кровь запела от узнавания.
Приди ко мне, – прошептал ветер, неся с собой запах тёмной земли и старой магии. – Приди ко мне, благословлённая луной дочь. Приди ко мне и узнай, каков голод на самом деле.
Я медленно поднялась на ногах, дрожащих от свежих синяков, полученных за день. Каменная ступенька казалась льдом под моими босыми ногами, но я была ей рада. Лес теперь казался ближе, хотя я знала, что это невозможно. В ушах звенели песни моих предков: о тёмных водах, служивших вратами, об озёрах, у которых не было дна, потому что они открывались в Потусторонний мир.
Берегись вод, берегись их зовущего звука.
Поверни назад, любовь моя, иначе ты утонешь.
Тяжесть ножа в руке внезапно показалась незначительной. Чем было одно маленькое лезвие по сравнению с чудовищностью моих страданий? Чем был один быстрый порез против многих лет медленного умирания? Тёмное озеро звало меня в подземный мир, в место, где заканчивались муки, где я могла бы закутаться в холод, пока не онемею ко всему.
Я сделала шаг к краю озера, затем ещё один. Вода мягко плескалась о берег, тёмная, как пролитая кровь в лунном свете. Мои пальцы ног прорвали поверхность, и холод был настолько глубоким, что обжигал, но это был ожог, которому суждено было закончиться.
– Стой, Флавия.
Голос прорезал ночной воздух, и кровь в моих жилах заледенела. Я знала этот голос, знала ту особую смесь веселья и собственничества, которая окрашивала каждый слог моего ненавистного имени.
Тиберий.
Я не обернулась, ведь если бы я это сделала, то потеряла бы те крохи мужества, что у меня были. Вместо этого я сделала ещё один шаг в воду, навстречу зову ветра, навстречу тьме.
– Я сказал, стой. – Его голос теперь звучал ближе, сапоги цокали по каменной плитке. – Отойди от воды. Живо.
Иди, пока не стало слишком поздно. Пока они не утащили тебя обратно, чтобы ты медленно умирала в их натопленных залах.
Но твёрдые руки схватили меня за плечи прежде, чем я успела сделать ещё один шаг; пальцы впились в болезненные синяки с отточенной жестокостью. Тиберий развернул меня к себе лицом, его тёмные глаза блестели от предвкушения, от которого мой живот сжался в знакомом ужасе.
– Ты думала, я не замечу, что ты вышла из комнаты? – прошептал он, и его дыхание, сладкое от вина, коснулось моего лица. – Думала, я не найду тебя здесь за обдумыванием какой-нибудь глупости?
Его взгляд опустился на нож в моей руке, и его улыбка стала шире. С небрежной лёгкостью он вывернул моё запястье так, что мои пальцы судорожно разжались, и лезвие со звоном упало на плитку у наших ног. Этот звук разнёсся над водой, как погребальный звон.
– Цк-цк, – произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее веселье. – Ты собиралась использовать это на себе? Или, возможно… – его улыбка стала свирепой. – Ты собиралась использовать это на мне?
Я не ответила. Зов ветра теперь затихал, отдаляясь, пока он тащил меня назад – прочь от озера, прочь от леса, прочь от единственной надежды, которую я знала за последние месяцы.
– Пошли, – сказал Тиберий, и его хватка усилилась так, что я почувствовала, как трутся друг о друга кости. – Мои люди ждут, а ночь ещё только начинается. У нас запланированы для тебя такие чудесные игры.
Страх сжал моё сердце так, что мне показалось, будто оно вот-вот разорвётся; ужас – мой знакомый спутник – пополз по всему телу. Я не позволю этому проявиться, ведь давным-давно я усвоила: это сделает то, что произойдёт дальше, только намного хуже.
Пока он волок меня обратно к теплу виллы, я бросила последний отчаянный взгляд на тёмный лес за озером. Деревья раскачивались на ветру, которого я больше не чувствовала, и на мгновение я могла бы поклясться, что увидела, как между их стволами что-то движется – нечто огромное, терпеливое и совершенно лишённое жалости.
Система гипокауста дышала, пока Тиберий вёл меня всё глубже по освещённым факелами коридорам, обратно в комнаты, где у боли был свой собственный язык, а милосердие было словом, о котором забыли навсегда. Жар окружал меня со всех сторон, пока моё тело не покрылось липким потом; воздух был стоячим и удушливым, и, несмотря на все мои усилия, меня била дрожь от осознания того, что будет дальше.
Глава 2
Флавия
В триклинии виллы мерцали свет факелов и тени, а пламя отбрасывало насмешливые фигуры на расписанные фресками стены. Когорта Тиберия развалилась на ложах, словно кормящиеся волки; вино уже окрасило их губы и развязало языки. Я чувствовала знакомый запах жжёного металла от жаровен, где Тиберий держал свои… инструменты.
Они расположились на низких ложах, словно стервятники, слетевшиеся на пир. Тиберий возлежал на почётном месте, его тога была безупречно чистой, несмотря на поздний час, а тёмные глаза следили за моими движениями с пристальным вниманием змеи, наблюдающей за мышью. Маркус развалился слева от него, его толстые пальцы уже возились с ремнём, в то время как юный Гай примостился на краю своего ложа, словно нетерпеливая гончая, почуявшая добычу.
Трое других, которых я не узнала, заняли оставшиеся места – новые лица, привлечённые обещанием Тиберия об экзотическом развлечении. Свежие аппетиты, которые нужно было утолить. Свежие глаза, чтобы стать свидетелями моего унижения.
– Наша маленькая бритон выглядит сегодня бледной, – заметил Маркус, слегка запинаясь. – Возможно, её нужно согреть.
– Тогда не будем заставлять её ждать. – Тиберий щёлкнул пальцами. – Разденьте её.
Руки вцепились в мою столу прежде, чем я успела пошевелиться, грубые пальцы цеплялись как за свежие струпья, так и за старые шрамы. Ткань с треском поддалась, и вот я уже стояла перед ними обнажённой, а моя бледная кожа была испещрена географией их предыдущих знаков внимания. Я чувствовала, как их взгляды ползают по каждому открытому дюйму моей кожи, словно голодные звери.
Кто-то тихо присвистнул.
– Ты был весьма основателен, Тиберий.
– С дикарями иначе нельзя. – Тиберий с плавной грацией поднялся со своего ложа, медленно обходя меня кругом. – Они требуют… осторожного обращения. Не так ли, моя дорогая Флавия?
Я ничего не ответила. Долгий опыт научил меня, что слова лишь дают им больше оружия, больше поводов для изобретательных наказаний. Но моё молчание, казалось, позабавило его больше, чем любой протест.
– Ума не приложу, как Цел мог подумать, что я запятнаю свою родословную такой варваркой, как ты. Тот факт, что он это сделал, доказывает: он никогда не был достоин своего титула. Позор Рима. И всё же, выкуп за невесту был слишком хорош, чтобы от него отказываться.
Если он думал, что оскорбление моего отца выведет меня из себя, то он ошибался. Ему следовало бы уже это усвоить, но его губы скривились в недовольной гримасе.
– Сегодня в тебе есть что-то другое, – задумчиво произнёс он, протянув руку и проведя пальцем по моей челюсти. – Что-то…
Ветер снаружи внезапно подул с такой силой, что загремели ставни, и все масляные лампы замерцали. В этот миг танцующих теней я могла бы поклясться, что снова почувствовала его – тот дикий, древний запах с озера. Запах земли, мха и чего-то ещё, от чего мой пульс участился в приступе узнавания, которому я не могла подобрать названия.
Рука Тиберия сильнее сжала мой подбородок.
– Неважно. У нас есть игры, в которые нужно сыграть.
– Сегодня Самайн, – прошептал Гай, и от этого звука порезы на моих руках, оставленные им, засаднили. – Варвары бритон верят, что мёртвые восстают в эту ночь.
– Глупые животные. Тащите её сюда, – скомандовал Тиберий, и руки – слишком много рук – потянулись ко мне. Пальцы Маркуса нащупали нежное место под моими рёбрами, надавливая так, что я ахнула. Гай провёл кончиком пальца по одному из своих аккуратных порезов, улыбаясь, когда я вздрогнула.
Тогда я позволила своему разуму отключиться, как давно научилась делать. Позволила ему уплыть прочь от горячих плиток и жадных рук, прочь от смеха, который следовал за каждым тихим стоном боли, что я не могла сдержать. Вместо этого я думала об озере в лунном свете, о тёмном лесе за ним, где всё было холодным, тёмным и безмолвным.
Песни поднимались во мне, чтобы прорваться сквозь боль, но сегодня одна звучала громче остальных:
Когда лунный свет позовёт над водой,
Знай, Пожиратель рядом с тобой.
В диком лесу ожидает он,
Чтоб проглотить твою плоть всю до дна.
Сделку скрепи через ругань иль стон,
Плату возьмёт, но никто не спасён.
Спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне,
Чтоб восьминогие тени не вкусили отчаянья.
– Пожиратель питается отчаянием, – прошептал в памяти голос матери. – Когда завеса истончается, он становится сильнее.
Но чем был Пожиратель по сравнению с этим? Чем был один древний голод по сравнению с ежедневным пиром, который эти чудовища устраивали из моих страданий?
Мужчины разговаривали вокруг меня и сквозь меня, словно меня здесь не было, обсуждая свои планы с небрежной жестокостью людей, которые забыли, что значит видеть страдания и испытывать стыд.
– …в этот раз растянуть…
– …в прошлый раз раскалённый прут отлично сработал…
– …посмотрим, сколько пройдёт, прежде чем она сломается…
Ветер снова усилился, и на этот раз я услышала в нём нечто иное – зов, глубокий и пульсирующий. Новую песню, которая звучала как разрушение – и удовлетворение.
– Она не слушает, – пожаловался один из них. – Посмотрите на её глаза. Она витает где-то в другом месте.
Чья-то рука ударила меня по щеке с такой силой, что на глаза навернулись слёзы, и меня выдернуло обратно на горячий пол, в круг похотливых лиц.
– Так-то лучше, – сказал Тиберий, запуская пальцы в мои проклятые луной волосы. – Мы хотим, чтобы ты присутствовала при этом, жена. Мы хотим, чтобы ты запомнила каждое мгновение.
Так было всегда. Они питались воспоминаниями не меньше, чем самим моментом, получая удовольствие от того, как спустя несколько дней я вздрагивала от резкого звука, как у меня дрожали руки, когда я слышала их шаги в коридорах.
Но в этот раз всё было иначе. Пока Маркус вдавливал моё лицо в мозаичную плитку, пока нож Гая выводил узоры на моей плоти, пока руки, рты и нечто похуже нарушали все мыслимые границы – что-то внутри меня начало меняться.
Боль была здесь, острая и непосредственная, как и всегда. Но под ней шевелилось что-то ещё. Голод, который не принадлежал мне. Ярость со вкусом древних лесов и забытых богов. Когда Гай резанул слишком глубоко и горячая кровь потекла по моей ноге, я поймала себя на мысли не о побеге, а о зубах. О том, каким хрупким казалось его горло. О том, как легко оно разорвётся.
Эта мысль должна была меня ужаснуть. Вместо этого она ледяной песней разлилась по моим венам.
– Она не плачет, – заметил один из незнакомцев, в голосе которого слышалось смутное разочарование. – Обычно к этому моменту они уже плачут.
Тиберий изучал меня своими холодными глазами. Я лежала скрючившись на перемазанной кровью плитке, каждый дюйм моего тела представлял собой симфонию боли, но незнакомец был прав – слёз не было. Лишь этот странный голод, становившийся всё сильнее с каждым ударом сердца.
– Возможно, мы наконец сломали её окончательно, – предположил Маркус, нанося мне последний удар ногой, который пронзил мои рёбра раскалённой добела агонией.
– Нет, – медленно произнёс Тиберий. – Нет, я так не думаю.
Он присел на корточки рядом со мной, вцепившись в мои волосы, чтобы заставить меня поднять голову. В такой близи я могла рассмотреть тонкие морщинки вокруг его глаз, могла почувствовать запах вина в его дыхании, смешанный с чем-то ещё – неужели это страх? Всего лишь след, но безошибочный.
– О чём ты думаешь, жена? – прошептал он. – Что происходит за этими ведьмовскими глазами?
И тогда я улыбнулась. Я ничего не могла с собой поделать. Потому что в этот момент, со вкусом крови во рту и болью, звенящей в каждом нерве, я без тени сомнения знала, что буду делать. Я устала быть добычей. Устала вздрагивать от шагов, ожидать боли, молиться богам, которые либо не существовали, либо которым было просто плевать. Римские боги, языческие боги – какая разница? Никто не ответил на мои молитвы о пощаде, смерти или хотя бы простом сне без кошмаров.
Но, возможно, существовал другой вид молитвы. Возможно, то, что мне было нужно – вовсе не бог, а демон.
Я отчётливо услышала это – зов из леса. Приди ко мне, – шептал он. – Приди и узнай, что значит быть тем, кто пожирает.
Я закрыла глаза и позволила зову омыть меня, словно тёмная вода, заглушая звуки смеха и укусы боли.
Сожри их, – подумала я, пока тени сгущались. – Сожри меня.
Впервые за долгие месяцы, а может и годы, я дала отпор. Я провела ногтями по лицу Тиберия и наблюдала, как на их пути проступают крошечные красные капельки. Он отшатнулся, его лицо исказилось.
– Варварская сука. Теперь она вся ваша, парни.
Руки вцепились крепче, раздвигая мои ноги, в то время как началось истинное ночное развлечение. Но даже позволяя своему разуму сбежать из раскалённой комнаты с её человеческими монстрами, я крепко держалась за эту серебряную нить голода.
Я не была достаточно сильна, чтобы сразиться с ними всеми, чтобы хотя бы по-настоящему ранить их. Но был тот, кто мог это сделать, кто пожрал бы их всех.
И в ответном вое ветра я услышала нечто, что могло быть смехом – но не человеческим смехом. Нечто безумное и тягучее, говорящее о голоде, что был древнее Рима, и о мести, что была острее любого клинка, который только могли вообразить эти смертные монстры.
Тьма окутала меня, холодная и утешительная, пока я клялась себе, что, чего бы это ни стоило, я отомщу. Даже если ценой станет моя жизнь.
