Текст книги "Вампирские архивы: Книга 2. Проклятие крови"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Ги де Мопассан,Брэм Стокер,Танит Ли,Фрэнсис Пол Вилсон (Уилсон),Роберт Альберт Блох,Клайв Баркер,Ричард Карл Лаймон,Элджернон Генри Блэквуд,Брайан Ламли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 57 страниц)

Гевин повернулся спиной к дому, где прожил четыре года, и почувствовал какое-то необъяснимое облегчение оттого, что прошлое потеряно навсегда.

Два часа спустя, уже далеко, он решил проверить содержимое своих карманов. Кредитная карточка, почти сто фунтов наличными, несколько фотографий – родители, сестры, он сам, – а также часы, кольцо и золотая цепочка. Карточкой пользоваться опасно. Банк, разумеется, уже оповещен. Лучшее, что можно придумать, – продать кольцо с цепочкой и рвануть на север. У него есть неплохие друзья в Абердине, они могут его на время приютить.

Но сначала – Рейнольдс.

Гевину потребовался час, чтобы найти дом Кеннета Рейнольдса. Он не ел уже почти сутки, и желудок все настойчивее давал о себе знать. Гевин вошел в здание. При дневном свете лестница выглядела гораздо скромнее. Ковер на ступенях оказался рваным, а краска на балюстраде – потемневшей от тысяч прикосновений.

Он быстро преодолел подъем и постучал в дверь Рейнольдса. Никто не ответил. Изнутри не доносилось ни звука. Впрочем, Кеннет предупреждал, что его здесь не будет. Догадывался ли он о том, что произойдет, когда выпустил это чудовище в мир?

Гевин постучал еще. Теперь он явно различал чье-то дыхание за дверью.

– Рейнольдс! – Он пнул дверь ногой. – Я слышу тебя!

Ответа не последовало, но Гевин готов был поклясться, что внутри кто-то есть.

– Открой немедленно, сволочь!

После короткой паузы приглушенный голос сказал:

– Убирайся.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Убирайся, тебе говорят. Мне не о чем с тобой разговаривать.

– Ты должен мне все объяснить, ради всего святого! Если ты не откроешь, я сломаю чертову дверь.

Пустая угроза, но Рейнольдс отреагировал:

– Нет. Подожди.

Послышался звон ключей, потом – звук отрывающегося замка, и дверь открылась. Прихожая была погружена во тьму. Гевин увидел перед собой неухоженное лицо Кеннета. Он выглядел очень усталым. Небритый, в грязной рубахе, изношенных штанах, подвязанных веревкой.

– Я не в силах тебе что-либо объяснять! Убирайся!

– Ты просто обязан рассказать… – Гевин переступил порог.

Рейнольдс был либо слишком пьян, либо слишком слаб, чтобы воспрепятствовать этому. Он отступил в сумрак прихожей.

– Что за чертовщина творится?

В квартире стоял тяжелый дух гнили. Кеннет позволил Гевину закрыть за собой дверь и вдруг вытащил из кармана своих засаленных штанов нож.

– Брось дурачить меня, – прохрипел он. – Я знаю, что ты натворил. Очень славно. Очень умно.

– Ты говоришь об убийствах? Я их не совершал.

Рейнольдс выставил свой нож вперед.

– Скольких ты прикончил, убийца? – На его глазах показались слезы. – Шестерых? Десятерых?

– Я никого не убивал!

– Чудовище!

Кеннет держал в руках тот самый нож для бумаги. Он приблизился. Не оставалось сомнений в том, что он намеревается сделать. Гевин вздрогнул, и это, казалось, воодушевило Рейнольдса.

– Забыл уже, наверное, каково это – чувствовать плоть и кровь?

Он, очевидно, окончательно сошел с ума.

– Послушай… я пришел всего лишь поговорить.

– Ты пришел убить меня, я знаю. Ты пришел меня убить.

– Ты что, не узнаешь меня? – испуганно спросил Гевин.

Рейнольдс криво усмехнулся.

– Ты не мальчишка. Ты похож на него, но ты – не он.

– Ради бога, я – Гевин!.. Гевин! – Он никак не мог сообразить, что сказать безумцу, чтобы остановить приближающийся к груди нож. – Гевин, помнишь?

Рейнольдс вдруг застыл, пристально глядя ему в лицо.

– Ты потеешь, – растерянно произнес он.

У Гевина пересохло во рту, и он лишь утвердительно кивнул.

– Да, – произнес Рейнольдс. – Ты действительно потеешь. – Он опустил нож. – Он никогда не потеет. И никогда не будет. Значит, ты мальчишка. Мальчишка.

– Мне нужна помощь. – От волнения Гевин охрип. – Объясни мне, что происходит.

– Ты хочешь объяснений? Я постараюсь тебе их предоставить.

Они прошли в комнату. Шторы были опущены, но даже в темноте Гевин заметил, что коллекция разорена. Глиняные черепки превратились в пыль, каменные барельефы разбиты, а от надгробия Флавина-знаменосца осталась груда камней.

– Кто это сделал?

– Я, – ответил Рейнольдс.

– Почему?

Рейнольдс медленно подошел к окну и заглянул в щель между бархатными шторами.

– Я вернулся, ты видишь, – сказал он, игнорируя вопрос.

– Почему ты разбил все? – настаивал Гевин.

– Жить в прошлом – это болезнь, – ответил Кен. Он отвернулся от окна. – Я крал эти вещи долгие годы. Мне доверяли, а я злоупотреблял доверием. – Он пнул внушительный осколок ногой. Поднялась пыль. – Флавин жил и умер. Больше о нем сказать, пожалуй, нечего. Или почти нечего. Его имя не имеет никакого значения: он мертв… и счастлив.

– А статуя в ванной?

Рейнольдс замер, словно представил ее нарисованное лицо.

– Ты принял меня за него? Когда я пришел.

– Да, я думал, он уже закончил свои дела.

– Он изображает меня.

Рейнольдс кивнул.

– Да, насколько я понял его природу, он всегда кого-нибудь имитирует.

– Где ты нашел его?

– Возле Карлайла. Мне поручили произвести там раскопки. Мы нашли его в термах: статуя, свернувшаяся калачиком, и останки взрослого мужчины. Не спрашивай, что привлекло меня к ней. Я не знаю. Возможно, ему самому так захотелось. Я украл статую и принес сюда.

– И ты кормил его.

Рейнольдс побледнел.

– Не спрашивай.

– Я спрашиваю. Ты кормил его?

– Да.

– Ты хотел убить меня? Ты для этого привел меня сюда? Убить меня и умыть его моей кровью!

Гевин вспомнил стук кулаков чудовища о края ванны – нетерпеливое требование еды. Так ребенок стучит по колыбельке. Гевина чуть не скормили этой твари.

– Почему он не напал на меня, как на тебя? Почему не выскочил из ванны и не сожрал?

Рейнольдс вытер пот со лба.

– Он увидел твое лицо.

Конечно, он увидел лицо Гевина и захотел сделать его своим. Он не мог украсть лицо мертвого человека, поэтому оставил его в живых. Рационализм статуи невольно восхищал.

– Человек, чьи останки вы нашли в термах…

– Что?…

– Он хотел остановить эту тварь?

– Да. Вероятно, поэтому его не предали земле. Просто бросили. Никто не догадался, что человек сражался с существом, пытавшимся отобрать его жизнь.

Теперь почти все понятно. Оставалось выплеснуть накопившуюся злобу.

Рейнольдс едва не убил его, чтобы накормить ненасытное чудовище. Гевин не мог удержать себя в руках. Он схватил Рейнольдса в охапку и встряхнул. Захрустели то ли зубы, то ли кости.

– Он уже почти скопировал мое лицо! Что будет со мной, когда он полностью переродится?

– Не знаю.

– Говори! Говори самое худшее!

– Могу лишь догадываться, – ответил Кеннет.

– Тогда догадайся!

– Когда он закончит перерождение, ему останется отобрать у тебя единственное, что он не способен скопировать, – твою душу.

Кеннет, похоже, ничуть не боялся Гевина. В его голосе звучала сочувственная мягкость, как если бы он разговаривал с обреченным. На губах мелькнула легкая усмешка.

– Мерзавец! – Гевин вцепился ему в волосы. – Тебе все равно! Тебе наплевать на меня!

Он ударил Рейнольдса по лицу. Потом еще, и еще, и еще… насколько хватило сил.

Кеннет, даже не пытаясь уклониться, молча принимал удары.

Наконец ярость утихла.

Рейнольдс выплюнул раскрошенные зубы.

– Я заслужил, – прошептал он.

– Как его остановить?

– Это невозможно. – Рейнольдс в изнеможении закрыл глаза.

Дрожащими пальцами он потянулся к руке Гевина, разжал его кулак и прикоснулся холодными губами к ладони…

Гевин выбежал на улицу, бросив Рейнольдса на руинах Рима. Рассказ Кеннета подтвердил его собственные догадки. Оставался последний выход – найти чудовище… и прикончить. В случае неудачи он потеряет единственное, чем дорожил: свое прекрасное лицо. Разговоры о душе и человечности казались теперь пустой болтовней. Ему нужно одно – его лицо.

Не заботясь о том, куда идет, он добрался до Кенсингтона. Год за годом он оставался жертвой обстоятельств. Наступил роковой момент. Победа или смерть.

Рейнольдс смотрел, как сумерки опускаются на город.

Он не увидит больше ни сумерек, ни городов. Он со вздохом опустил шторы и приставил к груди короткий клинок.

– Ну же, – сказал он себе и надавил рукоятку.

Едва почувствовав боль, Рейнольдс понял: ему не хватит решимости продолжить. Тогда он прислонился к стене, оперся о нее рукояткой меча и всем телом подался вперед. Получилось. Он не знал, глубоко ли вонзился клинок, но, судя по количеству крови, скоро должна наступить смерть. Рейнольдс неуклюже взмахнул рукой и упал, ощутив твердость беспощадной стали в своем теле.

Он прожил еще минут десять. Да, он наделал много глупостей в течение своих сорока семи лет, но сейчас его любимый Флавин мог им гордиться.

Крупные капли дождя звонко застучали по крыше. Рейнольдс представил себя погребенным под руинами смытого ливнем дома. Перед глазами пронеслось удивительное видение: фонарь в чьей-то руке, неясные голоса – призраки будущего явились за разгадкой его загадочной истории. Он открыл рот, чтобы спросить, который год на дворе…

Три дня прошли в безрезультатных поисках. Чудовище умело ускользало от преследователя, но Гевина не оставляло ощущение его постоянного присутствия. В баре к нему подходили совершенно незнакомые люди:

– Я видел тебя вчера вечером на Эджвер-роуд!

А его там и близко не было.

Или:

– Как ты тогда врезал этому арабу!

Ему это даже начинало нравиться. Судьба подарила ему удовольствие, которого он не знал с двух лет, – беспечность.

Ну и что, если странное существо с его лицом цинично нарушает все законы на ночных улицах? Если эта тварь живет его жизнью? Засыпая, он знал, что его двойник бродит сейчас в поисках очередной жертвы, и это знание доставляло ему удовольствие. Гевин начал относиться к статуе не как к угрожающему его жизни монстру, а как к своему общественному лицу. Чудовище стало его тенью.

Он проснулся.

На часах – четверть пятого. Уличный шум проникал сквозь плотно закрытые окна. Наступали сумерки. В комнате было душно, воздух многократно прошел через его легкие. После визита к Рейнольдсу прошла неделя. За это время Гевин всего трижды выбирался из своей конуры – крохотная спальня, кухня и ванная. Сон стал важнее, чем еда и прогулки. Гевин глотал снотворное, если сон не приходил (что, впрочем, случалось нечасто); привык к затхлости воздуха, к яркому свету, льющемуся в незанавешенные окна, к ощущению оторванности от мира, где ему нет больше места.

Сегодня он решил, несмотря на отсутствие желания, выбраться подышать свежим воздухом. Позже, когда бары опустеют и никто не сможет рассказать ему, где встречал его на этой неделе. Собраться с силами было трудно.

Вода.

Ему снилась вода. Сидя у пруда с рыбками в Форт-Лодердейле, он наблюдал за тем, как возникают, расходятся и исчезают круги на воде. Журчали струи небольшого водопада. Гевин слышал это во сне. Теперь он проснулся, но шум не стих.

Слышалось уже не журчание, а плеск воды. Очевидно, кто-то пришел, пока Гевин спал, и сейчас принимает ванну. Он стал мысленно перебирать своих знакомых, пытаясь понять, кто это. Претендентов было не так много. Во-первых, Пол – он ночевал здесь на полу пару дней назад, мальчишка из начинающих. Потом – Чинк, продавец наркотиков. Еще девчонка с одного из нижних этажей, кажется, ее зовут Мишель. Кто же? Он прекрасно знал, кто это, но продолжал бессмысленную игру с самим собой, пока не отбросил всех троих. Но оставался еще один…

Гевин вылез из-под простыней и одеял. От холода кожа покрылась мелкими пупырышками. По пути за халатом, лежавшим в другом конце комнаты, он взглянул на себя в зеркало. Кадр из фильма ужасов – в тусклом сумеречном свете стоял худой, сжавшийся от холода человечек. Тень.

Надев халат – свое единственное приобретение за последние дни, – он пошел в ванную. Тишина. Гевин толкнул дверь.

Линолеум под ногами был влажен. Ему хотелось одного: увидеть гостя и тут же прокрасться обратно в кровать. Но это любопытство было болезненным – слишком много вопросов остаются без ответа.

За окном тем временем окончательно стемнело, и комната погрузилась в холодный мрак. Только стук дождя нарушал тишину. Ванна наполнилась до краев. Вода была совершенно спокойна… и черна. Ничто не нарушало ее глади. Он лежал там, на дне.

Сколько дней прошло с тех пор, когда Гевин зашел в ярко освещенную ванную и взглянул на воду? Казалось, это произошло вчера. Его жизнь с тех пор стала похожа на одну бесконечную ночь. Гевин заглянул в ванну: да, он там. Опять спит, свернувшись калачиком; в одежде, будто не успел раздеться перед тем, как спрятаться в воде. На месте лысины теперь красовалась роскошная копна волос. Черты лица стали почти совершенными. Тонкие нежные руки сложены на груди.

Наступала ночь. Гевину надоело стоять у края ванны и разглядывать спящую тварь. Ну что ж, его нашли, причем явно не собирались больше с ним расставаться.

Ничего не оставалось, как идти досматривать сны. Дождь за окном усиливался. После невыносимо долгого рабочего дня тысячи людей возвращаются домой. Скользкие дороги. Несчастные случаи. Объятые пламенем машины и тела. Сон то приходил, то пропадал опять.

Посреди ночи он проснулся от скрипа двери. Во сне он снова видел воду и слышал ее плеск. Его двойник вылез из ванны и вошел в комнату.

В тусклом свете из окна ничего нельзя было толком разглядеть.

– Гевин, ты проснулся? – прозвучал вопрос.

– Да, – ответил он.

– Мне нужна твоя помощь.

В голосе не звучало никакой угрозы. Так просят брата.

– Что тебе нужно?

– Немного подлечиться.

– Подлечиться?

– Зажги свет.

Гевин включил светильник и взглянул на стоящую перед ним фигуру. Руки существа уже не были сложены на груди, и глазам предстала огромная рана. Крови, разумеется, не видно – ей неоткуда взяться. На таком расстоянии Гевин не заметил также внутри твари ничего похожего на человеческие внутренности.

– Господи, что случилось? – спросил он.

– У Преториуса были друзья, – ответил монстр, прикоснувшись пальцами к краям раны.

Этот жест напомнил Гевину о картине, висевшей в его родном доме, – Спаситель на кресте и подпись: «Я умер за вас».

– Почему ты не умер?

– Потому что я еще не живу.

Еще не живет… Значит, он все-таки смертен.

– Тебе больно?

– Нет. – Ответ прозвучал грустно, будто чудовищу очень недоставало простых человеческих ощущений. – Я ничего не чувствую. Но я учусь. Я уже умею зевать и пускать газы.

Это было столь же трогательно, сколь и абсурдно. Как он, однако, гордится любым признаком принадлежности к роду человеческому.

– А что будет с твоей раной?

– Заживет со временем.

Гевин не хотел больше разговаривать.

– Я тебе неприятен? – спросила статуя.

– Немножко, – ответил он, пожав плечами.

Существо смотрело его глазами, его собственными прекрасными глазами.

– Что тебе сказал Рейнольдс?

– Почти ничего.

– Говорил, наверное, что я – чудовище, что я питаюсь человеческими душами!

– Ну… не совсем.

– И все-таки я угадал.

– Отчасти.

Существо грустно покачало головой.

– С его точки зрения, он, может быть, и прав. Мне нужна была кровь – это, безусловно, чудовищно, но что поделаешь! В молодости, месяц назад, я в ней купался. Это давало моему деревянному телу ощущение плоти. Сейчас в этом нет необходимости – я почти ожил. Теперь мне нужна только…

Оно смутилось. Не потому, что собиралось солгать, скорее – не могло подобрать подходящих слов.

– Так что же тебе нужно? – настаивал Гевин.

Существо опустило глаза.

– Ты знаешь, я уже жил несколько раз. Иногда я крал чужие жизни, жил ими, а когда надоедало – сбрасывал старое лицо и находил себе новое. Иногда – как это произошло в последний раз – просто поддавался очарованию и терялся…

– Ты – какой-то механизм?

– Нет.

– Что же тогда?

– Я – это я… Мне не приходилось встречать никого, похожего на меня. Может быть, таких много, а может – совсем нет. Вдруг я единственный в своем роде? И вот я живу, умираю, ровным счетом ничего не зная о самом себе, – с горечью произнесло создание. – Видишь ли, ты живешь в мире подобных тебе людей. А если бы ты был один на свете, что бы ты знал? Только то, что видно в зеркале. Остальное – догадки.

Не согласиться с ним было трудно.

– Можно мне прилечь? – спросило оно.

Существо приблизилось, и Гевин смог разглядеть рану на его груди. На месте сердца – что-то вроде бесформенной грибницы. Не сняв мокрой одежды, чудовище с тяжким вздохом нырнуло в кровать.

– Мы вылечимся, – сказало оно. – Было бы время.

Гевин пошел к двери и проверил, заперта ли она. На всякий случай он подтащил стол и поставил его так, чтобы никто не мог опустить ручку. Никто не помешает их сну. Они здесь в безопасности – он и оно, он и его второе «я». Гевин сварил кофе и сел в кресло напротив кровати, не сводя глаз со спящего гостя.

Дождь не прекращался. Ветер с бешенством бросал на стекло мокрые листья, а тяжелые капли добивали их, как любопытных мотыльков. Гевин иногда поглядывал на них, устав смотреть на свою спящую копию, но взор против его воли возвращался к кровати. Он опять видел эти тонкие запястья, длинные ресницы… Под вой сирены «скорой помощи», промчавшейся за окном, он заснул. А дождь все шел…

В кресле было не очень удобно, он поминутно просыпался и приоткрывал глаза. Существо выбралось из постели, вот оно стоит у окна, вот разглядывает себя в зеркало, а теперь шумит на кухне. Оно открывало кран – Гевину снилось море. Оно раздевалось – Гевину снилось, что он занимается любовью. Оно смотрело на него – Гевину на мгновение показалось, что он поднимается над крышами домов… Существо надело его одежду – он во сне пробормотал что-то о краже. Уже рассвело. По комнате, насвистывая веселую песенку, прогуливался он сам. Гевин очень хотел спать и уже не обращал внимания на то, что какой-то парень разгуливает в его одежде и живет его жизнью.

Наконец существо нагнулось, по-братски поцеловало Гевина в губы и вышло. Дверь тихо закрылась.

Прошло еще несколько дней – Гевин не считал сколько. Он безвылазно сидел дома и пил воду. Жажда казалась неутолимой. Пил и спал, спал и пил…

Его постель так и не высохла после того, как в ней лежал нежданный гость, но желания сменить простыни не возникало. Гевину нравилось лежать на влажном белье, сушить его теплом своего тела. Когда постель немного подсыхала, он принимал ванну в воде, которую не менял после ухода двойника, и возвращался, весь в темных холодных каплях. Холодная комната пропахла плесенью. Порой ему так не хотелось вставать, что он опустошал мочевой пузырь прямо в кровати.

И все еще, несмотря на ледяной холод комнаты, голод и наготу, смерть не приходила.

В шестую или седьмую ночь он проснулся с твердым решением покончить с бессмысленной жизнью. Не понимая толком, что собирается сделать, он бродил по комнате, как неделю назад бродила по ней его копия. Он останавливался у окна, у зеркала, откуда на него глядело жалкое подобие неотразимого Гевина. Снег проникал сквозь ставни и медленно таял на подоконнике.

Его взгляд неожиданно остановился на лежавшей у окна семейной фотографии. Существо тоже разглядывало ее тогда. Или ему все приснилось? Нет. Он ясно помнил темный силуэт на фоне окна и фотографию в тонкой руке.

Нельзя уйти из жизни, не попрощавшись с родителями. Может, после этого он сумеет умереть.

Он шел по запущенному кладбищу, одетый в старые брюки и легкую рубашку. Случайные прохожие отпускали едкие замечания, которые он игнорировал. Какое дело всем этим людям до того, что он идет к смерти босиком. Дождь то усиливался, то стихал, иногда переходил в мокрый обжигающий снег, но не прекращался.

Перед церковью, где шла служба, стояли яркие автомобили. Он заглянул внутрь. Хотя сырость проникла и туда, Гевину сразу стало теплее. Он увидел высокие своды, бесконечные ряды скамей, зажженные свечи. Он смутно представлял себе, где искать могилу отца, и медленно пошел мимо одинаковых надгробий. Гевин совершенно не помнил тот день, миновало уже шестнадцать лет. Все прошло как-то незаметно – ни слов о жизни и смерти, ни плачущих родственниц. Никто не отвел его в сторону, чтобы разделить испепеляющее сердце горе.

Могилу, скорее всего, никто не посещает. Гевин ничего не слышал о своих родных с тех пор, как ушел из дому. Сестре всегда хотелось уехать из этой «чертовой страны», хотя бы в Новую Зеландию. Мать, наверное, в очередной раз вышла замуж, бедняжка, или живет в жалком одиночестве. Гевин помнил ее истерические припадки.

Ну, вот он. В мраморной вазе стояли свежие цветы. Старика не забыли! Похоже, сестра пыталась найти здесь какое-то утешение. Гевин прикоснулся пальцами к холодному камню. Имя, даты, эпитафия. Ничего особенного. А что еще можно сказать об отце?

Он представил себе отца, сидящего у края могилы. Болтая ногой, старик приглаживал ладонью редкие волосы.

– Что скажешь, папа?

Отец не реагировал.

– Меня, наверное, долго не было?

– Ты сам сказал это, сынок.

– Я всегда был осторожен, как ты меня учил. По-моему, за нами никто не наблюдает.

– Чертовски рад.

– Мне так ничего и не удалось.

Отец аккуратно высморкался – трижды, как всегда. Сначала левую ноздрю, потом правую, потом опять левую. И исчез…

– Старый олух.

Раздался свисток проходившего невдалеке поезда. Гевин поднял глаза. В нескольких метрах перед ним абсолютно неподвижно стоял… он сам. В той же одежде, которую он взял, уходя из квартиры. Она стала грязной и потрепанной. Но кожа! Такой прекрасной кожи никогда он у себя не помнил. Она почти светилась в промозглом осеннем воздухе, а слезы на щеках двойника еще больше подчеркивали совершенство черт.

– Что с тобой? – спросил Гевин.

– Ничего особенного. Я всегда плачу на кладбище.

Переступая через могилы, он направился к Гевину. Под его ногами скрипел песок, пригибалась жухлая трава. Все было так реально.

– Ты бывал здесь раньше?

– Да, много раз… в течение многих лет.

Многих лет? Что он имеет в виду? Неужели он оплакивал здесь тех, кого убил?

– Я приходил к отцу. Дважды, может, трижды в год.

– Он не твой отец, – удивленно пролепетал Гевин. – Он мой.

– Что-то я не вижу слез на твоих глазах.

– Я чувствую…

– Ничего ты не чувствуешь, – ответил ему он сам. – Признайся, что не чувствуешь ничего особенного.

Это была правда.

– А я… – Слезы хлынули из глаз двойника. – Я буду помнить о нем до самой смерти.

Это походило на дешевый спектакль, но откуда столько горя в его глазах? Почему слезы обезобразили его прекрасные черты? Гевин не любил плакать – в такие минуты он самому себе казался жалким и смешным. Но это существо не скрывало слез. Оно ими гордилось. Они были его триумфом.

Даже теперь, когда перед ним стояло воплощение скорби, Гевин не находил в своей душе никакого отклика.

– Ну же, утри сопли. Я прошу тебя.

Двойник едва ли слушал.

– Почему мне так больно? – спросил он после небольшой паузы. – Это страдание делает меня человеком?

Гевин пожал плечами. Его мало заботило сложное искусство быть человеком. Двойник тем временем утер рукавом слезы, шмыгнул носом и с тем же выражением невосполнимой потери на лице попытался улыбнуться.

– Прости, – сказал он. – Я, конечно, веду себя глупо. Пожалуйста, прости меня.

Пытаясь успокоиться, он сделал глубокий вдох.

– Все в порядке, – ответил Гевин.

Разыгравшаяся сцена немного смутила его, и он хотел уйти.

– Твои цветы? – спросил он, отвернувшись от могилы.

– Да, – кивнул двойник.

– Он терпеть не мог цветов.

Существо всхлипнуло.

– Ах…

– А впрочем, какое это имеет значение.

Даже не взглянув на своего двойника, Гевин повернулся и зашагал по узкой тропинке, ведущей к церкви.

– Не мог бы ты порекомендовать мне хорошего дантиста? – услышал он за спиной.

Гевин усмехнулся и пошел своим путем.

Был час пик. Узкая дорога, проходившая рядом с церковью, была слишком тесна для нескончаемого потока автомобилей. Пятница – завершилась еще одна неделя, и сотни людей спешили домой. Блеск фар, пронзительные сигналы.

Гевин сошел с тротуара, не обращая внимания на визг тормозов и ругань водителей, и двинулся вперед, не глядя по сторонам, будто гулял по цветущему лугу.

Одна из машин задела его крылом, с другой он чуть не столкнулся. Нетерпеливое желание людей поскорее добраться до места, откуда они вскоре будут стремиться уехать куда угодно, было комическим. Пусть они злятся на Гевина, пусть ненавидят, пусть рассматривают его бесцветное лицо… и катят дальше. Возможно, один из них не успеет повернуть руль и собьет его. Все равно. Отныне он принадлежит случаю, знаменосцем которого ему так хотелось стать.