Текст книги "Вампирские архивы: Книга 2. Проклятие крови"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Ги де Мопассан,Брэм Стокер,Танит Ли,Фрэнсис Пол Вилсон (Уилсон),Роберт Альберт Блох,Клайв Баркер,Ричард Карл Лаймон,Элджернон Генри Блэквуд,Брайан Ламли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 57 страниц)

Винсент О'Салливан

Винсент О'Салливан(1868–1940) родился в Нью-Йорке в богатой семье и получил начальное образование в Колумбийской грамматической школе, затем переехал в Великобританию, где учился в римско-католическом колледже Св. Марии в Оскотте, перед тем как поступить в Оксфордский университет.

С 1894 года в журнале «Сенат» стали появляться его рассказы и стихи, в 1896 году собранные в поэтический сборник; в том же году вышла в свет «Книга сделок» – один из самых значительных ранних сборников рассказов о сверхъестественном, опубликованный другом О'Салливана Леонардом Смитерсом, одной из ключевых фигур в декадентском движении 1890-х годов. О'Салливан – единственный известный американец в английском эстетизме конца XIX века лидерами которого были Обри Бердслей, Оскар Уайльд, Эрнест Доусон и Джон Аддинггон Саймонс. Его творчество, как и произведения многих представителей этого круга, проникнуто духом болезни и упадка.

О'Салливан использовал свое состояние, чтобы помогать друзьям (в первую очередь Оскару Уайльду после его освобождения из тюрьмы), что в конце концов привело его к разорению. Уайльд однажды написал о своем друге, что он «очень мил с точки зрения того, кто смотрит на жизнь из могилы». Поддержка, которую он оказал Уайльду, навлекла общественное негодование и на самого О'Салливана и фактически закрыла для него возможность публиковать свои сочинения. В конце жизни он впал в крайнюю нищету и умер в парижском приюте для бедных вскоре после оккупации Франции немцами.

Рассказ «Желание» был впервые опубликован по-французски в журнале «Меркюр де Франс» в январе 1898 года; годом позже он был напечатан по-английски в авторском сборнике «Зеленое окно» (Лондон: Леонард Смитерс, 1899).

Желание (© Перевод С. Теремязевой.)

I

«Сохраняют ли мертвецы свою власть после того, как их закапывают в землю? Могут ли они использовать эту власть и править нами, восседая на своих ужасных тронах? Может быть, их закрытые глаза становятся зловещими маяками, а парализованные руки хватают нас за ноги, чтобы направить на путь, выбранный ими? Нет, нет! Несомненно, когда мертвые превращаются в прах, их власть также рассыпается в прах».

Он часто думал об этом, сидя длинными летними вечерами рядом с женой у окна, выходящего на парк Печальных Фонтанов. Именно на закате, когда на их мрачный дом падали пурпурные брызги, он более всего ненавидел свою жену. Они поженились несколько месяцев тому назад и с тех пор все дни проводили одинаково – сидели перед окном в огромной комнате с громоздкой дубовой мебелью и тяжелыми темно-красными портьерами, пахнущими пылью и удушливым ароматом лаванды. Целый час он неотрывно смотрел на жену – высокую, бледную, хрупкую, с иссиня-черными волосами, кольцами спускавшимися на шею, с тонкими пальцами, перелистывающими страницы украшенного рисунками молитвенника, – затем вновь переводил взгляд на парк Печальных Фонтанов, где вдали, как серебряная мечта, поблескивала река. На закате ему начинало казаться, что река бурлит, словно поток крови, а деревья, облаченные в алые одеяния, размахивают сверкающими мечами. Один долгий день следовал за другим, а они так и сидели в комнате, молчали и наблюдали, как серо-стальные тени становятся багряными, потом серыми, а потом чернеют. Изредка они отправлялись на прогулку, проходили через ворота парка Печальных Фонтанов, и он слышал, что люди шепчут друг другу: «Какая красавица!» И его ненависть к жене стократно усиливалась.

Да, он отравлял ее, медленно, но верно, ядом более коварным и незаметным, чем яд в кольце Цезаря Борджа, – ядом, что таился в его глазах. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, и вытягивал из нее жизненные соки, иссушал ее вены, останавливал биение сердца. Он не нуждался ни в медленных ядах, от которых слабеет и чахнет плоть, ни в быстрых, от которых мгновенно сгорает мозг; его ядом была ненависть, и он изливал ее на белую плоть жены, лишая ее сил и способности удерживать рвущуюся на свободу душу. С тихим торжеством он наблюдал, как с каждым днем уходящего лета женщина слабеет; каждый день, каждый час она отдавала дань его глазам. Осенью у нее начались обмороки, очень напоминавшие каталепсию, и он заставил себя не поддаться слабости, продолжая ненавидеть, ибо чувствовал, что конец близок.

Однажды вечером, во время серого зимнего заката, жена, как всегда, лежала на кушетке в темной комнате, а он вдруг понял, что она умирает. Доктора прошептали, что это конец, и вышли, оставив их наедине. По своему обыкновению, он сидел у окна и смотрел на парк Печальных Фонтанов, когда внезапно она окликнула его.

– Ты получил то, чего так желал, – сказала она. – Я умираю.

– Я желал этого? – воскликнул он, всплеснув руками.

– Тише! – простонала она. – Ты думаешь, я не знаю? Целыми днями и месяцами ты высасывал из меня жизнь, забирал ее себе, чтобы выплеснуть на землю мою душу. Целыми днями и месяцами я находилась подле тебя; ты видел, что я умоляю пожалеть меня, но не сжалился. Что ж, твое желание скоро исполнится, я умираю. Все будет так, как ты хотел: мое тело умрет. Тело – но не душа. Да! – крикнула она, приподнявшись на подушках. – Моя душа не умрет, она будет жить и получит всемогущий скипетр власти, зажженный от звезд.

– О чем ты говоришь, жена!

– Ты мечтал избавиться от меня, но ты не будешь жить без меня. Долгими безлунными ночами и тоскливыми пасмурными днями я буду рядом с тобой. В хаосе грозы и бури, под вспышками молний, на вершине самой высокой горы – ты нигде не скроешься от меня. Отныне мы с тобой одно целое, ибо таковы условия сделки, которую я заключила с верховными жрецами смерти.

В полночь она умерла, а через два дня гроб с телом был погребен в заброшенном аббатстве. Убедившись, что жену зарыли в землю, он покинул парк Печальных Фонтанов и уехал в дальние страны. Он побывал в самых диких, самых неизведанных уголках земли; несколько месяцев провел в арктических морях; видел много страшных и трагических сцен. Он приучил себя к насилию и жестокости: он спокойно взирал на муки женщин и детей, страдания и страх мужчин. А когда через много лет он вернулся на родину, то поселился в доме с видом на заброшенное аббатство и могилу жены, даже не заглянув в дом, окна которого выходили на парк Печальных Фонтанов.

Здесь он проводил сонные дни и бессонные ночи – ночи, разрисованные жуткими, уродливыми картинами и снами наяву. Перед ним проплывали страшные призраки; в комнате возникали залитые холодным светом руины городов; в его ушах звучал барабанный бой марширующих армий, грохот мчавшихся в атаку эскадронов, шум войны. Перед ним возникали призраки женщин, они протягивали к нему руки и молили о милосердии. Почти всегда это были живые женщины, но порой он видел и мертвецов. Наконец пришел день, когда он отвел усталый взгляд от одинокой могилы и решил искать избавления в восточных снадобьях. Часами пребывал он в состоянии полусна-полуяви, бормотал отрывки из звучных, убаюкивающих стихов в прозе Бодлера или перелистывал страницы произведений сэра Томаса Брауна, вчитываясь в его загадочные глубокомысленные фразы, где за каждой буквой скрывались тайны жизни и смерти.

Однажды ночью, когда луна вошла в последнюю фазу, он услышал, как за окном кто-то царапается. Распахнув окно, он почувствовал спертый тяжелый запах, какой обычно стоит в подземных усыпальницах. И тут же увидел жука – чудовищного, нереально огромного; он полз по той стене дома, что выходила на кладбище; забравшись в комнату, жук побежал по полу, быстро перебирая лапками. Двигаясь на удивление быстро, тварь заползла на стол возле его кушетки. Содрогаясь от отвращения, он осторожно приблизился к жуку и вдруг, к своему ужасу, увидел глаза этого существа – красные, как две капли крови. Задыхаясь от ненависти, он смотрел на жука, не отрываясь; красные глаза притягивали его, впивались в него, словно зубы. В ту ночь его не посещали обычные видения – нет, он смотрел только на жука! Всхлипывая, сидел он, жалкий и беззащитный, не в силах отвести взор от ужасной твари; глядя на ее ядовитые зубы, он думал о том, чем она может питаться. Ночь показалась ему столетием; он просидел до самого утра, в ужасе взирая на отвратительную скользкую тварь. С первыми лучами зари жук уполз, оставив после себя запах гнили и тлена. Однако день не принес покоя, ибо мерзкое насекомое продолжало являться и в дневных сновидениях. В ушах звучала музыка, наполненная страстью и жалобными стонами, криками скорби и тревоги. Ему казалось, что на него движется некто, вооруженный с головы до ног, а он стоит перед ним голый и беззащитный – и так весь день, до самой ночи, когда из развалин аббатства, из этой равнодушной, всеми забытой Голгофы, всегда находившейся у него перед глазами, вновь выползло мерзкое чудовище. Оно двигалось медленно и спокойно, но внутри его, возможно, бушевали гроза и буря! Дрожа и испытывая чувство неизгладимой вины, он поджидал эту тварь – змея, посланника мертвых. Так повторялось день за днем, ночь за ночью. С первого дня новолуния до того момента, когда луна начинала убывать, жук оставался в могиле, но это не приносило облегчения. Наоборот, это время превращалось в кошмар, рождало ощущение такого ужаса, что он, дрожа и изнывая от страданий, ждал лишь одного – безумия. Он не страдал физически, но его окутывали облака духовного страха: он чувствовал, что этому мерзкому отродью, этому безмолвному гостю, нужна его жизнь, его плоть и кровь. Так проводил он все дни, стоя у окна и мучительно вглядываясь во тьму. И вот наконец наступила ужасная ночь, отмеченная невероятными потрясениями и болью.

II

На рассвете, когда трава была еще тяжела от росы, он вышел из дома, прошел по кладбищу и остановился у железных ворот усыпальницы, где лежала его жена. Стоя в воротах и шепча молитвы, он стал бросать в склеп баснословно дорогие вещи: шкуры зверей-людоедов, тигров и леопардов; шкуры животных, пивших воду из Ганга и купавшихся в грязи Нила; драгоценные камни, некогда принадлежавшие фараонам; бивни слонов и редчайшие кораллы, за которые можно было отдать жизнь. Затем воздел руки и так громко, что голос его мог достать небеса, крикнул:

– Прими эти дары, о душа, требующая отмщения, и оставь меня в покое! Тебе довольно?

Через несколько недель он снова пришел к склепу и принес священную чашу для причастия, отделанную драгоценными каменьями, и дароносицу из чистого золота. Он наполнил их драгоценным вином, поставил посреди усыпальницы и гневно крикнул:

– Прими мой дар, неумолимая душа, и отпусти меня! Разве этого недостаточно?

Наконец он принес браслеты, принадлежавшие той, кого он любил и чье сердце разбил, расставшись с ней, чтобы умилостивить мертвеца. Он принес длинную прядь ее волос и платок, пропитанный ее слезами. Усыпальница огласилась жалобным шепотом, похожим на стон:

– О жена моя, неужели этого недостаточно?

Но все, кто находился рядом с ним, видели: его дни сочтены. Ненависть к смерти, страх перед ее неотвратимой лаской придавали ему сил. Своими тонкими худыми руками он словно пытался оттолкнуть невидимого убийцу. Он видел тех, кто пришел за ним, более четко и красочно, чем собственные сновидения, ибо уже созерцал залитый ярким светом пейзаж у входа в царство смерти. Он отчаянно цеплялся за жизнь, как скряга цепляется за сундук с золотом, как сопротивляется влюбленный, когда его разлучают с возлюбленной, – но все-таки испустил дух.

Серым промозглым осенним вечером его отнесли в усыпальницу, чтобы похоронить рядом с женой. Так он пожелал, ибо знал, что лишь здешний мрак дарует ему покой. По дороге в склеп ему пели величественную надгробную песнь, в которой слышался глухой мерный топот парадного марша. Мелодия этой песни звенела в порывах ветра и плакала в ветвях старых деревьев. В усыпальнице люди опустили его в могилу и встали рядом на колени, чтобы помолиться за его душу. Requiem aeternam dona ei, Domine! [27]27
  Вечный покой дай ему, Господи! (лат.)


[Закрыть]

Когда же все собрались покинуть заброшенное аббатство, в склепе неожиданно зазвучали слова – до того прекрасные и ужасные, что люди замерли, прислушиваясь, и глядели друг на друга с перекошенными от ужаса бледными лицами.

Сначала раздался женский голос:

– Ты пришел.

– Да, я пришел, – ответил голос мужчины. – И сдаюсь на твою милость, победительница.

– Долго же я тебя ждала, – сказала женщина. – Много лет я лежала здесь, дождь лился на меня сквозь камни, снег давил мне на грудь. Много лет, пока солнце танцевало над землей, а луна дарила свою бледную улыбку садам и всем благам земли. Я лежала вместе с червем и заключила с ним союз. Ты делал только то, чего хотела я. Ты был игрушкой в моих мертвых руках. Да, ты украл у меня тело, но я украла у тебя душу!

– Но я могу обрести покой… теперь… наконец?

Голос женщины зазвучал громче, разнесся под сводами склепа, как трубный глас:

– Мне не нужен покой! Ты и я – отныне мы во владениях той, которая правит могущественной империей! Мы оба трепещем пред царицей смерти!

Услышав этот разговор, люди бросились назад, в усыпальницу, и вскрыли гробы. В первом, старом и полусгнившем, они увидели тело женщины. Казалось, она умерла совсем недавно. Зато тело мужчины почти разложилось и выглядело ужасно – как труп, много лет пролежавший в земле.

Дион Форчун

Вайолет Мэри Фёрт(1890–1946), уроженка города Лландидно на севере Уэльса, образовала псевдоним Дион Форчун из своего семейного девиза «Deo, non Fortuna» («Бог, а не Судьба»). Ее родители были энтузиастами христианской науки и концепции «города-сада», она же стала членом ордена Золотой Зари, который, однако, оставила, основав в 1924 году другое мистическое общество – братство Внутреннего Света. Ее интерес к спиритизму и оккультизму во многом был обусловлен встречей с доктором Теодором Мориарти, который стал прототипом главного героя ее рассказов, доктора Тэвернера, напоминающего Шерлока Холмса, оккультного детектива, о чьих приключениях рассказывает его помощник, похожий на Ватсона доктор Роудс.

Сборник рассказов «Тайны доктора Тэвернера» (1926) стал дебютом Форчун в художественной прозе; параллельно она продолжала писать статьи, книги, брошюры о спиритизме, вегетарианстве и контрацепции. Каждый из двенадцати рассказов о Тэвернере исследует оккультные, магические и психологические темы, описывая мистический путь жизни, пролегающий через благие и зловещие покровы бытия. Образный мир сочинений Форчун включает Атлантиду, великого бога Пана, астральные тела и реинкарнацию. Она умерла, не успев завершить роман «Лунная магия», однако две финальные главы книги, по легенде, были надиктованы из потустороннего мира одному из медиумов братства Внутреннего Света.

Рассказ «Жажда крови» был впервые опубликован в сборнике «Тайны доктора Тэвернера» (Лондон: Дуглас, 1926).

Жажда крови (© Перевод С. Теремязевой.)

I

Никогда не мог понять, кем считать доктора Тэвернера – героем или злодеем. Нет сомнений, что он был человеком бескорыстным, самых высоких идеалов, однако методы, которые он использовал для воплощения этих идеалов, мягко говоря, вызывали сомнение. Он не просто обходил закон – он его полностью игнорировал. С больными он обращался с величайшей бережностью, но свои глубочайшие познания в области психологии использовал для того, чтобы разбивать человеческую душу на мелкие кусочки, действуя в той же спокойной, методичной и доброжелательной манере, словно все его внимание было направлено исключительно на лечение пациента.

С этим странным человеком меня свел самый обычный случай. Отслужив в Королевском корпусе военно-медицинской службы, я вышел в отставку, после чего обратился в агентство по найму медицинских работников и поинтересовался, какие вакансии свободны на данный момент.

Я сказал:

– Я только что вернулся с военной службы, у меня совершенно расшатаны нервы. Мне нужно какое-нибудь тихое местечко, где я мог бы прийти в себя.

– Не вы один, – ответил клерк и внимательно взглянул на меня.

Он немного подумал.

– Вообще-то одна вакансия есть, – проговорил он. – Интересно, сколько вы сможете продержаться? Я отправлял туда уже несколько человек, и ни один не захотел остаться.

Вот так я получил адрес и оказался на одной из боковых улочек, примыкающих к Харлей-стрит. Там я познакомился с ученым, которого, несмотря ни на что, считаю самым великим из всех, кто попадался на моем пути.

Высокий, худощавый, с худым лицом, словно обтянутым кожей, он словно не имел возраста – ему можно было дать и тридцать пять, и шестьдесят пять. В течение часа, пока длилась наша беседа, он казался мне то юношей, то старцем. Не теряя времени, он тут же перешел к делу.

– Мне как раз требуется помощник, – сообщил он. – Насколько я понял, в армии вы занимались психиатрией. Хочу предупредить, что мои методы вы можете счесть не совсем обычными. Тем не менее, поскольку мне удалось добиться положительных результатов там, где другие потерпели неудачу, я считаю их оправданными и отказываться от них не собираюсь. Мне даже кажется, доктор Роудс, что мои эксперименты превосходят все притязания моих коллег.

Этот несколько циничный подход к делу мне не понравился, хотя нельзя было не признать, что в настоящее время в лечении психических заболеваний действительно отсутствуют строго научные методы. Словно прочитав мои мысли, доктор продолжал:

– Я изучаю главным образом те области психиатрии, какими не решается заняться большая наука. Если согласитесь со мной работать, вы познакомитесь с самыми удивительными явлениями. Прошу вас лишь об одном: открыть разум неизведанному, а рот закрыть на замок.

И я согласился. Хотя в самом докторе было что-то отталкивающее, меня разбирало любопытство: от этого человека исходила такая невероятная сила, такая непреодолимая страсть к исследованиям, что я решил за ним наблюдать… и только потом сделать выводы. Невероятная притягательность его личности настроила мой мозг на нужный лад, и я, сам не знаю почему, подумал, что наша совместная работа станет хорошим жизненным стимулом для такого человека, как я, – растерявшегося по возвращении в мирную жизнь.

– Если вам не нужно долго собираться, – продолжал доктор, – я могу отвезти вас в клинику на машине. Пройдите со мной в гараж. Мы заедем к вам домой, вы заберете свои вещи, и я доставлю вас к месту работы еще засветло.

Мы помчались по дороге на Плимут. Проехав Терсли, мы, к моему изумлению, свернули направо и покатили по старой проселочной дороге среди зарослей вереска.

– Это луг Тора, поле Тора, – сказал доктор, глядя на расстилавшуюся перед нами унылую пустошь. – Здесь еще живы старинные поверья.

– Вы имеете в виду католические поверья? – поинтересовался я.

– Католичество, мой дорогой, зародилось сравнительно недавно. Нет, я имею в виду язычество. Местные крестьяне все еще проводят один древний языческий ритуал, вернее, то, что от него осталось. Они считают, что так привлекают к себе удачу или что-то еще. При этом они понятия не имеют о скрытом смысле действа. – Немного помолчав, доктор обернулся ко мне и взволнованно спросил: – Вы когда-нибудь задумывались над тем, что произойдет, если человек, обладающий истинным знанием, соберет фрагменты этого ритуала воедино?

Я признался, что нет. Честно говоря, я немного растерялся, поскольку впервые в жизни столкнулся со столь далекими от христианских воззрений рассуждениями.

Здание, где располагалась клиника доктора Тэвернера, приятно контрастировало с унылым пейзажем, окружавшим его. Я увидел пышный сад, пестрящий цветами всевозможных видов и сортов, и старый дом, увитый лианами, очаровательный внутри и снаружи. Он навевал мысли о Востоке или эпохе Ренессанса: выстроенный без соблюдения какого-либо единого стиля, дом был создан для того, чтобы хорошо и удобно жить в нем.

Вскоре я приступил к работе и нашел ее чрезвычайно интересной. Как я уже говорил, исследования доктора Тэвернера начинались там, где заканчивалась обычная медицина. Мне приходилось заниматься случаями, которые обычный психиатр даже не стал бы рассматривать, а с легким сердцем отправил бы пациента в сумасшедший дом. Но доктор Тэвернер, используя собственные методы, вскрывал причину заболевания, изучая не только душу пациента, но и самые дальние уголки его сознания. Надо ли говорить, что в результате проблема высвечивалась в совершенно новом ракурсе, и это помогало Тэвернеру вырвать пациента из-под власти тьмы, медленно пожиравшей его душу. Одним из таких случаев я считаю дело о зарезанных овцах.

II

Однажды, когда за окном лил сильный дождь, к нам в клинику заглянул один из соседей – явление само по себе необычное, поскольку к доктору Тэвернеру и его работе местные фермеры относились с большим подозрением. Наш посетитель… точнее, посетительница сбросила с себя насквозь промокший плащ, но при этом категорически отказалась снять шарф, несмотря на теплую погоду, дважды обернутый вокруг шеи.

– Я слышала, у вас лечат психические расстройства, – сказала она моему коллеге. – Мне очень нужно поговорить об одном деле.

Тэвернер кивнул, внимательно глядя на девушку.

– Речь идет о моем друге. То есть он мне не друг, а жених. Он просил разорвать нашу помолвку, но я ни за что этого не сделаю, и не потому, что хочу удержать человека, хотя он меня разлюбил, а потому что знаю: он по-прежнему меня любит, но с ним что-то случилось. Что-то такое, о чем он не хочет мне говорить. Я умоляла его честно рассказать обо всем, чтобы мы вместе могли подумать, что нам делать. Понимаете, ведь то, что кажется ему непреодолимым препятствием, я могу преодолеть. Но вы же знаете, как ведут себя мужчины, когда дело касается их чести.

Она с улыбкой взглянула на нас. Почему-то все женщины считают мужчин детьми; впрочем, возможно, они не так уж не правы. Девушка умоляюще сжала руки.

– Мне кажется, я знаю, что его угнетает, потому и пришла к вам. Я хочу спросить, права я или нет.

– Опишите, что происходит с вашим женихом, – сказал доктор Тэвернер.

И девушка поведала нам свою историю.

– Мы с Дональдом обручились, когда он жил у нас во время военных маневров – это было пять лет назад. Между нами всегда царили мир и гармония. Так продолжалось до тех пор, пока он не ушел из армии; тогда мы начали замечать в нем странные перемены. Он по-прежнему часто приходил к нам, но при этом явно не хотел оставаться со мной наедине. Раньше мы часами вдвоем бродили по вересковым пустошам, но с недавних пор он категорически отказался выходить со мной на прогулку. Затем он внезапно прислал письмо, написал, что не может на мне жениться и вообще не хочет меня больше видеть. А еще в письме была одна очень странная фраза: «Если когда-нибудь я приду к тебе и попрошу пойти со мной прогуляться, ни за что не соглашайся». Дома у меня решили, что он просто полюбил другую девушку, и страшно на него рассердились. Но я считаю, дело в чем-то ином. Я написала ему, но он не ответил, и тогда я решила, что между нами все кончено, нужно о нем забыть. Как вдруг он объявился вновь. И вот здесь начинается самое интересное. Как-то раз ночью в курятнике поднялся страшный переполох; мы решили, что к курам забралась лиса. Вооружившись клюшками для гольфа, мои братья вышли во двор, и я вместе с ними. Подойдя к курятнику, мы увидели несколько кур – они валялись на земле, и у каждой было перегрызено горло, словно на них напала крыса. Но когда мальчики проверили дверь курятника, выяснилось, что ее кто-то взломал, чего крыса сделать не могла. Братья решили, что в курятник забрался какой-нибудь цыган, и велели мне идти домой. Я шла по дорожке, обсаженной густым кустарником, и внезапно кто-то загородил мне дорогу. Ярко светила луна, и я сразу узнала Дональда. Он протянул ко мне руки, я бросилась к нему, но вместо того, чтобы поцеловать меня, он наклонил голову и… вот, смотрите!

Она размотала шарф. На шее девушки, возле самого уха, виднелось полукружье мгленьких голубых отметин – явный след человеческих зубов.

– Он искал яремную вену, – сказал Тэвернер. – Ваше счастье, что он не успел прокусить кожу.

– Я спросила: «Дональд, что ты делаешь?» Наверное, мой голос привел его в чувство, потому что он отскочил от меня и бросился в кусты. Мальчики хотели его догнать, но не нашли. Больше мы его не видели.

– Полагаю, вы обратились в полицию? – спросил Тэвернер.

– Папа сказал полицейским, что кто-то пытался залезть в наш курятник, но никого не нашли. Понимаете, я ничего не сказала им о Дональде.

– И вы разгуливаете в одиночку по полям, зная, что он прячется где-то неподалеку?

Девушка кивнула.

– Советую вам не делать этого, мисс Уайнтер. Этот человек крайне опасен, особенно для вас. Мы отвезем вас домой на машине.

– Вы думаете, он сошел с ума? Я тоже так думаю. Наверное, он понял, что теряет рассудок, и разорвал помолвку. Доктор Тэвернер, неужели его нельзя вылечить? Мне кажется, Дональд не болен, тут что-то другое. У нас когда-то была сумасшедшая служанка, так она была явно больна, изнутри – если вы понимаете, о чем я. А с Дональдом все иначе. Он, конечно, болен, но им словно кто-то управляет снаружи, понимаете?

– Вы дали совершенно точное описание симптомов психического расстройства, обычно называемого «одержимостью дьяволом», – заметил Тэвернер.

– Значит, Дональда можно спасти? – оживилась девушка.

– Я сделаю все, что в моих силах, если вы приведете его ко мне.

На следующий день в нашей приемной на Харлей-стрит привратник сделал запись о визите капитана Дональда Крейги. Капитан оказался на редкость обаятельной личностью – один из тех нервных и впечатлительных людей, которых называют творческими натурами. В здоровом состоянии он, вероятно, был очень приятным человеком, однако в тот день к нам явился мрачный, угрюмый тип.

– Не будем терять времени, – сказал он. – Берил нажаловалась вам на меня? Из-за кур.

– Она сказала, что вы пытались ее укусить.

– Она говорила, что я и кур перегрыз?

– Нет.

– Странно, ведь я их в самом деле перегрыз.

Наступила тишина. Затем доктор Тэвернер спросил:

– Когда это у вас началось?

– После контузии. Меня выбросило из траншеи и здорово тряхнуло. Слегка отшибло мозги, в госпитале десять дней провалялся, а потом это и началось.

– Скажите, вы боитесь крови?

– Не очень. В общем, в обморок не падаю. На войне к крови быстро привыкаешь, рядом всегда кого-нибудь ранят.

– Или убивают, – быстро сказал доктор Тэвернер.

– Да, или убивают, – согласился пациент.

– Значит, вам постоянно хочется крови?

– Вроде того.

– И как же вы выходите из положения? С помощью недожаренного мяса и тому подобного?

– Нет, мясо мне ни к чему. Ужасно в этом признаться, но меня привлекает только свежая кровь – та, что вытекает из жил жертвы.

– Ах, вот как! – отозвался доктор. – Это другая история.

– Я так и думал. Плохо мое дело.

– Напротив! Все, что вы мне только что рассказали, звучит весьма обнадеживающе. У вас наблюдается не жажда крови вследствие некоего внешнего психического воздействия, а тяга к живой плоти, что относится к иному заболеванию.

Крейги вскинул голову.

– Вот именно. Хорошо, что вы мне все объяснили, а то я не знал, что и думать.

Было заметно, что простые и ясные слова доктора подняли его авторитет в глазах пациента.

– Я бы хотел, чтобы вы на время остались у меня в клинике, под моим личным наблюдением, – сказал доктор Тэвернер.

– Я не против, но сначала вы должны узнать еще кое-что. Понимаете, у меня начал меняться характер. Сначала мне казалось, что кто-то управляет мной со стороны, а теперь он вроде как сделался частью меня: я ему отвечаю, помогаю и стараюсь угодить, но так, чтобы самому не вляпаться в историю. Я потому и побежал в курятник, когда залез во двор Уайнтеров, – испугался, что потеряю контроль над собой и наброшусь на Берил. Что я и сделал, потому что куры не помогли. Наоборот, мне стало хуже, «это» сделалось сильнее, когда я ему поддался. Я вижу только один выход – покончить с собой, да не могу решиться. Боюсь, что после смерти встречусь с «ним» лицом к лицу.

– Не надо бояться клиники, – сказал Тэвернер. – Мы будем за вами присматривать.

Когда капитан ушел, доктор спросил меня:

– Вы когда-нибудь слышали о вампирах, Роудс?

– Слышал – ответил я. – Когда у меня была бессонница, я усыплял себя книгами о Дракуле.

– Перед вами прекрасный образец. – Доктор Тэвернер кивнул на дверь, в которую только что вышел капитан.

– Вы хотите сказать, что собираетесь отправиться в Хиндхед и заняться этим отвратительным случаем?

– Почему же отвратительным, Роудс? Душа этого человека попала в ловушку. Конечно, его душа может оказаться не такой уж светлой, но все же это душа, живая душа. Нужно освободить ее, и она очистится сама собой.

Я всегда восхищался тем, какую удивительную терпимость и жалость доктор Тэвернер проявлял к человеческим слабостям.

«Чем глубже вы погружаетесь в исследование природы человека, – сказал однажды доктор, – тем менее склонны презирать людей, ибо понимаете, сколько им приходится страдать. Люди поступают плохо не потому, что им так нравится, а потому, что выбирают меньшее из зол».

III

Через пару дней меня вызвали, чтобы принять нового пациента. Это был Крейги. Остановившись перед входной дверью, он застыл на месте, словно приклеился к дверному коврику. Он явно стыдился самого себя, и мне не хватило духу прикрикнуть на него, что в данной ситуации было бы вполне объяснимо.

– У меня такое чувство, словно я лошадь понукаю, а она не идет, – сказал он. – Хочу войти, да не могу.

Я позвал доктора Тэвернера. При виде его капитан оживился.

– Ох, – сказал он, – как увижу вас, сразу легче становится. Даже с «ним» могу справиться.

С этими словами он расправил плечи и перешагнул порог. Освоившись в клинике, он как будто позабыл о своих мучениях и казался совершенно счастливым. Берил Уайнтер потихоньку от своих родных навещала его почти ежедневно и очень старалась приободрить, да и сам Крейги, судя по всему, быстро шел на поправку.

Однажды утром я прогуливался со старшим садовником по дорожке сада, обсуждая новые посадки. Мой собеседник обронил фразу, которая припомнилась мне немного позднее:

– Как по-вашему, сэр, всех немецких военнопленных вернули домой? А вот и нет. Прошлой ночью я видел одного у нас в саду, возле дома. Никогда бы не подумал, что снова увижу их проклятую серую форму.

Я понимал его негодование: он побывал в немецком плену, а такие воспоминания не меркнут.

Вскоре я забыл о словах садовника, но через несколько дней мне пришлось их вспомнить. Одна из пациенток подошла ко мне и сказала:

– Доктор Роудс, я считаю, что вы поступаете крайне непатриотично, нанимая на работу немецкого военнопленного. Ведь по стране бродят тысячи безработных английских солдат.