Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– К Стоуну. Скоро вернусь.

Фокс ничего больше не спросил. Просто кивнул и пошел проверять посты. Я поправил автомат и зашагал за Громилой.

Мы шли по переулкам. Кишлак был тих. Только ветер гнал пыль по улицам да где-то вдалеке лаяла собака.

Следы боя были повсюду. Изрешеченные пулями дувалы. Кровь на камнях. Брошенное оружие. Где-то лежало тело душмана, присыпанное пылью. Но живых вокруг не было. Только мы вдвоем.

Громила шел впереди, широко шагая. Я шел следом, держа автомат наготове. Мы не разговаривали.

Я даже не пытался догадываться, чего хотел Стоун. Решил, что скорее будет просто его выслушать.

И вдруг – выстрел. Одиночный. Сухой. Где-то совсем близко.

Мы оба замерли. Громила обернулся. Его глаза округлились.

– Слышал?

– Да.

– Это где-то там, – он указал в переулок слева. – Близко совсем.

Я прислушался. Тишина. Ни криков. Ни стонов. Только этот одинокий выстрел.

– Фокс сказал, недобитки…

– Идем, – перебил я Громилу.

Мы свернули в переулок. Он был узким, стиснутым с обеих сторон глухими дувалами. Пыль была под ногами. Всюду валялся какой-то мусор.

Где-то впереди слышались звуки. Сначала глухие, неясные. Потом они проявились громче. Тяжелое дыхание. Хрипы. Стук тел о землю. Стоны.

– Слышишь? – удивился Громила.

– Оружие есть? – нахмурился я.

– Я пулемет на позициях бросил. С ним тяжеловато…

– На, – я сунул Громиле пистолет, что добыл утром, у душмана.

Громила взял его. Сжал покрепче.

Мы пробежали еще метров десять. Переулок свернул вправо.

– От мля… – выдохнул Громила.

Все потому, что там, между дувалом и задней стеной какого-то дома, дрались и боролись в пыли два человека.

Глава 11

В одном из них я безошибочно узнал Хаджи Абдуллу. В другом же – американца. Американец сидел верхом на Хаджи. Огромный, потный, в грязной полевой форме защитного цвета, он занес нож и пытался достать афганца в горло. Хаджи держал его за запястье обеими руками. Он хрипел, лицо его было залито кровью. Пальцы скользили, и нож опускался все ниже.

Громила вскинул пистолет, но не выстрелил. Боялся попасть не в того. Я не боялся. Я вскинул автомат и нажал на спуск. Выстрел грохнул в тишине переулка, пули взбили фонтанчики пыли в метре от дерущихся.

Американец замер. Его рука с ножом зависла в воздухе. Хаджи под ним судорожно вдохнул.

– Брось нож, – приказал я. – Медленно. Руки за голову.

Американец обернулся. Он посмотрел на меня, на ствол автомата, направленный ему в грудь. Его глаза, налитые кровью, сузились. Я видел, как в них борются ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он разжал пальцы, нож упал в пыль. Поднял руки и медленно встал с Хаджи.

Я передал автомат Громиле.

– Держи его. Если шевельнется – стреляй без предупреждения.

– Понял, товарищ прапорщик, – сказал Громила.

Он взял автомат, упер приклад в плечо. В его голосе не было обычной веселости. Только жесткая, холодная решимость.

Американец стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня и молчал. Я знал этот взгляд. Так смотрит загнанный зверь, который еще не решил, броситься на охотника или бежать.

Я отвернулся от него и поспешил к Хаджи.

Тот отполз к стене сакли и теперь полулежал, прижимая руку к груди и животу. Под ним уже натекла темная лужа. Я опустился рядом, быстро осмотрел ранения. Ножевые, множественные, в груди и животе.

Я стянул с себя афганскую жилетку, скомкал и дал ему.

– На. Прижми.

Хаджи взял жилетку, прижал к ранам. Руки у него дрожали, он кривился от боли и глотал ртом воздух.

– Я наткнулся на него… – проговорил он хрипло. – Когда шел на передовую. Этот пес попался мне. Один. С пулеметом.

Он закашлялся. Кровь выступила на губах.

– Кто он? – спросил Хаджи.

Я глянул на американца. Тот стоял под прицелом Громилы и не шевелился. Но глаза его бегали. Он будто бы оценивал расстояние до меня и до Громилы.

– Командир отряда спецназа ЦРУ, – сказал я. – Несколько месяцев они охотились за Стоуном. А потом почти все погибли.

– Этот, – Хаджи кивнул на Мэддокса. – Этот еще живой.

Я обернулся. Глянул на американца.

Я помнил его. Пусть лица я не видел в темноте, при первой нашей встрече, но шрам узнал. На грубой харе американца, прямо на щеке, краснел недавний уродливый рубец. Рубец, оставленный моим ножом в ту ночь, когда мы транспортировали Стоуна к Рубиновой и подверглись совместной атаке американцев, пакистанцев и духов.

– Пока да, – сказал я.

Хаджи помолчал. Дыхание его становилось все более поверхностным. Он смотрел на меня.

– Я желал умереть в бою, – прокашлялся он. – Но не думал, что этот момент наступит так скоро. – Он улыбнулся, показав мне свои окровавленные зубы.

Он был прав, что умирает. Хаджи быстро терял кровь. Американец ранил его, в том числе и в сердце. Мне думалось, что внутреннее кровотечение у Хаджи было еще сильнее, чем внешнее. Я даже не уверен был, что он вообще переживет дорогу к дому лекаря. Хотя идти-то тут было всего ничего.

– Я хотел помочь, – продолжил он с трудом. – Думал, встану плечом к плечу с моими людьми. В последний раз.

Вдруг Хаджи скривился от боли. Выгнулся, переживая болезненный приступ. Потом расслабился, словно бы лишившись большей части сил, что у него еще остались.

– Скажи, Дагдар, – с трудом начал он. – Я… Я помог? Помог тем, что остановил его?

Я повременил немного с ответом. Он ждал. И я наконец сказал:

– Да.

– Хорошо, – выдохнул он.

Он закрыл глаза, но через мгновение снова открыл их. Собрался с силами.

– Дагдар, – позвал он.

– Я здесь.

– Прости меня. За все.

Я молчал. Он продолжил:

– Я злился на тебя. С первого дня. С того самого, как ты пришел в кишлак. Ты был чужаком. Шурави. А я должен был драться бок о бок с тобой. Я понимал, что другого пути нет. Но все равно держал эту злость в себе. Держал и злился. А теперь… – он сглотнул. – Теперь я больше не злюсь. И прошу тебя, не злись тоже.

Я посмотрел на него. На его седую бороду, испачканную кровью. На его руки, прижимающие к животу мою жилетку. Заглянул в его глаза, в которых уже не было ни гордости, ни гнева. Только усталость и странное, почти детское ожидание.

– Я никогда не злился на тебя, Хаджи, – сказал я. – Я лишь пытался понять твои мотивы. И оценивал их. Иногда был согласен с твоими действиями. Иногда нет. И поступал соответственно. В том, чтобы злиться, нет смысла. Я понял это уже давно.

Он слушал меня спокойно. Очень спокойно. Потом уголки его губ дрогнули.

– А я, кажется, понял это только сейчас.

Он снова закашлялся. Кашель был мокрым и тяжелым. Я видел, как жизнь уходит из него с каждым вдохом. Но он вдруг улыбнулся. Слабо, едва заметно.

– Ты удивительный человек, Дагдар, – проговорил он. – Ты не намного старше моего сына. Но мудр не по годам. У тебя глаза старика. Ты будто бы и правда Дагдар, которому больше ста лет.

Он замолчал. Потом спросил:

– Можно вопрос?

– Спрашивай.

– Что такое ты пережил? К своим годам. Что ты видел такого, что заставило тебя носить на лице глаза старца?

Я вздохнул. Поджал губы. Громила стоял в нескольких метрах и не слышал нас. Мэддокс не понимал по-русски. Хаджи умирал. Я наклонился к нему ближе и сказал тихо, чтобы слышал только он:

– Мне шестьдесят пять лет, Хаджи.

Хаджи нахмурился. Кровь на его губах пузырилась при дыхании.

– Я не понимаю, – покачал он головой слабо.

– Я и сам не понимаю, – признался я.

Он долго смотрел на меня. Очень долго. Его глаза изучали мое лицо, будто видели его впервые. Потом он прошептал:

– Аллах знает истину. Все в этом мире ведомо только Ему одному.

– Да, – сказал я. – Наверное.

Я хотел подняться, но он вдруг схватил меня за руку. Хватка была слабой, но настойчивой.

– Дагдар. Не отдавай меня лекарю. Я жил, как воин. И хочу умереть, как воин. Прошу тебя, расскажи моему сыну, что я погиб достойно.

Я посмотрел на него. На его раны. На кровь, которую уже ничем нельзя было остановить. И кивнул.

– Спасибо, Дагдар, – проговорил он и обратил взгляд к небу. Тихо, отрывисто зашептал молитву.

Я встал и повернулся к Громиле.

– Уводим его, – сказал я, кивая на Мэддокса.

Громила глянул на Хаджи.

– А он?

Я молча покачал головой. Громила понял. Он посмотрел на Хаджи, на его залитую кровью одежду, на спокойное лицо. И сказал негромко:

– Хорошая смерть. Пуштунская.

Мы пошли прочь.

Громила вел Мэддокса, держа его под прицелом. Я шел рядом. На выходе из переулка я обернулся. Хаджи сидел у стены сакли, голова его упала на грудь. Жилетка, которую я ему дал, пропиталась кровью и потемнела.

Он больше не дышал.

* * *

Мэддокс шел, подгоняемый стволом автомата.

Руки его были свободны, но толку от этого не было. Стоило дернуться, и пуля вошла бы в спину раньше, чем он успел бы сделать шаг. Он знал это. Знал и шел, тяжело переставляя ноги.

Пыль скрипела на зубах. Солнце пекло затылок. Плечо ныло, и боль отдавала в шею. Но все это было где-то далеко. Все это было неважно.

Внешне Мэддокс выглядел спокойным, но внутри у него бушевала буря. Он был напуган. Это чувство жгло его изнутри, как кислота. Мэддокс не привык бояться. Он привык, чтобы боялись его. Так было всегда. Так было правильно. А теперь он шел, как побитая собака, и не мог ничего сделать.

Он злился. Злился на Грейвза, который послал его в этот проклятый кишлак с горсткой дикарей. Злился на снайпера, который погиб слишком рано. Злился на пулеметчика, которого пришлось убить. Злился на старого афганца, который вцепился в него, как бешеный пес, и не дал уйти. Но больше всего он злился на себя. За то, что попался. За то, что проиграл. За то, что боится.

И еще он злился на этого русского. На прапорщика. Тот шел чуть позади, и Мэддокс обернулся, сверля его взглядом. Худощавый, молодой. Мальчишка – даже борода не растет. Лишь мягкая щетина покрывала его щеки. Но двигался он не как мальчишка. Двигался как человек, который привык убивать. И этот шрам на лице. Мэддокс не мог отвести от него глаз.

Хотя пришлось, когда на него зло прикрикнул второй русский – здоровяк с автоматом.

Мэддокс думал о том, что задание еще можно выполнить.

Если убить прапорщика, это не будет полным провалом. Грейвз сказал ясно: Селихов или его брат. Хотя бы один. Если Мэддокс вернется с головой прапорщика, он сможет оправдаться. Сможет потребовать восстановления. Сможет вернуть себе имя. Это была единственная мысль, которая держала его на плаву. Единственная соломинка в этом море унижения.

Он начал просчитывать варианты. Конвоир справа – здоровый, но двигается скованно, видно, что ранен. Неуклюжий. С ним можно справиться. Прапорщик – опасен, но если напасть внезапно, если ударить первым, если не дать ему опомниться…

Мэддокс знал, что он сильнее. Он был вдвое тяжелее этого русского. Один хороший удар, и все будет кончено.

Здоровый русский чуть сместился, перехватывая автомат поудобнее. Его внимание на секунду рассеялось. Мэддокс увидел этот момент и использовал его.

Он резко развернулся и ударил локтем назад. Целил в лицо. Попал в висок. Здоровяк охнул, автомат задрался стволом вверх.

Мэддокс рванулся к нему, схватил за ремень и выдернул нож из ножен на поясе. Тяжелый, явно самодельный, с широким лезвием. Он ударил рукоятью в висок. Громила рухнул на землю, автомат отлетел в сторону.

Все это заняло меньше трех секунд.

Мэддокс развернулся к прапорщику, тоже вооружившемуся тем единственным оружием, что у него было, – ножом. Мэддокса это не остановило. Он отчаянно бросился на него, сокращая дистанцию, чтобы не дать русскому сделать первый ход.

Он попытался достать русского первым же выпадом. Целился в шею, туда, где проходит артерия. Но прапорщик ушел. Просто ушел вбок, как вода уходит от камня.

Нож рассек воздух. Мэддокс не остановился. Он продолжал давить, пытаясь смять противника массой. Он бил и бил, но каждый раз лезвие встречало пустоту.

Русский двигался экономно, расчетливо, ни одного лишнего движения. Блокировал удары предплечьями, перенаправлял, уходил с линии атаки.

Мэддокс начал задыхаться. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью от пыли. Он не понимал, как этот мальчишка, который наверняка был легче его килограммов на сорок, может так драться. Он не понимал, и это бесило его еще больше.

Он сделал выпад. Широкий, сильный, призванный закончить бой одним ударом. Нож пошел по дуге, целясь в горло. И в этот момент русский ушел вниз и вбок, перехватил его руку и ударил сам.

Боль была острой и неожиданной. Лезвие рассекло Мэддоксу лицо. По той же щеке, где уже был шрам. Почти параллельно ему. Кровь хлынула, заливая глаз. Мэддокс отшатнулся. Прижал ладонь к лицу. Ладонь стала красной.

Они замерли друг против друга.

Мэддокс тяжело дышал, держась за щеку. Прапорщик стоял напротив, держа нож в опущенной руке. Кровь Мэддокса капала с лезвия. И тогда Мэддокс посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. На этот шрам через бровь, глаз и щеку. На этот холодный, тяжелый взгляд. На эту стойку.

И вспомнил.

Вспышка. Дорога. Ночь. Пыль и грязь пустыни. Человек в одежде Стоуна, который шел впереди, уводя его группу от основного боя. Драка в пыли, когда Мэддокс точно так же пытался задавить его массой. И удар ножом в лицо. Почти такой же. Почти в то же место.

Это был он. Тот самый русский. Тогда, у дороги. С трудом, но он запомнил его фамилию. Пусть ее было страшно сложно выговорить – Селихов.

Мэддокс почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Холодок пробежал по спине. Он смотрел на прапорщика и видел не мальчишку. Он видел человека, который дважды переиграл его. Дважды ранил. Дважды оставил в дураках.

И он понял, что боится. По-настоящему боится этого человека. Этого взгляда. Этого шрама.

Ноги сами сделали шаг назад. Мэддокс отступил. Заметил это и замер. Он не верил себе. Он – майор Мэддокс, морской котик, командир спецотряда – отступает перед каким-то прапорщиком. Перед каким-то мальчишкой. Это было невыносимо. Это было хуже плена. Хуже смерти.

Ярость накрыла его с головой. Слепая, животная ярость, которая не оставляет места ни для страха, ни для разума. Он взревел и бросился на русского. Забыв про нож, забыв про оружие, забыв про боль. Только убить. Разорвать. Уничтожить.

Прапорщик не отступил. Он ждал. И Мэддокс летел на него, не видя ничего, кроме этого холодного, спокойного взгляда, который, сквозь красную пелену крови и злобы, казался взглядом какого-то чудовища.

Но в действительности был взглядом человека, который знал, чем все закончится.

От автора:

* * *

Я очнулся в теле Петра Великого. Империя трещит по швам, но я проведу работу над ошибками. /work/625062

Большие скидки на другие тома.

Глава 12

Американец бросился на меня, ревя, как раненый бык.

Его лицо, залитое кровью, перекосилось от ярости, глаза покраснели от крови и злобы, но он все равно пер вперед, выставив нож.

Он хотел убить меня.

И потому вложил в этот бросок всю свою массу. Всю свою злость. Всю свою отчаянную, животную жажду выжить.

Я стоял и ждал. Время будто бы замедлило свой бег.

Он приближался. Пыль вздымалась под его ногами. Кровь заливала лицо. Мне показалось, что я заметил, как бьется жилка у него на шее. Он был уже не человеком. Он был зверем. Но зверь предсказуем. Зверь действует инстинктами. А инстинкты можно обмануть.

В последний момент я сделал шаг вбок и чуть присел. Нож прошел над плечом. Мэддокс пролетел мимо, не успев затормозить, и его собственная инерция потащила его дальше. Я перехватил его руку. Использовал его вес. Его силу. И бросил через бедро.

Он рухнул на спину. Даже земля будто бы вздрогнула.

Воздух вылетел из его легких с глухим хрипом. Нож выпал из его пальцев и отлетел в сторону.

Я не дал ему опомниться.

Опустился сверху и ударил. Лезвие вошло в грудь, туда, где сердце. Я ударил еще раз. И еще. Без ярости. Просто как учили. Не нужно было думать или вспоминать. И бросок, и удар тело воспроизвело само, рефлекторно.

Он замер. Его тело обмякло. Но он еще дышал.

Я поднялся на колено. Вытер нож о его штанину и встал. Убрал оружие в ножны.

И посмотрел на него.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза его все еще были открыты. Грудь вздымалась – редко и судорожно. На лице застыло выражение удивления. Он будто бы не мог поверить в то, что только что произошло.

Американец еще долго цеплялся за жизнь, но тело уже не слушалось его. Пальцы скребли по пыли. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать. Получались только хрипы и стоны.

Я отвернулся.

Громила лежал у стены. Он стонал, пытаясь подняться. Я подошел и опустился рядом, положил руку ему на плечо.

– Живой?

– А? – он мотнул головой. – А, товарищ прапорщик…

Он попытался встать. Я удержал его.

– Сиди. Не дергайся.

Его вдруг скрутило. Он отвернулся, и его вырвало прямо в пыль. Я придерживал его за плечо и ждал. Вероятно, Громила получил сотрясение.

Громила сплюнул, вытер рот рукавом и хрипло выругался.

– Сука… Простите, товарищ прапорщик. Лоханулся я, как школьник.

– Ничего, – сказал я. – Живой. Это главное.

Он поднял на меня мутные глаза.

– А этот? – он кивнул куда-то за мое плечо.

Я обернулся. Мэддокс лежал неподвижно. Его глаза застыли, открытые и пустые. На лице осталось все то же удивление. Он как будто бы так и не понял, что произошло. А может быть, понял, но было уже поздно.

– Готовый, – ответил я.

Громила помолчал. Потом сплюнул еще раз.

– Ну и хрен с ним.

Он попытался встать. Я помог ему подняться. Его шатало. Я закинул его руку себе на плечо.

– Идти можешь?

– Куда я денусь, – проворчал он.

К месту смерти американца и Хаджи мы вернулись минут через десять.

Я советовал Громиле остаться с лекарем, но он не захотел. Тогда я послал группу заняться телами Хаджи и американца. Сам остался проконтролировать, чтобы Абдул-Хаким нормально оказал Громиле первую помощь.

Потом мы с Громилой доковыляли до переулка, где нас уже ждали. Фокс стоял у стены, скрестив руки на груди. Горохов, который, видимо, пришел с передка, когда услышал выстрел, сидел на перевернутом ящике, вытянув раненую ногу.

Афганцы грузили тело Хаджи на самодельные носилки из двух жердей и одеяла.

Фокс, увидев нас, выпрямился.

– Их, вроде, двое ушло, – сказал он, кивнув на тело американца.

– Афганцы нашли тело второго, – пробурчал Горохов. – Они там передрались и чуть не поубивали друг друга. Этот дылда только и ушел.

Горохов подошел ко мне, прихрамывая. Оглядел, заметил кровь на рукаве.

– Ты ранен, прапор?

– Кровь не моя.

Он кивнул и посмотрел на тело Мэддокса.

– Здоровый был, – проговорил он. – Как ты его?

– Повезло, – ответил я скромно.

– Ну да, конечно, – Горохов хмыкнул. – Вечно тебе везет.

Я не ответил. Подошел к носилкам, где лежало тело Хаджи. Его лицо еще оставалось открытым. Седые волосы слиплись от крови. Я смотрел на него несколько секунд. Он выглядел спокойным. Казалось, просто спит. Казалось, он нашел покой.

Я глянул на Рашида. Промолчал.

Рашид кивнул, понимая все без слов. Носилки подняли и понесли прочь, вглубь кишлака. Я провожал их взглядом. Потом повернулся к Фоксу.

– Что с душманьем?

– Дима сказал, тихо, – ответил он. – Духи отошли к лесу. Стоун говорит, пока, вроде, лезть не собираются, – Фокс глянул куда-то над моим плечом. Хмыкнул. – Вон. Легок на помине.

Я обернулся. Стоун зашел в переулок и стал у дувала, чуть поодаль от остальных. Он не участвовал в общем разговоре, не подкалывал Громилу, как это делал Горохов. Не обсуждал бой. Просто стоял и смотрел на меня.

Я понял, что он ждет. Подошел к нему.

– Чего ты хотел?

Стоун не ответил сразу. Хмыкнул.

– Жаль, я не видел, как этот сукин сын отбрасывает коньки, – кивнул он на американца, чье тело уложили под стеной и накрыли плащ-палаткой.

– Нечего там было смотреть, – пожал я плечами. – Погиб, как погибают все. В крови и грязи.

Стоун вздохнул.

– Мэддокс был та еще сука. Хорошо, что он сдох. Плохо, что так много прожил.

– Так что ты хотел?

Стоун помедлил. Поджал губы и выпрямился, расцепив сложенные на груди руки.

– Надо поговорить. Но не здесь.

Мы отошли вглубь переулка, подальше от чужих ушей. Стоун прислонился спиной к дувалу. Лицо у него было мрачное. Обычная ленивая полуулыбка исчезла.

– Этот, – он кивнул в сторону, где осталось тело Мэддокса. – Был настоящей мразью. Гребаный расист и фашист. Только что колпак белый не носил. Но видишь, даже он прогнулся.

Я молчал. Он продолжил, тяжело вздохнув:

– Грейвз умеет ломать людей.

– Так ты звал меня, чтобы посокрушаться, какой этот Мэддокс сука? Или рассказать, что спецагент ЦРУ Грейвз еще хуже?

Стоун вздохнул. Достал сигарету, покрутил в пальцах, но закуривать не стал.

– По правде сказать, второе.

Я не выдал удивления, но все же вопросительно приподнял бровь.

– Его отец – большая шишка. Акционер Smith Wesson. Мать – из судейской семьи. Алан с детства знал, что станет конгрессменом. ЦРУ для него – ступенька. Трамплин. Поэтому его и сунули в «Зеркало».

Теперь все встало на свои места. Значит, Стоун хотел мне рассказать что-то о «Зеркале». И о связи этого нового спецагента с той операцией.

Что ж. Это было интересно.

– Я помню, что ты рассказывал, – заметил я. – Операция по вербовке спящих агентов.

– Да, – кивнул Стоун. – Когда-то «Зеркало» было большим проектом. Вербовали всех: военных, инженеров, врачей, даже мелких клерков. Брали на крючок через родственников. В общем, схема старая, как мир. Только с налетом секретности и огромными деньгами налогоплательщиков за спиной.

Он помолчал.

– Но проект все же закрыли. Или почти закрыли. Посчитали бесперспективным. Большинство агентов так и остались спать. Про них просто забыли. Но Грейвз, когда получил эту линию, решил, что это его шанс. Он поднял архивы. Начал активировать старые контакты. И преуспел.

– А ты немало о нем знаешь, – заметил я.

Стоун хмыкнул.

– Я не раз работал вместе с ним. И знаю, как он работает.

– Даже по линии «Зеркала»?

Стоун вздохнул. Поджал губы.

– Я знаю о трех случаях здесь, в Афганистане. Первый – офицер афганской армии. Он передавал Грейвзу графики передвижения советских колонн. Второй – гражданский инженер, работал на строительстве военного аэродрома. Заложил «жучки» в казармах и на складах. Третий – мелкий чиновник в Кабуле. У него был доступ к спискам личного состава.

Он замолчал. Потом сказал серьезно:

– Твоя история очень похожа на его методы. Помнишь? Мы это обсуждали на Катта-Дуване. Посуди сам: братьев разлучили еще на распределительном пункте. Потом один брат попал в плен к Махди. Ты пошел спасать его. Грейвз мог знать об этом. Возможно, ты тоже часть его плана. Спящий агент, который еще не знает, что он спящий агент.

– Но он догадывается, – сказал я ровно.

– Я знаю, – кивнул Стоун. – Но Грейвзу плевать. Ему нужен инструмент. А ты – идеальный инструмент. У тебя есть мотивация. Твой брат. Твоя решимость. Ты готов идти до конца. Грейвз это знает, скорее всего, и хочет использовать. Он будет давить на тебя через брата. Или через кого-то еще.

– Да и эти еще, – Стоун глянул туда, где лежал Мэддокс. – Не кажется тебе, что группа Мэддокса была маловата, чтобы вытащить Карима-Пашу? Да и нахрена посылать самого Мэддокса? Нет, они искали не Пашу. Скорее всего, они пришли за теми, кто постоянно на виду. Кто дерется, а не прячется.

– Значит, ты тоже решил, что они пришли за тобой, – нахмурился я.

– Догадался, значит? – Стоун хмыкнул. – Но мне кажется, они пришли за нами обоими. А может быть, хотели убить меня и захватить твоего брата. Или не его, а тебя. Черт их уже разберет.

Я не ответил сразу. Немного помедлил, задумавшись.

– Почему ты предупреждаешь меня? – спросил я наконец.

Стоун чуть заметно улыбнулся. Улыбка вышла какой-то кривой.

– Может, я хочу, чтобы ты спас свою задницу, – отшутился он. – Мою ты спасал уже не раз.

Он помолчал.

– Хоть и не от большой любви.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Где-то вдалеке прокричала птица. Ветер гнал пыль по переулку.

– Я, правда, не знаю, что ты будешь делать с этой информацией, – добавил он. – Но мне кажется, знать ты должен.

Я кивнул. Медленно, задумчиво.

– Спасибо, Уильям, – сказал я. – Кажется, я знаю, что с ней делать.

Я вошел в дом лекаря.

Внутри было сумрачно и прохладно, глиняные стены до сих пор хранили остатки ночной свежести.

Абдул-Хаким остался во дворе, хлопотать над Громилой. Харрис, стороживший Каримова, сидел на корточках у входа в дальнюю комнату. Увидев меня, он молча поднялся.

– Иди, – сказал я ему. – Отдохни пока.

Он понял не сразу, но догадался, когда я указал на дверь. Кивнув, вышел. Я отодвинул пыльную занавеску и вошел.

Каримов сидел у стены на табурете. Руки ему связали, но он все равно выглядел так, будто принимал гостя. Спина прямая, подбородок приподнят. На губах – легкая, едва заметная усмешка.

Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, который провел несколько часов в плену, слушая, как снаружи гремят выстрелы и рвутся гранаты.

Я сел напротив. Скрестил ноги. Положил автомат рядом, на циновку. Достал флягу с оманом, отвинтил крышку, сделал глоток. Горькая жидкость обожгла горло. Я убрал флягу и посмотрел на Каримова.

– Я слышал выстрелы, – проговорил он. Голос у него был мягкий, с легкой хрипотцой. – И тишину после. Кажется, вы справились.

– Справились, – ответил я. – Твой начальник прислал к нам занятных гостей.

Каримов хмыкнул.

– Да? И что с ними?

– Все погибли.

– И американец? – нахмурился он.

– И он тоже.

Каримов чуть приподнял бровь. Ни удивления, ни радости. Просто принял к сведению.

– Я знал его, – сказал он. – Мэддокс. Недисциплинированное животное.

– Да. Я заметил.

– Недисциплинированное, но эффективное, – сказал Каримов. – С ним, наверное, сложно было справиться. Как он умер?

Я не ответил. Вместо этого изучающе смотрел на него. На его аккуратные усы. На офицерскую выправку, которую не смогли скрыть ни грязный китель, ни веревки на запястьях. На его темные, цепкие глаза, которые изучали меня так же внимательно, как я изучал его.

– Я хочу поговорить, – сказал я. – И, надеюсь, ты ответишь на мои вопросы без лишней болтовни.

Он улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти дружелюбной.

– Ты прямой человек, Саша. Это редкое качество. Большинство людей ходят вокруг да около. Ты – нет. Мне это нравится.

– Я пришел не за тем, чтобы ты меня нахваливал, – сказал я.

– Знаю, – он вздохнул. – Ты пришел за правдой.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями. Потом заговорил. Голос его стал тише, но не потерял той странной, обволакивающей мягкости, которая была в нем с самого начала.

– Моя жена заболела, когда я еще служил в Союзе, – начал он. – Рак. Врачи сказали, что шансов мало. Нужна была операция. Сложная. В Союзе ее делали, но гарантий не давали. А в Штатах был специалист. Лучший в мире. Но попасть к нему было невозможно.

Он замолчал. Я ждал.

– И тогда на меня вышли люди из ЦРУ, – продолжил он. – Они предложили помощь. Лечение в обмен на сотрудничество. Я согласился.

– Я пришел не расспрашивать тебя о твоих мотивах предательства, Карим-Паша.

Он помрачнел.

– Ты хочешь правду о «Зеркале»? Ведь так? Если да, придется меня выслушать.

Я промолчал, давая понять, чтобы он продолжал.

Каримов вздохнул. Помолчал еще немного.

– Я понимал, что значит эта их помощь, – продолжил он наконец. – Я офицер. Я давал присягу. Но когда речь идет о жизни близкого человека… присяга отходит на второй план. Ты должен это понимать.

Я ничего не сказал. Он истолковал мое молчание по-своему и продолжил:

– Операцию сделали. Жена выжила. ЦРУ не солгали. Но цена оказалась выше, чем я думал. Они потребовали, чтобы я инсценировал свою гибель и перешел на сторону моджахедов. Чтобы я убивал своих. Взрывал колонны. Нападал на посты. Тогда я и стал Каримом-Пашой.

– Это далось тебе не так уж и сложно, как я посмотрю, – поморщился я.

– Не буду юлить. Ты прав, – он почти добродушно вздохнул. – Не так уж.

– А жена и дочь?

– В США, – сказал он просто. – Как заложники. Если я выйду из игры, им конец.

Он говорил об этом спокойно. Но я видел, как дрогнули его пальцы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Он быстро сжал их в кулак.

– Зачем ты уничтожил кишлак Надира? – спросил я.

– Кого? – он наморщил лоб. – Клянусь тебе, не слышал этого имени.

– Отшельника, который торговал иногда с твоими людьми. Он держал волкособов.

– А-а-а-а, – вспомнил он, но повременил говорить дальше.

Вместо этого посмотрел на меня. Взгляд его стал оценивающим.

– Там скрывался человек, который знал мое настоящее имя. Дезертир. Из зеленых. Еще до войны нам приходилось сотрудничать. Если бы он рассказал советскому командованию, что подполковник Каримов жив и воюет на стороне врага, меня бы начали искать. Я не мог этого допустить.

– И поэтому ты вырезал целое племя? – мой голос прозвучал спокойно, но в нем звучал холодок.

– Я не горжусь этим, – ответил он тихо. – Но у меня не было выбора. Или они, или моя семья.

Я промолчал. Подумал о Надире. О том, как он годами искал виновных. О том, как отказался от мести в конце. О том, как умер, защищая этот самый кишлак. Интересно, что бы он сказал сейчас, сидя здесь, если бы слышал, с какой простотой этот человек говорит об уничтожении его дома. Может быть, Надир не сказал бы ничего. Может быть, просто выстрелил бы ему в голову.

Это можно было понять.

Каримов будто прочитал мои мысли.

– Ты знал этого Надира, – сказал он. – Мои люди видели вас вместе.

– Знал.

– Я слышал, отшельник был хорошим офицером. Когда-то.

– Он был хорошим человеком, – поправил я Каримова. – И оставался им до самого конца.

Каримов кивнул. Ничего не сказал.

Я прервал молчание.

– Расскажи мне о «Зеркале». О том, что Грейвз делал здесь.

Он оживился. Легкая тень интереса пробежала по его лицу.

– Я понимаю, почему тебя это волнует, – проговорил он. – Но, признаться, несколько удивлен, что ты знаешь о нем. Неужели Стоун рассказал?

– Говори.

Он пожал плечами, насколько позволяли веревки.

– «Зеркало» – это сеть спящих агентов. Их вербовали по всему Союзу. Военные, инженеры, врачи, чиновники. Мелкие сошки и крупные фигуры. Схема простая: найти уязвимость, надавить, предложить помощь. Взамен – маленькая услуга. Потом еще одна. И еще. Человек не замечает, как становится их инструментом. А иногда – даже не понимает, что стал им.

– И ты был одним из них, – догадался я.

– Да, – подтвердил он. – Еще до войны. Когда жена заболела, меня внесли в их списки. А когда понадобилось – активировали.

– А Грейвз?

– Грейвз стал куратором «Зеркала» три года назад. Проект считался заброшенным. Никто в Лэнгли не верил, что из этого выйдет толк. Но Грейвз был амбициозен. Он поднял архивы, восстановил связи, активировал старые контакты. Он преуспел там, где другие даже не пытались. У него талант. Дьявольский талант.

Я слушал. Каримов продолжал:

– Здесь, в Афганистане, у него было несколько агентов. И…

– Я знаю, – продолжил я. – Переходи к сути.

Каримов раздраженно нахмурился.