Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Мы почти разом направились к дувалам. Засели за укрытиями.

Я посмотрел на опушку леса. Солнце висело прямо над головой, тени от домов почти исчезли, и воздух был густым и горячим, как в печи. Он дрожал над дорогой, пересекающей пустынные, холмистые окрестности кишлака.

На дороге показались машины. Это были две советские «Шишиги» и пикап. Они шли медленно, осторожно, будто хищники, которые еще не решили, стоит ли бросаться на добычу.

Я видел, как они остановились на дороге, за несколько десятков метров до опушки леса. Видел, как из кузовов начали выпрыгивать люди. Это была пехота. Я насчитал около трех десятков, прежде чем они начали рассредотачиваться и уходить за стволы.

– Ого, – проговорил Громила, поправляя сошки пулемета. – Ни хрена себе у них подкрепление.

– Прикатили, блин, – бросил Горохов. Он засел справа от меня, держа автомат наготове, и тоже смотрел на лес. Лицо у него было мрачным и сосредоточенным.

Я продолжал наблюдать.

Пехота не спешила. Душманы уходили за деревья, не суетясь и не сильно спеша, занимали позиции. Двигались они на удивление сноровисто, экономно, без лишней беготни. Опытные. Не первый раз в бою.

Но меня настораживало другое. Конников среди них не было. Я вглядывался в тень под кронами, пытаясь разглядеть лошадей или хотя бы признаки того, что кавалерия прячется где-то в глубине леса. Ничего. Только пехота и машины.

– Конников нет, – сказал я негромко.

– Чего? – Горохов обернулся.

– Нет конных.

Он тоже прищурился, всмотрелся в опушку. Помолчал.

– Может, спешились? Будут на своих двоих атаковать?

– Может, – ответил я. – А может, готовят фланговый удар.

Громила уложил пулемет поудобнее и глянул на меня:

– Товарищ прапорщик, мож, шмальнуть по машинам? Пока они там копаются? Сколько здесь?

– Метров двести, – тут же оценил Фокс.

Горохов кивнул:

– Дистанция позволяет. Хай местные бахнут. Нервишки им пощекочат.

– Нет, – сказал я. – Патронов и так немного. Ждем.

Горохов нахмурился, но ничего не ответил. Только сплюнул в пыль и перехватил автомат поудобнее.

Громила вздохнул и пробормотал что-то про «экономию патронов» и «лучшую оборону». Я не вслушивался. Я продолжал смотреть на лес.

Тишина затягивалась. Она висела над кишлаком, густая и вязкая, как патока. Даже птицы замолкли, будто почувствовали, что здесь вот-вот начнется бой. Солнце пекло спину. Я чувствовал, как пот стекает по вискам и капает за воротник. Рубашка прилипла к телу.

Саша стоял у соседнего дувала. Он был напряжен, явно нервничал. Я поймал его взгляд и коротко качнул головой – жди, мол. Он никак мне не ответил. Просто снова обратил свой свинцово-тяжелый взгляд к лесу.

– Окапываются, – сказал Фокс негромко. – Но не наступают. Чего они ждут?

– Не знаю, – ответил я. – Действуем согласно первоначальному плану. Если что, будем думать на ходу. Уловили?

– Так точно, – кивнул Фокс.

– Так точно, командир, – выдохнул Громила.

Горохов промолчал.

Надир со своими волками ушел проверять тылы. Кара-Тар и Ак-Тар бесшумно скользили между саклями, вынюхивали, высматривали возможного врага. Пока тихо. А это значит – с фланга еще не заходят. Может, духи и ждут, пока группы, призванные охватить нас с боков, займут свои позиции.

Фланги мы прикрыли чем смогли. Но если завертится, придется перебрасывать бойцов на левую или правую сторону. Благо, сделать это можно быстро, а если в пределах поселения завертится бой, у нас будет преимущество – кишлак маленький, и мы уже неплохо его изучили. А вот враг тут может и потеряться. Особенно под вражеским огнем.

Ковалёв и остальные саперы лежали, стояли и сидели за дувалом справа от меня. Целились в бойницы. Ковалёв нервничал – я видел, как он то и дело поправлял ремень автомата и вытирал ладони о штаны. Седых сидел рядом, спокойный и молчаливый, как всегда. Рябов, самый пугливый из всей группы, глядел на лес расширенными глазами и шептал что-то себе под нос.

Афганцы Джаведа и Фарука рассредоточились вдоль дувалов. Они тоже ждали. Я видел, как Фарук сжимал свою старую винтовку, как Рашид поправлял кушак, за которым торчал длинный кинжал.

Ну что ж. Похоже, сегодня мы и проверим, какие из них воины.

Время тянулось медленно. Солнце ползло по небу, и казалось, что весь мир замер в ожидании. Только тени мало-помалу нарастали.

И вдруг я услышал топот.

Сначала – далекий, едва различимый. Потом – ближе. Он нарастал, как гром, как горный обвал. Я обернулся влево. Из леса вылетали всадники. Полтора десятка, не меньше. Они шли галопом, пригибаясь к гривам, и разворачивались широкой дугой, заходя во фланг нашим позициям у русла и пустыря. Пыль под копытами поднималась стеной. Солнце блестело на стволах автоматов.

Кто-то из афганцев закричал.

– Громила! – рявкнул я. – Левый фланг! Огонь по готовности!

Он кивнул, поднялся и быстро рванул на заготовленную на такой случай стрелковую позицию. Я слышал, как Фокс выдохнул сквозь зубы. Слышал, как Горохов передернул затвор. Слышал, как какой-то афганец, оказавшийся рядом, тихо молился вслух.

Всадники приближались. Земля дрожала под копытами.

Началось.

* * *

Лес. До боя за Дараи-Шифо семь минут

Мэддокс стоял у пикапа и смотрел на карту. Он видел эти пометки и раньше – рука Каримова была ему знакома, – но сейчас они казались чужими.

Словно карта уже принадлежала другому человеку. Грейвз стоял напротив и говорил. Его голос звучал спокойно и деловито, как у лектора, объясняющего схему на семинаре.

Мэддокс слушал, не перебивая.

Он смотрел на Грейвза и думал о том, что, наверное, этот человек никогда не лежал под огнем. Никогда не вжимался в землю, когда пули крошат камни над головой. Никогда не чувствовал, как кровь товарища пропитывает рукав и становится липкой на пальцах.

Грейвз носил дорогие часы и чистую одежду. Его ботинки были начищены, хотя Мэддоксу казалось, что вокруг на многие мили была лишь пыль.

Думал, что Грейвз сидел в Лэнгли, пока такие, как Мэддокс, делали грязную работу. Но теперь этот человек стоял здесь и указывал, как им воевать. И что делать.

Мэддокс ничего этого не сказал. Он просто стоял и слушал. Его лицо оставалось неподвижным.

– Я не хочу увязать в затяжных уличных боях, – говорил Грейвз, постукивая пальцем по карте. – Кишлак – это лабиринт. Каждая сакля может стать огневой точкой. Если мы втянемся, потери будут большими. Вместо этого мы обезглавим их.

– Задача была… – проворчал Стоун, но Грейвз его перебил.

– Я помню задачу, майор. По возможности, Селихова – захватить. Если не выйдет – уничтожить. А Стоуна пристрелить в любом случае.

Он поднял глаза на Мэддокса. За стеклами очков они казались рыбьими – холодными и пустыми.

– Ты возьмешь лучших людей Хехада. Зайдешь с фланга, пока основные силы отвлекают их с фронта. Твоя цель – только Селихов и Стоун. Остальное не имеет значения.

Мэддокс кивнул. Он понимал тактику. Более того, она была разумной. Но слушать ее от этого человека было все равно что получать урок бокса от профессора математики.

Грейвз обернулся и подозвал группу.

Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени.

Их было пятеро. Мэддокс оглядел каждого.

Первый – высокий, жилистый, с длинным шрамом через все предплечье, оставленным, судя по виду, осколком или ножом. Шрам был старым и белым, как выцветшая ткань. В руках он держал автомат с самодельным глушителем – кустарная работа, но добротная.

Второй – пониже, коренастый, с британской винтовкой «Ли-Энфилд» за спиной. На прикладе были вырезаны зарубки. Много зарубок.

Третий носил разгрузку, сшитую из советского брезента, и двигался с ленивой грацией человека, который привык ждать. У четвертого был пулемет Калашникова с укороченным стволом и запасной короб на поясе.

Пятый, самый старший, с седой щетиной и выцветшими глазами, стоял чуть позади и смотрел на Мэддокса оценивающим взглядом.

Все они были немолоды. От тридцати, до пятидесяти лет. У всех – спокойные, пустые лица людей, которые видели смерть так часто, что перестали ее замечать. Мэддокс знал этот тип. Это были волки. Кровожадные и готовые резать глотки.

И все равно Мэддокс смотрел на них сверху вниз. Они были афганцами. Унтерменшами. Расходным материалом. Он не доверял им, как не доверял никому после Тишака. Но сейчас они были нужны. И он смирился с этим.

Грейвз закончил инструктаж и повернулся к Мэддоксу.

– Ну и как они тебе? – хмыкнул Грейвз. – Я слышал, этих тренировали в Пакистане наши люди.

– Сойдет, – буркнул Мэддокс.

Грейвз тут же потемнел лицом. Холодно глянул на Мэддокса.

– Выдвигайся, – суховато бросил он. – Как только начнется атака с фронта, у тебя будет окно. Используй его как полагается. И не наделай больше в штаны.

* * *

Всадники вылетели из леса, как выпущенные из целой батареи пращей камни.

Я видел, как они разворачивались широкой дугой, заходя слева, туда, где позиции у старого русла прикрывал Фарук со своими людьми. Пыль под копытами поднималась стеной, и сквозь нее поблескивали стволы автоматов.

– Оружие к бою! – приказал я.

Потом обернулся к Стоуну, сидевшему от меня через Горохова. Он держал автомат наготове и ждал.

– Сейчас прикажешь афганцам с фронта огня не открывать! Понял?

– Да, – подтвердил он жестко.

– Пулемет! – крикнул я тогда. – Левый фланг! Огонь!

Громила открыл огонь из-за дальнего дувала. Очередь вышла длинной, захлебывающейся. Первый всадник дернулся в седле и стал заваливаться на бок. Лошадь под ним споткнулась, протащила его несколько метров по земле и рухнула сама, подняв облако пыли.

Несколько афганцев, видя, что Громила открыл огонь, тоже приготовились стрелять, но Стоун быстро успокоил их, выкрикивая приказания.

Громила продолжал поливать врага огнем, и еще один душман вылетел из седла, взмахнув руками, как неуклюжая птица.

А потом Фарук и его афганцы поддержали Громилу огнем из винтовок.

Отсюда я их не видел. Стрелковая группа была предоставлена сама себе, но позиции у русла были очень уж хорошие.

Мда… Гораздо проще, конечно, было накрыть противника огнем нескольких отделений, чьи сектора пересекаются. Но я не хотел истратить весь БК раньше времени. Приходилось действовать осторожно.

А тем временем, гавкающие, сухие винтовочные выстрелы афганцев вторили резкой трескотне пулеметного огня.

Громила, наверное, весь рожок решил разрядить в несколько очередей.

Уцелевшие всадники разворачивали коней и уходили обратно в лес. Последний, пригнувшись к гриве, получил пулю от кого-то из афганцев и сполз с седла уже под деревьями.

Наступила тишина. Наступила так же внезапно, как и завязавшийся стрелковый бой.

Ковалёв вскинул автомат над головой и заорал:

– Ну че⁈ Съели, суки!

Громила уже поднимался, меняя позицию. Седых, молчаливый и спокойный, только вытер лоб рукавом. Афганцы переглядывались, на их лицах появлялось мрачное удовлетворение. Первый натиск отбили.

Я не радовался. Я смотрел на лес.

– Прощупывают, – пробормотал Фокс, – хотят глянуть, где у нас огневые позиции.

– Я знаю, – тихо проговорил я и кивнул вперед. – Смотри.

Пехота духов, рассредоточенная по опушке, не двинулась с места. Они сидели за деревьями и кустами, за складками местности и поваленными стволами деревьев. И ждали.

Конница отошла, но не была разбита. Они потеряли человек пять, не больше. Для них это была разведка боем. Проба на прочность.

– Скоро, видать, пойдут, – проговорил Горохов.

– Им будет хуже, – напряженно добавил Стоун. – Им не меньше двухсот метров миновать, пока не подойдут хотя бы на бросок гранаты.

– Может решат штурмовать на машинах, – пробурчал Горохов.

– Не уверен, – Фокс качнул головой. – Побоятся. Прилетит шальная пуля в водителя, весь строй им поломает. Цепью пойдут.

– Ну хоть минометов у них нет, – Горохов ладонью стер пот с щетины на лице. – Иначе бы нам…

Слева, со стороны рынка, грохнул взрыв. Глухой, короткий.

– С-сука… – пригнул голову Горохов машинально.

– Накаркал! – стиснул зубы Фокс, опуская голову ниже бойницы, – мля…

Я обернулся.

Это был не миномет. Скорее всего граната, заложенная в растяжку.

Над крышами дальних саклей поднимался сизый дым и пыль. Секунду спустя ударили выстрелы – автоматные очереди и сухие хлопки винтовок. Там шел бой. Кто-то прорвался через проход к рынку. Кто-то обошел нас с правого фланга.

– Что там? – крикнул Горохов.

Я не успел ответить.

– Идут! – крикнул Стоун. – Гляньте, идут!

Я глянул вперед.

На опушке леса пехота поднялась и пошла вперед стрелковой цепью. Без криков, без суеты. Они двигались на полусогнутых, пригибая головы, но шли размеренно, как на учениях.

На нас пошла вторая волна.

Среди афганцев прокатился ропот. Тот мужчина, что молился минуту назад, смотрел теперь то на лес, то на меня. Его лицо побелело. Другой, Рашид, сжимал винтовку и что-то быстро говорил на дари, обращаясь к своим. Ковалёв перестал улыбаться.

– Саша… Какой приказ? Огонь? – тихо прошептал Фокс. Его голос стал стальным и холодным.

– Щас же подойдут. Жать начнут, – пробормотал Горохов, которому явно не терпелось нажать на спуск.

Я думал. Думал быстро, словно холодный механизм, призванный производить вычисления.

А потом набрал воздух в легкие и выкрикнул. Громко, чтобы слышали все:

– Внимание! Слушай мою команду!

* * *

Где-то на опушке

Хаджи вышел из леса и остановился. Он стоял на небольшой возвышенности, там, где старая козья тропа выползала из кустарника и обрывалась у края оврага. Отсюда весь кишлак был как на ладони. Он видел дувалы, видел крыши саклей, видел сгоревшую чайхану, черневшую пустыми глазницами окон. Он видел людей. И он видел бой.

Винтовка лежала на плече. Рука сжимала ремень так, что побелели костяшки. Одежда его была в крови и грязи. Чужой крови. Крови Вахида.

Лицо Хаджи было серым. Оно ничего не выражало. Только глаза, покрасневшие и сухие, смотрели вперед с каким-то тупым, застывшим вниманием.

Он пришел убить Селихова.

Эта мысль вела его через лес. Она была простой и единственной, и он держался за нее, как держится утопающий за обломок доски.

Он знал, что умрет. Знал, что его застрелят, едва он поднимет винтовку на русского прапорщика. И он хотел этого. Хотел умереть с оружием в руках. Хотел умереть так, чтобы Аллах, всемилостивый и всезнающий, увидел его и, может быть, простил.

Но то, что он увидел сейчас, остановило его лучше любого громкого окрика.

У кишлака шел бой.

Хаджи видел, как конница заходит с левого фланга, как пулеметная очередь срезает переднего всадника, как лошадь падает, вздымая пыль.

Слышал, как невидимые для него стрелки встречают седоков винтовочными выстрелами. И чувствовал, как Селихов и остальные защитники Дараи-Шифо ждут своего часа, чтобы вступить в бой.

Сейчас пуштуны и шурави стояли плечом к плечу и отбивали атаку. Ту самую атаку, от которой Хаджи пытался уберечь свой дом. Ту самую зачистку, которую он надеялся предотвратить ценой предательства.

Она началась. Несмотря ни на что.

Хаджи смотрел на это и чувствовал, как внутри у него что-то ломается. Окончательно.

Он перевел взгляд на винтовку. На старую, потертую винтовку Вахида. Он хотел умереть. Хотел напасть на Дагдара и погибнуть в бою. Но теперь, глядя на кишлак, он понял: смерть сама идет к ним. Она уже здесь.

И у него все еще есть хоть какой-то выбор.

Глава 8

Горохов посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Уверен? – спросил он. Голос его прозвучал глухо, с такой интонацией, будто он уже смирился с моим решением, но еще до конца не понял, окончательно ли я его принял.

– Да, – ответил я.

Он выдохнул. Шумно, с каким-то облегчением, будто скинул со спины тяжелый груз. Потом кивнул и перевел взгляд на Стоуна. Тот уже стоял наготове, пригнувшись за дувалом, и ждал. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

– Давай, – бросил я ему.

Стоун набрал воздух в легкие и закричал. Его голос разнесся над дувалами, резкий и отрывистый. Он выкрикивал приказы на дари, и я не понимал слов, но видел, как афганцы зашевелились. Фарук подобрался, перехватил винтовку. Рашид что-то быстро ответил Стоуну и побежал вдоль позиций, передавая команду. Джавед, стоявший у крайнего дувала, коротко кивнул и скрылся за укрытием.

Я отвернулся. Фокс уже ждал меня. Автомат он держал на изготовку, лицо у него было спокойное и холодное.

Рядом с ним стоял Саша. Бледный, напряженный и какой-то злой. Он смотрел на меня и ждал. Еще двое афганцев – Рашид и молчаливый мужчина с обожженным лицом, которого я видел среди людей Фарука, – присоединились к нам.

Это и была моя группа, задачей которой станет отразить фланговую атаку душманов, пока остальные станут принимать основную волну в лоб.

– За мной, – скомандовал я.

Мы побежали через переулок.

Пыль клубилась под ногами, горячий воздух лез в нос, ветер нес запах пороховой гари со стороны рынка.

Где-то позади Громила открыл огонь из пулемета, и его очередь заглушила все остальные звуки. Мы бежали, пригибаясь, огибая сакли и перепрыгивая через кучи мусора и влажные арыки. Узкие улочки кишлака петляли, как змеи, и каждый поворот мог скрывать врага.

Небольшая базарная площадь открылась перед нами внезапно. Точнее, то, что от нее осталось. Разбитые голые прилавки, перевернутые пустые телеги. И выстрелы. Много выстрелов.

Надир сидел за перевернутой телегой, которую превратили в баррикаду, наполнив кузов мешками с песком, и вел огонь короткими очередями. Рядом с ним – трое афганцев. Один лежал за грудой мешков и зажимал плечо. Кровь пропитала его рубаху и капала на землю. Двое других стреляли, меняя позиции.

Я упал рядом с Надиром. Приклад автомата уперся в плечо.

– Как обстановка? – спросил я, перекрикивая стрельбу.

– Странно, – стиснул зубы отшельник.

– Конкретнее, – приказал я.

– Не давят, – ответил Надир. Он даже не обернулся. Его глаза сканировали развалины на той стороне. – Отходят и снова бьют. Как волки. Кружат.

Он сделал короткую очередь из автомата, который раздобыл неведомо где, и сменил магазин. Движения были скупыми и точными.

– Пытаются обойти справа, – продолжил он, – я послал туда Саида с тремя людьми.

– Где они сейчас?

Надир помолчал. Потом глянул на меня. В его темных, ореховых глазах стоял холод.

– Уничтожены. Все. На той стороне дороги. Мы думали взять прорвавшихся в кишлак душманов в клещи, но они быстро уничтожили вторую группу.

– Много их? – спросил я.

– Не знаю, – покачал Надир головой. – Не смог посчитать. Но знаю, что группа маленькая. И бойцы там очень опытные.

Я принял это. Принял как есть. Мысленно отметил: враг умеет работать быстро и чисто. Саид и его люди не успели даже отступить.

Фокс занял позицию у разбитого прилавка, который тоже усилили мешками и сделали частью большой баррикады. Саша – залег за кучей битого кирпича. Рашид и обожженный афганец рассредоточились по флангам. Я вгляделся в развалины на той стороне.

Стрельба продолжалась. Духи били короткими очередями и тут же меняли позиции. Я заметил одного – он мелькнул в проломе стены и исчез. Второй – на крыше, но Фокс уже засек его и дал одиночный. Дух скатился вниз.

И все же что-то было не так. Я чувствовал это нутром. Они отходили. Постоянно отходили. Будто тянули время. Будто ждали.

– Странно все это, – проговорил я вслух. – Кружат так, будто у них нет четкой цели. Четкого приказа.

Надир не ответил. Он тоже это заметил. Мы оба смотрели, как духи перебегают от укрытия к укрытию, не пытаясь сблизиться с нами. Они не атаковали, просто время от времени отстреливались, будто бы стараясь отвлечь нас огнем. Заставляли нас тратить патроны и не давали поднять головы.

– Фокс, – приказал я, – смени позицию. Попробуй зайти где повыше.

Он кивнул и исчез за грудой мешков. Я продолжал наблюдать.

И тогда это случилось.

Из переулка между саклями, на той стороне вылетела реактивная граната.

Я узнал этот звук. Характерный шипящий свист реактивного снаряда. Она ударила в стену сакли где-то позади нас.

Взрыв.

Камни брызнули во все стороны. Дым и пыль заволокли площадь.

Меня прижало к земле. В ушах зазвенело. Я чувствовал, как крошка сыплется на спину, на голову, за воротник. Прошло несколько секунд, прежде чем я снова начал слышать.

– Саша! – крикнул я.

– Цел! – донесся его голос сквозь звон.

– Фокс!

– Здесь!

Надир уже поднялся. Принялся проверять, жив ли афганец, что лежал рядом с ним. Тот стонал, но был жив. Остальные – Рашид и обожженный – тоже поднялись. Отряхивались, кашляли от пыли.

Я выглянул из-за телеги. На той стороне было тихо. Духи прекратили огонь. Они снова отступили. Использовали гранатомет и ушли.

Я перезарядил автомат. Руки действовали сами. В голове крутилась одна мысль: они не пытаются нас уничтожить. Они делают что-то другое. Что-то, чего я пока не понимал.

Дым медленно рассеивался. Солнце снова заливало площадь. Где-то у дувалов трещал стрелковый бой. Я смотрел на развалины и ждал. Ждал, что будет дальше.

* * *

Шир-хан сидел на камне у ручья и смотрел на воду.

Вода была холодной и чистой, она бежала по камням, журчала, и этот звук был единственным, что перекрывало далекий шум боя. Его люди расположились вокруг, в тени деревьев. Они ждали. Ждали приказа, который всё не поступал.

Грейвз бросил их в резерв. Шир-хан понимал, что это значит. Ему не доверяют. Его держат в стороне, словно старого пса, который уже не может взять след. И когда бой закончится, его отряд останется ни с чем. Ни денег, ни добычи, ни славы. Только унижение.

Он потер руки.

Узловатые пальцы, покрытые шрамами, двигались медленно и неспешно.

Он думал о Карим-Паше. О том, как тот вытащил его из-под обстрела несколько лет назад. Как они вместе воевали еще в начале войны. О том, как этот офицер шурави отказался от своих безбожных идеалов и принял сторону своих предков.

О том, как Каримов доверял ему то, чего не доверял больше никому. И вот теперь он сидит здесь, у ручья, пока его командир в плену у шурави. Пока американец, чистенький и холеный, распоряжается его людьми как своими.

Дауд подошел и сел рядом. Он был молод и горяч. Его глаза блестели от возбуждения, но он молчал и ждал. Он знал: Шир-хан заговорит, когда будет готов.

– Мы так и будем сидеть? – спросил Дауд наконец.

Шир-хан не ответил сразу. Он поднял камень, повертел в пальцах и бросил в ручей. Камень ушел под воду с тихим всплеском.

– Грейвз списал Карим-Пашу, – проговорил Шир-хан тихо. Голос его звучал как далекий гром. – Ты это знаешь.

– Знаю.

– Если мы будем ждать, он умрет. Шурави убьют его. Или люди Грейвза доберутся до него раньше. Какая разница.

Дауд нахмурился. Он не понимал, к чему ведет Шир-хан. Или понимал, но боялся в это поверить.

– Ты хочешь уйти? – решился спросить Дауд. – Да? О… Аллах-Аллах, я вижу это по твоим глазам.

– Мы не просто уйдем, – сказал Шир-хан и поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Дауда тяжело и мрачно. – Мы пойдем в кишлак. И спасем его.

Дауд замер. Его лицо вытянулось.

– Как? Там бой. А если нас заметят люди Хехада? Нас же прикончат за такое. Мы в меньшинстве.

Подошел еще один командир. Его звали Массуд. Был он постарше Дауда, с седой щетиной на подбородке и выцветшим шрамом над левой бровью. Он слышал последние слова Шир-хана и теперь смотрел на него с тем же недоумением, что и молодой.

– Кто нам заплатит? – спросил он спокойно. – Если мы предадим американца и не сумеем спасти Пашу. Что тогда?

Шир-хан встал. Он был выше обоих. Шире. Тяжелее. Его борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица, а руки, сложенные на груди, были толстыми, словно две ветви старого дуба.

– Мы спасем его, – проговорил он. Голос его окреп. – И тогда он заплатит. Карим-Паша никогда не бросает тех, кто верен ему. Он помнит добро. А если не спасем…

Он сделал паузу. Посмотрел сначала на Дауда, потом на старшего.

– Грейвз использует нас и выбросит. Мы для него – пыль под ногами. Он даже не запомнит наших имен.

Массуд молчал. Он думал. Дауд переводил взгляд с Шир-хана на Массуда. Вокруг собирались остальные. Люди Шир-хана, услышав его голос, подходили ближе. Они вставали из тени, оставляли оружие у деревьев и приближались, чтобы услышать каждое слово.

– Я был с Карим-Пашой, когда мы начинали, – продолжал Шир-хан. Он говорил уже громче. – Я был с ним, когда у нас не было ничего. Когда мы спали на голой земле и ели то, что могли найти. Он никогда не предавал меня. Никогда. И я не предам его сейчас.

Он обвел взглядом своих людей. Всего лишь полтора десятка. И Шир-хан знал – большая часть из них – проверенные, верные. Они пошли за ним не ради денег Грейвза, а потому что верили.

– Кто со мной?

Дауд шагнул вперед первым. Его глаза горели.

– Я с тобой.

Массуд помедлил. Потом кивнул. Поднял автомат и встал рядом.

Остальные зашевелились. Один за другим они поднимались, брали оружие и становились в круг. Никто не остался в стороне. Шир-хан смотрел на них и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое. Гордость. А может быть, надежда.

– Хорошо, – сказал он. Голос его стал тише, но в нем появилась сталь. – Выдвигаемся скрытно. Обходим позиции с востока, через старое русло. В бой не вступаем. Войдем в кишлак и выясним, где держат Карима-Пашу. А потом заберем его и уйдем из этого проклятого места.

Он взял свой автомат. Старый, потертый, с выцветшим ложем. Проверил магазин. Запасной сунул за кушак.

– Если нас заметят, огонь открывать только в крайнем случае. Мы должны дойти тихо. Готовьтесь. У вас пять минут.

Моджахеды принялись тихо расходиться. Никто не хотел привлекать к себе лишнее внимание любопытных глаз. Тем более таких, которые служат, например, Хехаду.

Шир-хан постоял еще мгновение, глядя на ручей. Вода все так же бежала по камням, журчала, и звук этот теперь казался ему прощальным. Он развернулся и пошел к машинам.

Нужно было подготовиться.

* * *

Стоун услышал взрыв.

Глухой, тяжелый, он докатился со стороны базара и на мгновение перекрыл даже треск пулемета.

Стоун узнал этот звук. Ручной гранатомет. Он нахмурился и глянул в ту сторону, но не двинулся с места. Увидел облако пыли, взметнувшееся над плоскими крышами афганских домов.

Он не испугался. Не испугался, потому что Селихов вел там своих людей. И уж кто, как ни он, сможет выкрутиться даже из такой задницы.

– Чего там? – крикнул Громила, не оборачиваясь. Он прекратил огонь лишь на мгновение, а до этого сидел с пулеметом, вдавив приклад в плечо, и поливал короткими очередями наступающую пехоту.

– Не наше дело, – бросил Стоун. – Держим фронт.

«Мда, как интересно поворачивается жизнь», – подумал Стоун.

Раньше он бы подумал, какого черта он вообще здесь, в этом забытом богом кишлаке, среди чужих людей, под командой русского прапорщика. Но это было раньше. Теперь он стоял у дувала, сжимал автомат и чувствовал себя частью чего-то, чего не ожидал почувствовать больше никогда. Частью общей судьбы. Или общей беды. Какая разница.

Стоун поймал себя на мысли, что от осознания этого простого факта… странно.

Бой шел уже не первый десяток минут.

Душманы подходили, откатывались, снова подходили.

Их было много. Слишком много для горстки пограничников и местных ополченцев. Стоун видел, как афганцы Фарука и Джаведа отбиваются, напрягая все силы.

Старик Абдуллахад, вооруженный настоящим музейным экспонатом, методично перезаряжал свой мушкет и стрелял, приговаривая что-то на дари. Фарук, в которого, казалось, невозможно попасть, сменил уже третью позицию. Рашид бегал от одного стрелка к другому, подтаскивал патроны, перевязывал раненых.

Но огня не хватало. Стоун видел это. Плотность огня падала с каждой минутой. То тут, то там душманы находили бреши и просачивались ближе.

Одного врага снял Громила, длинной очередью разрезав его почти пополам. Второго застрелил Ковалёв, когда тот замешкался с выбором очередного укрытия. Но сколько еще прорвется?

Душманы продвигались метр за метром. Пусть теперь они подходили медленнее, чем в начале, но все равно умело прикрывали друг друга в бою. И умудрились быстро преодолеть три четверти пути до кишлака.

Теперь плотный огневой бой велся уже на расстоянии меньше шестидесяти метров.

Еще чуть-чуть, и подойдут на уверенный бросок гранаты.

И тут Стоун выкрикнул приказ. Голос его сорвался на хрип. Он повторял одно и то же, снова и снова, и афганцы слушались. Они верили ему. А кому еще им было верить? Ведь кто-то же должен говорить им, что делать в пылу драки.

Это было странно. Стоун привык, что люди боятся его, ненавидят, не доверяют или пытаются использовать. Здесь было иначе. Здесь в этот самый момент американец почему-то чувствовал себя своим.

Душманы приближались. Стоун сам не понял в горячке боя, как так вышло, что до их позиций осталось метров сорок.

Стоун уже видел их лица. Грязные, заросшие, перекошенные криком. Он слышал, как клацают затворы, как звенят гильзы, как кто-то из них выкрикивает имя Аллаха. Еще немного, и они начнут закидывать позиции гранатами. И тогда все. Конец.

Стоун хмыкнул. Селихов предвидел это. Еще перед тем, как уйти защищать фланг, прапорщик приказал: «Если попрут – не держись до последнего. Отходи. Заманивай в кишлак. Там мы их и встретим. Пускай увязнут в уличных боях».

Тогда Стоун подумал, что это похоже на самоубийство. Теперь он понимал. Селихов был хитрым малым. Очень хитрым.

– Отходим! – заорал Стоун на дари. Голос сорвался окончательно, но его услышали. – Вторая линия!

Афганцы начали отступать. Организованно, без паники. Они прикрывали друг друга, перебегали от укрытия к укрытию, и это было похоже на танец. Смертельный танец под пулями.

Громила подхватил пулемет, дал последнюю, самую длинную очередь и побежал, пригибаясь. Горохов, хромая, двигался следом, стреляя на ходу. Саперы – Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев – отходили перебежками, как учили.

Стоун отступал последним. Он видел, как душманы, воодушевленные отступлением, рванулись вперед. Они решили, что сломили сопротивление. Они клюнули.

Стоун добежал до второй линии и рухнул за мешки с песком. Рядом уже занимали позиции Громила и Горохов. Афганцы рассредоточились по прилегающим саклям, готовые встретить врага.

Стоун перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но руки были спокойны. Даже не дрожали.

Он выглянул из-за мешков. Душманы втягивались в проходы между дувалами. Они шли осторожно, но уже не сомневались в победе.

Они думали, что загнали защитников в угол. Они ошибались.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла совсем нехорошей. Теперь начнется настоящий бой. Теперь они на нашей территории. В нашем лабиринте. И пусть только попробуют выбраться.

– К бою готовсь! – выкрикнул Стоун, приподнимаясь за укрытием.

Почему-то ему показалось, что команда прозвучала слишком по-русски. Почти так, как отдавал бы ее сам Селихов. Это показалось американцу забавным.