Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Я не злюсь на тебя, Уильям, – сказал я. – По крайней мере сейчас.

Он выдохнул. Помедлил чуть-чуть. И вдруг протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

– Значит, больше не будешь связывать мне руки и бросать в грязные законы для чертовых коз? – рассмеялся он.

– Если только ты сам на это не напросишься, – улыбнулся я.

Стоун снова рассмеялся.

– Нет уж, товарищ. Уволь. Я больше…

В этот момент тишину разорвал залп.

Стреляли несколько стволов одновременно. Это были сухие, злые хлопки афганских «Ли-Энфилдов». Но самое главное – звучали они где-то в глубине кишлака. Стоун вздрогнул. Я напрягся.

– Что за чёрт? – выдохнул Стоун. – Что это было?

Я нахмурился и спросил:

– Где держат пленных?

– У лекаря…

– За мной.

Мы побежали. Переулки мелькали мимо.

Двор перед домом лекаря был залит закатным светом. У стены хлева лежали тела. Это были пленные духи. Их было четверо или пятеро.

Рядом стояли афганцы Джаведа с дымящимися винтовками. Лица у всех были спокойные, даже удовлетворённые.

Джавед смотрел на тела и молчал.

А рядом с ними, спиной ко мне, стоял, скрестив руки на груди, мой брат Саша.

Глава 17

Я остановился в нескольких шагах от афганцев и Саши. Стоун за моей спиной тоже замер. Я слышал его дыхание. Он ждал.

– Что ты делаешь, Саша? – спросил я.

Он обернулся. Лицо его было спокойным. И даже каменным.

– Ты что, не видишь? – бросил Саша раздраженно.

– Я не отдавал приказа расстреливать пленных.

Саша усмехнулся.

– Это не пленные. Это нелюди. Если ты не понял, братик, они собирались убить всех нас подчистую. Всех до единого.

Я смолчал, глядя на него. На его сжатые челюсти. На побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки на скрещенных на груди руках. Но самое главное – Саша считал, что поступил правильно.

– Пойдем, отойдем, – сказал я.

– Зачем?

– Надо поговорить.

– А что? – он вскинул голову. – Говори здесь! Чем ты недоволен? Или что, добреньким решил стать, когда не надо?

– Пойдем, отойдем, – повторил я. На этот раз жестче.

И тут вперед выступил Джавед. Он заговорил на дари. Голос его был злым и резким. Он смотрел прямо на меня. Стоун переводил, стараясь успевать за его словами:

– Он говорит, что эти люди убили сегодня многих в Дараи-Шифо. А значит, теперь они тоже должны заплатить собственной жизнью. В конце концов, они убили его брата.

Я повернулся к Джаведу. Посмотрел ему в глаза.

– Спроси, кто конкретно убил его брата, – сказал я Стоуну. – Может, вот этот человек? – я указал на труп у стены. – Или вот тот?

Стоун перевел. Джавед молчал. Его челюсть сжалась.

– Жестокость полезна в рукопашной рубке, – продолжал я. – Полезна, когда перед тобой вооруженный противник. Но жестокость ради жестокости бессмысленна. И делает тебя слабым.

Саша вдруг вздрогнул. Видимо, слово «слабым» задело его сильнее, чем я ожидал.

– Слабым⁈ – он шагнул вперед. – Если ничего не сделать, твои пленные завтра же вернутся в горы, а послезавтра будут убивать советских солдат!

– Как и мы завтра вернемся в армию и будем убивать их, если прикажут, – ответил я. – Это война.

– Ты не видел, что они делают с нашими солдатами! А я видел! – его голос сорвался. – Я видел, как душманы минировали раненых, чтобы убить тех, кто захочет им помочь! Я видел, как они делали из пленных ходячие мины! Я…

– Я знал проповедника, который отправлял афганских детей на войну, – перебил я. – Видел, как душманы привязывали заминированных и раненых советских солдат на баррикадах, пересекающих дороги, чтобы остановить наши колонны.

Саша замолчал. Я продолжал:

– Но видел и другое. Видел, как некоторые наши офицеры приказывали расстреливать мирных жителей без суда и следствия, считая их духами. Видел, как идиоты-командиры бомбардировали кишлаки вместе с людьми, чтобы выбить оттуда горстку душманов. Видел, как пытали пленных. Это война, Саша. Тут есть место и героизму, и самой грязной низости.

Я замолчал. Выдохнул и продолжил:

– Ты думаешь, на войне сложнее всего убить врага? Сложнее всего победить в бою или выжить?

Я покачал головой.

– Нет. Сложнее всего здесь остаться человеком. Сложнее всего отказаться от дел, за которые тебе будет стыдно всю оставшуюся жизнь.

Он смотрел на меня. Глаза его были красными. Может быть, они покраснели от усталости, а может быть, от чего-то еще.

– Я не хочу, чтобы тебе было стыдно, – сказал я тише. – Не желаю, чтобы мой младший брат до конца дней мучился совестью за то, что когда-то совершил. Хватит. Пусть хоть один из нас избежит этого.

Я замолчал. Почувствовал, как эмоции переполняют меня. Как что-то поднимается из груди и сжимает горло. Я знал, что они это видят. Все они. Стоун, Джавед, лекарь на ступенях. Знал, что сейчас я не в силах скрыть то, что обычно прятал глубоко и далеко. Но мне было уже все равно.

– Паш? – тихо прошептал Саша.

– Отойдем, – ответил я резче, чем нужно. И злее, чем хотел.

Он опустил голову. Затоптался на месте, как провинившийся школьник.

Я видел, что он растерян. Что он не ожидал от меня таких слов.

Таких эмоций.

Я перевел дыхание и обернулся к Стоуну. Джавед уже раздавал указания своим людям. Они оттаскивали тела, переговаривались вполголоса. Лекарь Абдул-Хаким стоял на ступенях дома, прикрыв рот руками. В его глазах застыл ужас.

– Защищай дом лекаря, – приказал я Стоуну. – Застрели любого, кто попытается подойти ближе пяти шагов. И пошли Абдул-Хакима за помощью. Пусть приведет кого-нибудь из наших.

– Понял, – кивнул Стоун серьезно.

Я повернулся к Саше.

– Пойдем. Нужно поговорить.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел в землю.

Я пошел прочь со двора, не оборачиваясь. Через несколько секунд услышал его шаги за спиной. Шаги тяжелые и неуверенные. Он шел за мной.

И это было уже что-то.

Я шел через кишлак, и Саша следовал за мной. Его шаги отдавались глухим хрустящим звуком за моей спиной.

Мы не разговаривали. Мне просто не хотелось с ним говорить. Ему, кажется, тоже.

Но поговорить было надо.

Переулки сменялись переулками, дувалы тянулись бесконечно, и каждый поворот казался одинаковым. Солнце уже почти село. Длинные тени от саклей сливались в сплошную темноту.

Я остановился у крайней сакли. Дальше начинался пустырь. Ветер гнал по нему пыль и мелкий мусор. Я опустился на большой плоский камень, врытый в землю у стены. Сел. Упер локти в колени.

Саша остановился в нескольких шагах. Он не смотрел на меня. Скрестил руки на груди и глядел куда-то в стену. Его лицо было надувшимся, как у обиженного ребенка. Он ждал. Я не спешил начинать.

– Я понимаю, – сказал я наконец. – Ты видел многое. И больше никогда не будешь прежним. Так часто случается, когда уходишь на войну.

Он не ответил. Я продолжил, немного повременив:

– Что было в плену? Что ты видел?

– Ничего, – буркнул он. – Плен как плен.

– Ты как не умел врать, так и не научился, – вздохнул я.

Он поджал губы. Я ждал. Тишина затягивалась. Ветер шуршал пылью на ближайшем перекрестке.

– Хочешь знать, что я видел? – проговорил он наконец.

– Да.

– Я насмотрелся на их нравы, – начал он тихо, но с каждым словом его голос становился громче. – На их порядки. Они бесчестны. Они прикрываются религией, но убивают друг друга без зазрения совести. Иногда по сиюминутной прихоти! Понимаешь? Они вероломны, Паша! И… И никому из них нельзя доверять.

Он перевел дыхание.

– Если они так ведут себя друг с другом, почему должны вести себя иначе с нами? – отмахнулся он. – Нам рассказывают об уважении к их вере и традициям, о долге интернационального воина, но все это ничего не стоит, когда ты видишь, как человек, которого ты считал своим товарищем, предает тебя, боясь за собственную шкуру. Когда видишь, как другой, которого ты спас от смерти, даже не взглянет на тебя с благодарностью. Он скорее позовет надсмотрщиков, лишь бы так, как хочет он!

Он уже почти кричал.

– Знаешь, что будет, если относиться к ним с милосердием⁈ Они ударят тебя в спину! А потом будут плевать на твой труп! А это значит, чтобы спасти себя и близких – ударить нужно первым!

Саша замолчал, отвернулся. А потом негромко, но с настоящим отвращением проговорил:

– Они звери. Недолюди, не заслуживающие даже ногтя с мизинца любого из советских солдат.

Я помолчал.

– Ты ошибаешься, – тихо проговорил я.

– Да? – он резко повернулся ко мне. – А как же Хаджи? Ты доверился ему, а он тебя предал! А Джавед? Ты видишь, как он смотрит на нас? Мы бок о бок кровь проливали, а он глядит так, будто готов вогнать тебе нож в спину! Что ты на это скажешь?

– Ты говорил с Каримом-Пашой? – глянул я на Сашу.

Он осекся. Нахмурился.

– Нет. При чем здесь это?

– Каримов – советский офицер, – сказал я. – Он получал образование в Союзе. Служил в советской армии. Общался с советскими солдатами и офицерами, которые «не такие», как афганцы. Ведь так?

– И что? – выпалил Саша.

– И он предал своих.

– Неудивительно, – Саша раздражительно прыснул. – Он тоже из этих!

Я вздохнул. Посмотрел на него долгим взглядом. Потом заговорил тихо:

– Помнишь Кольку Лосева?

Саша моргнул. Нахмурился.

– Лося? Конечно, помню. А что?

– Помнишь, в детстве. Когда нам было лет по восемь – десять, он взял твоего змея?

Саша замер. Его лицо изменилось. Он помнил эту историю.

Мы тогда пацанами были. Колька Лосев жил в соседнем дворе, верховодил в нашей компании.

Как-то раз Саша смастерил воздушного змея из газет и планок. Он потратил на него целую неделю. Клеил, сушил, рисовал на нем красные звездочки.

Змей получился отличный. Легкий, маневренный. Саша гордился им страшно. И вот Лось попросил запустить его. И Саша ему доверился.

Лось побежал с катушкой в руках, змей взмыл, а потом ветер швырнул его на провода. Лось испугался, что его накажут, бросил леер и убежал.

А когда взрослые спросили у нас, чей змей висит на проводах, он сказал, что Саша сам его запустил, а он, Лось. Сказал им, что предупреждал Сашу, что так нельзя.

Сашу наказали.

Он ревел весь вечер. Не от несправедливости. От того, что друг его предал.

Предал простой советский мальчишка. Такой же, как мы.

Я замолчал. Саша тоже молчал. Он смотрел в землю.

– Мы были детьми, – проговорил он наконец. – Это все пустяки.

– Тогда для нас это было серьезно, – возразил я. – Ровно так же, как война сейчас. Помнишь? Мы испугались так, что в окопе не всегда бывает страшнее.

Он сглотнул. Ничего не ответил.

– Люди бывают разными, Саша, – вздохнул я. – Особенно на войне. Особенно когда вокруг смерть и опасность.

Я поднялся с камня. Помолчал немного.

– Ты можешь думать и делать что хочешь, – сказал я наконец. – Я знаю – словами тебе не помочь. Потому мне достаточно, что ты жив.

Он стоял, опустив взгляд. Я пошел прочь.

– Но знай, – добавил я, не оборачиваясь. – Расстреливать пленных я не позволю никому. Тебе тоже.

– Куда ты? – его голос прозвучал глухо.

– У меня еще много дел.

– Подожди, – он вдруг заторопился следом. – Может, помощь нужна?

– Нет, справлюсь. Отдыхай, Саша.

Я шел по переулку, и его шаги стихали позади. Он больше не шел за мной. Замер где-то за моей спиной. Замер и затих.

А потом я услышал щелчок. Характерный металлический звук взводимого курка.

Я обернулся.

Саша стоял посреди переулка с лицом, на котором застыло удивление.

Рядом с ним, в проеме разрушенной сакли, темнела фигура. Грязная одежда, спутанные волосы, дикий взгляд.

Человек держал в руке взведенный наган.

И ствол его оружия был направлен Саше в лицо.

Глава 18

Грейвз сидел в углу разрушенной сакли, привалившись спиной к холодной глиняной стене.

Плечо, после того как их с Хехадом обстреляли русские, ныло тупой, непрекращающейся болью.

Он прижимал к нему ладонь и чувствовал, как повязка под одеждой, которую он только что наложил, стала влажной.

Крови было немного, но боль не давала сосредоточиться. Наган он держал в правой руке, стволом вверх, прижав его к груди.

Палец лежал на спусковом крючке. Грейвз ждал.

Снаружи послышались шаги. Он быстро распознал, что пришедших было двое.

Грейвз замер.

Перестал дышать. Шаги приближались, и вместе с ними до него доносились голоса. Это была русская речь.

Один голос – спокойный, низковатый, но явно принадлежащий молодому человеку. Второй – резкий, дерганый, злой.

Грейвз почти не понимал слов. Он кое-что знал на русском, но по уровню этого знания не дотягивал даже до того, чтобы более-менее свободно на нем изъясняться.

Лишь отдельные обрывки фраз, которые доносились сквозь глиняную стену и были ему понятны: «Хаджи», «пленные», «ты ошибаешься». Он не пытался разобрать смысл. Ему было плевать, о чем они говорят. Важно было только одно: они здесь. Совсем рядом. В нескольких метрах.

И они могут его найти.

Грейвз прикрыл глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно выдаст его. Казалось, комми вот-вот услышат этот ритмичный, громкий звук и отыщут его.

А потом застрелят. Грейвз очень боялся, что его застрелят.

Он ненавидел этот страх. Ненавидел себя за то, что сидит здесь, как крыса в норе, и молится, чтобы эти двое прошли мимо.

Он, Алан Грейвз, оперативник ЦРУ, будущий конгрессмен, сын своего отца, сидит в вонючей сакле с простреленным плечом и трясется от каждого звука. Это было унизительно. Даже невыносимо. Но он терпел. Потому что хотел жить. Потому что не для того он прошел весь этот путь.

Он не должен был сдохнуть в этой дыре. О, нет, сэр. Только не Алан Грейвз.

Голоса то стихали, то вспыхивали снова. Один из русских что-то рассказывал – долго, с такой интонацией, будто что-то вспоминал. До Грейвза донеслось странное сочетание: «Колька Лосев». Он нахмурился, но тут же отбросил эту мысль. Неважно. Пусть болтают. Лишь бы ушли.

Время, казалось, тянулось бесконечно.

Плечо ныло, во рту пересохло. Грейвз облизал губы и почувствовал вкус пыли. Он думал о том, как дошел до этого. Как все рухнуло.

Каримов в плену. Мэддокс мертв или пропал. Шир-хан убежал, как трусливая крыса. Мансур – тоже. Хехад с простреленной головой остался лежать в пыли.

А он, Грейвз, последний, кто еще держался, сидит здесь и ждет, когда двое русских закончат свой чертов разговор.

Идеальный план, который он выстраивал месяцами, рассыпался в прах за один день. Из-за одного человека. Из-за этого прапорщика Селихова.

Грейвз вдруг подумал о нем. Подумал, что Селихова и его брата не зря внесли в списки «Зеркала». Если бы удалось его завербовать, возможно, он принес бы ЦРУ много пользы. Несомненно, этот человек для своих двадцати лет был довольно талантливым парнем.

Почему-то Грейвз почувствовал, что эта мысль раздражает его. В своей голове он использовал именно это слово – «раздражает». Он предпочел не замечать того, что тело его отреагировало иначе. Пульс ускорился еще сильнее, а дыхание стало совсем сбивчивым. На лбу выступила неприятная, липкая испарина.

Мысль о странном советском прапорщике заставила его бояться еще сильнее. Пусть даже умом Грейвз не связывал одно с другим.

Наконец голоса стихли.

Один из русских ушел. Шаги удалились и растворились в тишине.

Грейвз выждал еще несколько минут. Ни звука. Только ветер шуршал пылью снаружи, задувал в пролом в стене.

Он осторожно, превозмогая боль в плече, поднялся на ноги и выглянул в этот пролом. Переулок был пуст.

Грейвз выскользнул наружу.

Он хотел пройти тихо, просочиться сквозь эту улицу и исчезнуть где-нибудь в переулках.

И только когда Грейвз вышел, он заметил, что не один на улице. Алан Грейвз не смог осознать в тот момент, что его собственный страх подгонял его скорее покинуть укрытие и затеряться где-нибудь, чтобы улизнуть из этой дыры с наступлением ночи.

А еще – он не смог заметить двух комми, которые, как ему казалось, уже ушли отсюда.

Один стоял дальше по улице, а другой шел почти что в его сторону, но смотрел куда-то влево и вверх, над крышами этих уродливых домишек.

А потом – он начал оборачиваться.

Грейвз увидел его лицо – молодое, изможденное и грязное, с широкими скулами и светло-голубыми глазами. Он носил афганскую одежду. Грейвз почему-то подумал, что он мог быть местным. Но мог и русским. В конце концов – какая разница?

В голове у Грейвза что-то щелкнуло. Паника захлестнула его в мгновение ока. Он вскинул руку, взвел курок и наставил ствол револьвера прямо в лицо солдату.

Рука его дрожала. Солдат замер.

Грейвз выдохнул хрипло и сдавленно. Удержался от того, чтобы выругаться. Ведь только что он выдал себя. Только что превратился из невидимки в мишень.

Теперь оставалось только одно – действовать. Делать хотя бы что-то. Но что? Что дальше? Куда идти? Где укрытие?

Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Он не знал, что делать. Просто стоял, указывая наганом на чужое лицо, и ждал.

А чего именно – он сам не понимал.

* * *

Я обернулся на звук. Характерный металлический щелчок взводимого курка – его ни с чем не спутаешь.

Саша стоял посреди переулка, замерев как вкопанный. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Рядом с ним, в проломе стены полуразрушенной сакли, темнела фигура.

Я рассмотрел грязную одежду, короткие темные волосы и… его дикий взгляд. Человек направил наган на Сашу. Его рука дрожала, но ствол смотрел ровно прямо моему брату в лицо.

Грейвз.

Я узнал его сразу. Тот самый американец, который пришел сюда вместе с душманами. Тот, о котором говорили Стоун и Каримов. Тот, кто дергал за ниточки, пока другие умирали.

Пусть я никогда раньше его не видел, но не узнать его было сложно. Слишком он отличался от остальных, кого мне доводилось видеть за последнее время – добротная полевая форма, гладко выбритое, хоть и грязноватое лицо, ухоженные, по-солдатски остриженные короткие волосы.

Его лицо с правильными чертами выглядело бы благородно, если бы не грязь и тот ужас, который отражался на нем.

Казалось, американец просто завис, наставив оружие на моего брата. Завис и сам не знал, что с этим делать.

А еще – он был ранен.

Левый рукав куртки пропитался кровью, руку он прижал к телу. Дышал Грейвз тяжело и с хрипом. Да так, словно он загнанный в ловушку зверь. Но зверь раненый, напуганный и оттого опасный вдвойне.

В голове пронеслось сразу несколько мыслей. Первая: он один. Вторая: у него наган. Третья: патронов мало, стрелять он не хочет, иначе уже выстрелил бы. Четвертая: он в панике. Паника делает его непредсказуемым, но и уязвимым. Паникующий человек совершает ошибки. Нужно только дать ему время.

Саша не шевелился. Он стоял, глядя прямо перед собой, и только желваки играли на его скулах.

Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Как холодно смотрит в дуло нагана и на внезапно появившегося перед ним врага. Он хотел броситься. Хотел ударить. Но наган не оставлял ему выбора.

Я быстро понял – Саша уже прикидывал, успеет ли перехватить руку, отвести ствол, ударить в горло.

Не успеет. Грейвз стоял слишком далеко. Был слишком напуган и оттого – особенно опасен.

Если Саша дернется, пуля войдет в голову моему брату раньше, чем он сделает первое движение.

– Тихо, – сказал я. Сказал медленно, спокойно. На русском, но простыми словами, чтобы Грейвз понял по интонации. – Спокойно. Никто ни в кого не стреляет.

Грейвз вздрогнул. Его глаза метнулись ко мне. Он что-то забормотал на английском, сбивчиво и быстро, потом перешел на ломаный русский:

– Руки! За голова! Оба!

Я видел, как трясется его рука. Как бегают зрачки. Как капли пота стекают по вискам. Он был на пределе. Еще немного, и он сорвется.

– Хорошо, – ответил я. – Хорошо. Мы тебя поняли. Только тихо.

Я не поднял руки. Просто стоял, глядя ему в глаза. Саша тоже не двигался. Грейвз заметил это. Его паника усилилась.

– Hands up! – заорал он, срываясь на английский. – Now! Или стрелять! ( пер. Руки вверх, быстро)

– Ты не хочешь стрелять, – сказал я все так же спокойно. – Если выстрелишь, сбежится весь кишлак. Тебя убьют через минуту. Но ты же не хочешь умирать?

Он замолчал. Его глаза бегали. Я понял, что до него не доходит, что я имею в виду.

Тогда я покачал головой – мол, не нужно стрелять.

– Hands up! – повторил он.

– Окей-окей, – тихо проговорил я, медленно кивая. Потом завел руки за голову.

Я продолжал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, убедительно:

– Тебе нужно уйти отсюда живым. И нам с братом тоже нужно уйти живыми. Давай поможем друг другу.

– What⁈ (пер. Что?)

– Живым, – повторил я, – ты – живым, – я указал на него, – мы живыми, – указал на Сашу и себя мизинцем не до конца заведенной за голову руки, – я помогу.

– Живой? Помогу? – повторил он, коверкая слова.

– Да. Yes, – ответил я.

Саша зыркнул на меня. Потом на Грейвза. Нервно сглотнул, но не произнес ни слова.

Грейвз издал короткий, нервный смешок.

– Ты ложь. Ловушка. You’re lying!

– Здесь есть тропа, – сказал я, указывая назад. – Вниз по склону. Незаметная. Я покажу. Ты уйдешь. Мы останемся. Никто не пострадает.

– What the fuck are you saying? I don’t understand! – разозлился Грейвз. ( пер. Что, черт возьми, ты говоришь? Я не понимаю!)

Я заметил, что рукав его левой руки намок от крови еще сильнее.

– Road. Over there. I show you, – проговорил я, с трудом подбирая слова. (пер. Дорога. Вон там. Я покажу.)

Грейвз задумался. Он колебался.

Его рука с наганом дрожала все сильнее. Он понимал, что без помощи ему не выбраться. Понимал, что один не найдет дорогу. Понимал, что я прав – он не хочет умирать. И от этого согласился.

– Я подойду? – тихо спросил я, держа руки на весу, – у меня нет оружия. Я…

– Стоять на место, – приказал он и на миг указал на меня стволом револьвера, впрочем, быстро вернул его на Сашу. – Ты, – кивок на Сашу, – вперед. Медленно.

Саша бросил на меня быстрый взгляд. Я едва заметно кивнул. Он двинулся вперед, и Грейвз пристроился чуть позади, держа наган у его затылка. Когда мы с Сашей поравнялись, я пошел рядом, стараясь не делать резких движений.

Мы медленно двинулись вперед.

– Покажи. Дорога, – отрывисто сказал Грейвз, кивнув наганом куда-то вперед.

– Окей, – глянул я на него, чуть обернувшись, – туда.

– Ah?

– Вон туда, – я кивнул головой вперед и налево.

Конечно, никакой тропы не было. Я указал наобум. Мне нужно было потянуть время. Подождать, когда он ошибется.

А он ошибется. И я ждал этого. Мне нужно было, чтобы он проявил себя – закричал, сорвался, показал, где у него предел. Я уже видел этот предел. Еще немного, и он начнет делать глупости.

Вопрос был только в том – чем нам с Сашей его глупость обойдется. Мне нужно было сделать так, чтобы обошлась она максимально малой кровью.

Саша вдруг скосил глаза на Грейвза и процедил сквозь зубы по-русски:

– Тебе не жить, сученышь.

Грейвз услышал это. Он не понял слов, но уловил тон. Уловил, что в нем была угроза.

– What did you say⁈ – заорал он. – What the fuck did you just say⁈ Shut your mouth! Я тебя стрелять! I’ll blow your fucking head off! ( пер. Что ты сказал? Что, черт возьми, ты сейчас сказал? Заткни рот! Или я разнесу твою чертову голову!)

Он приставил наган вплотную к затылку Саши. Его палец лег на спуск. Я видел, как побелела костяшка. Одно движение – и все. Конец.

– Тихо, тихо, дружище, – протянул я успокаивающе, – тише.

– What did you say⁈ (пер. Что ты сказал?)

– Тихо. Peace, my friend. Не стреляй. (пер. Мир, мой друг.)

– Then shut up and fucking go! (пер. Тогда заткнись и иди.)

– Окей-окей, – покивал я почти дружелюбно.

Грейвз чуть убрал оружие от головы Саши, и мы продолжили двигаться вперед.

Саша зло глянул на меня.

– И мы это так оставим? – прошептал он. – Я могу…

Грейвз снова услышал его слова, снова раскричался и ткнул Сашу пистолетом в затылок. Саша замер.

– Молчи, – резко сказал я Саше. Потом перевел взгляд на Грейвза и снова заговорил спокойно, мягко, как с испуганным животным: – Тихо. Он просто нервничает. Как и ты. Мы все нервничаем. Давай просто дойдем до тропы, и ты уйдешь. Хорошо?

Грейвз тяжело дышал. Его глаза налились кровью. Пот струился по вискам.

Американец вряд ли понял хоть слово. Но уловил настроение, а потому – сдержался. Опустил наган чуть ниже, к плечу Саши.

– Идти, – бросил он.

Мы двинулись по переулку. Я шел чуть впереди, Грейвз держался сзади, прикрываясь Сашей. Саша бросал на меня короткие взгляды. В его глазах был вопрос: что дальше? Я молчал. Думал. Ждал подходящего момента. Нужно было, чтобы Грейвз отвлекся. Хотя бы на секунду. Хотя бы на долю секунды.

И этот момент настал.

Мы вышли на перекресток. Я заметил движение в соседнем переулке еще до того, как Грейвз их увидел.

Это был Фарук. Он шел первым, его рука лежала на ремне автомата. За ним еще трое.

Я скрыл свое удивление, когда увидел их. Все потому, что троица носила советскую форму.

Следующий взрыв удивления, который мне пришлось удержать в себе, пришел почти сразу вслед за первым.

Это были майор Искандаров, еще какой-то офицер и солдат-десантник.

Они прочесывали кишлак. Двигались методично и спокойно. Фарук что-то говорил Искандарову, показывая рукой вдоль улицы, и тот кивал в ответ.

Грейвз увидел их на мгновение позже меня. Он дернулся, как от удара током. Я заметил, как его глаза расширились, как рот приоткрылся в беззвучном крике. Он запаниковал. Причем окончательно.

– Fuck! – выдохнул он.

А потом – выстрелил в них.

Пуля прошла над моим плечом, в нескольких миллиметрах от уха. Звук выстрела ударил по перепонкам, и в то же мгновение я уже двигался.

Тело сработало само, быстрее мысли. Разворот, перехват – моя левая рука сомкнулась на его запястье, выворачивая кисть наружу. Наган выпал из разжавшихся пальцев. Я довернул корпус, используя инерцию его собственного тела, и бросил через бедро. Грейвз перекувырнулся в воздухе и рухнул спиной на землю.

Земля дрогнула от удара.

Я оказался сверху, прижал его коленом к груди, не давая вдохнуть, и подхватил наган с земли.

– Не стрелять! – крикнул я приближающейся группе, поднимая пистолет над головой. – Он обезврежен!

Вся группа замерла с вскинутыми автоматами и винтовкой. Они были в паре десятков метров, и я видел их лица – удивленные, напряженные, с расширенными от неожиданности глазами.

Грейвз глухо ругался подо мной. Шевелился, как прижатый лопатой червяк, но почти не сопротивлялся.

Фарук, присевший было за угол, отошел от удивления первым. Он выпрямился и ухмыльнулся. Его губы разошлись в довольной улыбке.

– Дагдар, – проговорил он с уважением.

Искандаров тоже улыбался. Он приосанился, опустил оружие. Даже заложив руку за спину. Посмотрел на меня с каким-то странным, почти отеческим удовлетворением.

Он даже не дернулся во время выстрела. Только чуть сместился в сторону, чтобы дать себе обзор. Профессионал. Он знал, что я справлюсь.

А вот второй офицер – мужчина под сорок с суровым, грубым лицом, мрачно смотрел то на меня, то на Грейвза.

Американец подо мной все еще кряхтел и пытался пошевелиться. Я чуть ослабил давление, давая ему дышать.

– Рад видеть вас, прапорщик Селихов! – произнес Искандаров. – Выглядите ужасно, но, вижу, навык не потеряли!

Я поднял взгляд на майора.

– И вам не хворать, товарищ майор, – ответил я, вытирая пот со лба. – Рад, что вы нас нашли.