Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Повисла тишина. Громила замер, его ладонь застыла на голове Кара-Тара. Горохов, массировавший было раненую ногу, застыл без движения. Фокс тоже не шевелился, только глаза его потемнели.

– Как это – под следствием? – первым нарушил молчание Громила. – Ты же сказал, что вы договорились.

– Договорились о вас. Обо мне – нет. Я был командиром. Я принял решение. Я отвечаю.

Горохов зло засопел и сплюнул в сторону. Фокс тронул висок. Громила быстро заморгал от удивления.

– Вот сука… Выходит, ты один за всех отдуваешься, – мрачно проговорил Горохов.

– Ну… Так же нельзя, да? – Громила принялся растерянно водить взглядом между мной и остальными пограничниками. – Ведь это… Не честно как-то…

– Как посмотреть… – выдохнул Фокс. – Ведь мы и правда дезертировали…

– Дезертировали все! А, выходит, отдуваться будет только Саня? – сказал ему Громила.

Фокс смолчал. Горохов сухо сплюнул от какой-то накатившей на него досады.

Я пожал плечами. Фокс поднял голову и посмотрел на меня.

– Братцы, я понимал, – ответил я, – чем все это может обернуться. И…

– Мы тоже понимали, – перебил меня Горохов, – мы сами решили идти за тобой!

– И с самого начала знал, что придется отвечать, – закончил я. Потом обвел всех взглядом: – Но идти был обязан. А вы – нет. Потому я благодарен вам за то, что вы решили мне помочь. Но не позволю вам платить за мои личные мотивы.

Снова стало тихо. Пограничники уставились кто в землю, кто куда-то в сторону.

– И все равно. Это не честно, – отрывисто сказал Горохов.

Вдруг на меня глянул Фокс:

– А Искандаров? Он говорил, что может взять тебя как свидетеля по какой-то своей линии. Вот пусть так и сделает.

– Ну да! Точно! – хлопнул себя по лбу Громила. – Он же сказал, что поможет! Пусть помогает!

Горохов ничего не добавил. Только глянул на меня с какой-то странной надеждой во взгляде.

– Нет. Это исключено, – покачал я головой.

– Почему? – наконец отозвался Горохов.

– Потому что теперь у нас с Савельевым есть договор, – сказал я. – Если Искандаров сейчас попытается забрать меня под свою юрисдикцию, Савельев воспримет это как нарушение сделки. И тогда все рухнет. Вы снова окажетесь под ударом.

– Это несправедливо, – сказал Фокс.

– В мире не так много справедливости, – ответил я.

Я подошел и сел рядом с ними. Угли в костре потрескивали, выбрасывая редкие искры. Ак-Тар поднял голову, посмотрел на меня и снова опустил, положив морду на лапы. Тишина висела над нами, густая и тяжелая, как вонючий дым от кострища.

И вдруг Горохов заговорил. Он смотрел в огонь, и слова его выходили медленно, с трудом. Я знал, что ему непросто. Он не привык к откровенностям. Он ворчал, ругался, отпускал колкости, но никогда не говорил о том, что чувствует.

– Значит, так, – произнес он. – Мы с тобой, Саня, с первого дня знакомства друг друга не переваривали. Я тогда думал: ну все, сейчас выскочка, получит свое. А потом… потом мы столько прошли, что уже и не сосчитать.

Он замолчал, подбирая слова. Никто его не торопил.

– Теперь мы братья навек, – сказал он наконец. – И я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

Он поднял взгляд на остальных.

– И они не оставят. Правда?

Громила кивнул. Фокс кивнул. Я молча смотрел на них.

Горохов с трудом поднялся, опираясь на стену. Его нога подогнулась, но он удержался. Протянул руку ладонью вниз.

– Один за всех, – сказал он.

Громила и Фокс переглянулись в недоумении. Фокс не выдержал:

– Ты чего, Дима, мушкетеров в детстве начитался?

Но Горохов не убирал руку. Он стоял, протягивая ее, и ждал.

– Один за всех, – повторил он.

Громила вдруг закряхтел. Встал. Поморщился от боли в спине, но выпрямился. Протянул руку и положил поверх ладони Горохова.

– Один за всех, – сказал он.

Фокс вздохнул. Покачал головой.

– Кто бы мог подумать, что ты такой сентиментальный парень, Дима.

Но тоже встал. Протянул руку и положил сверху.

– Один за всех.

Все трое посмотрели на меня. Я всмотрелся в их лица. В глазах у них было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что появилось там за эти дни, проведенные вместе. Вера. Преданность. И еще – надежда.

Я улыбнулся. Встал. Протянул руку и положил поверх остальных.

– И все за одного, – сказал я.

* * *

Саша сидел у костра и смотрел, как пламя лижет сухие ветки. Рядом, скрестив ноги, устроился Стоун. В руках у него была фляга. Он отхлебнул, поморщился, прикрыл нос рукавом. Потом протянул фляжку Саше. Тот взял, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало теплее. Он вернул флягу.

– Хорошая штука, – сказал Стоун. – У русских всегда была хорошая водка. Не то что та дрянь, что у нас в забегаловках разливают.

– Это десантники поделились, – ответил Саша. – У них НЗ.

– НЗ – это святое, – Стоун кивнул с видом знатока. – Нарушать нельзя, но если очень хочется, то можно. Мне так Горохов говорил.

Саша усмехнулся. Американец снова отхлебнул, вытер губы рукавом и вдруг оживился.

– Чего ты нос повесил? А? Все ж хорошо кончилось. Ты, вон. Живой. Брат твой тоже. Все окей. Нет?

Саша промолчал.

– Или как? – приподнял бровь Стоун.

– Да не. Нормально все, – пробурчал Саша.

Теперь пришел черед Стоуну молчать.

В кишлаке было тихо. Где-то вдали лаял пес. За дувалом разливался своей трелью ночной сверчок.

– А хочешь историю? – спросил вдруг Стоун.

– Это какую же? – хмыкнул Саша, принимая фляжку от Стоуна.

– Ну слушай, – размечтался Стоун. – Со мной во Вьетнаме случай был. Я тогда молодой был, глупый. Только попал в страну, ничего не знал. И вот сидим мы в деревне, местные самогон предлагают. Ну, я, чтобы не обидеть, выпил. А потом еще. И еще. Вкусно, зараза. А наутро просыпаюсь в какой-то канаве. Без ботинок. Без оружия. И главное – без понятия, где я.

Саша засмеялся.

– И что?

– Что-что. Оказалось, я за ночь подружился с местным старостой, он мне подарил циновку и курицу. Курица была живая. Я ее потом неделю с собой таскал, пока не съел.

Саша засмеялся. Стоун улыбанулся, глядя на него. Его обычная ленивая ирония куда-то исчезла, уступив место почти дружеской теплоте.

Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится сидеть здесь, у костра, с этим странным американцем, который когда-то был врагом, а теперь делится с ним пусть и глупыми, но все же историями из своей жизни.

Саше подумалось, что на войне, видимо, больше ничего и не оставалось, кроме как вспоминать о прошлом.

– Ты хороший парень, Паша, – сказал вдруг Стоун. – И брат у тебя хороший.

Саша перестал улыбаться. Стоун заметил это, но продолжил.

– Я много повидал людей. В ЦРУ, в армии, в джунглях. Разных. Но таких, как твой брат, почти не встречал. Он шел за тобой через все. Через бои, через предательства, через ранение. Он не мог тебя оставить. Ничто не могло его остановить.

Стоун замолчал, глядя в огонь.

– Я немного завидую тебе, – заговорил он снова. – У меня никогда не было брата. И я никогда не видел, чтобы один человек так рвался спасти другого. Это… – он запнулся, подбирая слово, – это достойно восхищения.

Саша опустил голову.

– Последний наш с ним разговор был не самым приятным, – проговорил он. – Я много лишнего наговорил. Я… перегнул.

Стоун кивнул.

– Расстреливать пленных все же не стоило.

Саша промолчал. Он не спорил. Просто сидел и смотрел в огонь. Ему было стыдно. За крик, за злость, за этих людей, которых он убил не в бою, а уже после. За то, что он сказал брату там, в переулке. И за то, что не смог сдержаться, когда Грейвз приставил наган к его голове. Он чувствовал, как все это копится внутри, как сжимается в тугой комок.

Из темноты вдруг появился Громила. Он был запыхавшийся и потный. Остановился у костра, тяжело дыша.

– Ах, вот ты где сидишь, – выдохнул он. – А я тебя ищу по всему кишлаку.

Саша поднял голову и улыбнулся.

– Садись с нами. Третьим будешь? Десантники поделились водкой.

Он показал флягу. Громила помялся, переступил с ноги на ногу.

– Может, потом, – сказал он. – Паша, тебя там Санек зовет. Хочет поговорить.

Саша нахмурился. Улыбка исчезла с его лица.

– Что-то случилось?

В его голосе прозвучала тревога. Громила замялся, отвел взгляд.

– Пойдем, – сказал он. – Он сам все расскажет.

Саша посмотрел на Стоуна. Тот кивнул.

– Иди.

Саша встал. Стоун вдруг усмехнулся и позвал его:

– Пашь… Только это… фляжку оставь, а?

Саша улыбнулся краем губ и оставил флягу. Они с Громилой пошли прочь от костра. Ночь была темной и тихой. Саша шагал быстро, Громила едва поспевал, кривясь от боли в спине.

– Что случилось? – снова спросил Саша.

– Ну… – Громила запнулся. – Ты это… ты только не волнуйся. Более-менее все нормально.

– Когда нормально, брат меня так не вызывает, – пробурчал Саша.

– Ну… Ну я ж тебе сказал, что он сам… Сам тебя, скажем так… обо всем уведомит.

– О чем, обо всем? – замедлил шаг Саша.

– Ой, – Громила поморщился. – Да кончай ты лезть со своими вопросами, нетерпячка. Его ж не арестовали? Не арестовали. Так чего пока переживать-то?

Громила понял, что сморозил глупость, а потому даже застыл на месте. Саша тоже остановился на полушаге. Обернулся.

– Что?

– Да… Да ничего… Эт я так…

– Громила… – Саша нахмурился, вернулся к пулеметчику. – Что с моим братом?

– Я… – Громила замялся. – Да нормально все с ним… Живой…

– Громила… – Саша посмотрел на него так холодно, что, сам того не понимая, на миг стал похожим на Пашу.

Громила аж сглотнул. Потом выдохнул, потер глаза. Саша заметил, что он занервничал.

– Ой дурак… Ой дур-а-а-а-к… – бормотал при этом Громила.

– Выкладывай, давай… – нахмурился Саша.

Громила еще чуть-чуть помялся. Потом вздохнул, решив, видимо, что отнекиваться уже поздно.

– Ну, в общем… – замямлил Громила. – Твой брат… Это… он теперь под следствием. Ему грозит трибунал.

Саша окоченел от шока. Его глаза расширились.

– А вы? – спросил он хрипловато.

– Ну, нас-то оправдали. А его… – Громила развел руками, и по его лицу было видно, что он сам не рад тому, что говорит. Потом он глуповато улыбнулся: – Ну… Ну, я не мастак серьезные разговоры вести. Я больше по неприличным анекдотам… Санек тебе лучше объяснит…

Саша не дослушал. Он резко развернулся и пошел вперед, быстрым, почти бешеным шагом. Громила, кряхтя, заспешил за ним.

– Э, друг, ты куда? Погоди!

Саша не отвечал. Он шел и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Громилу. Не на пограничников. На себя. На то, что он не был рядом. На то, что он спорил и кричал, пока его брат решал, как спасти их всех. На то, что он, Саша, был свободен, а Паша – нет. И на то, что он ничего не мог с этим сделать.

* * *

Саша ворвался на террасу чайханы так стремительно, что волкособы вскинули головы. За ним, запыхавшись, спешил Громила. Его лицо было виноватым, он разводил руками, будто извиняясь заранее.

Я поднялся.

– Я все знаю, – выпалил Саша с порога. Его голос дрожал, но не от слабости. От ярости. Он обвел взглядом пограничников и задержался на каждом. – Вы ничего не сделали! Вы не защитили его! Вы все свободны, а он под следствием! Как вы могли⁈

Громила опустил голову. Горохов отвёл взгляд. Фокс смотрел на Сашу и молчал. Никто не оправдывался. Никто не пытался возразить. Саша тяжело дышал и ждал. Его плечи вздрагивали.

– Тише, – сказал я.

Он резко повернулся ко мне.

– Тише⁈ Тебя скоро в тюрьму заберут, а ты предлагаешь мне быть тише⁈

– Я сказал – тише.

Я говорил строго и холодно. Саша, увидев мое лицо, замолчал. Он знал этот тон. Я редко его использовал, но когда использовал, он действовал. Я кивнул в сторону, подальше от костра.

– Пойдём, отойдём.

Он пошел за мной.

– Я… Я это… Он сам догадался! – крикнул мне вслед Громила.

– Ничего, – обернулся я на мгновение. – Все нормально.

Мы отошли за угол, где свет костра уже не достигал наших лиц, и нас окутала темнота. Я остановился у стены и повернулся к нему.

– Я расскажу, как все было. Только слушай и не перебивай.

Я рассказал о договоре с Савельевым. О том, что пограничники свободны, а я остаюсь под следствием. О том, что я сам согласился на это. Что это был мой выбор, и я сделал его осознанно. Саша слушал молча. Его лицо мрачнело с каждым словом.

– Это несправедливо, – сказал он, когда я закончил. – Ты не должен расплачиваться один за всех.

– Я был командиром. Я несу ответственность.

– Ты совершил столько всего! – он снова начал распаляться. – Ты спас меня! Ты захватил Каримова! Ты захватил Грейвза! Ты защитил кишлак! И за это тебя хотят бросить в каталашку⁈

– Саша…

– Нет! – он почти кричал. – Ты столько сделал! Ты рисковал жизнью! Ты дрался, как зверь! А теперь что? Тебя в клетку, как этого самого зверя, и посадят⁈

– Успокойся.

– Я не успокоюсь! – его голос сорвался. – Я не могу снова потерять брата!

Мы замолчали. Оба.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его глаза блестели. Не от слез. От ярости и боли. Я видел, как он сжимает кулаки. Как желваки играют на его скулах. Он был похож на меня. На того меня, каким я был когда-то. Горячий, упрямый, готовый броситься в драку за того, кто дорог.

Но Саша еще не понимал одной простой вещи. Той, которую я понял уже давно.

– Я знал, на что иду, Саша, – сказал я тихо. – Знал, что все может так закончиться. Кто-то должен взять на себя ответственность за все это.

– Этот кто-то снова ты?

Я молчал.

– Если потребуется, – ответил я.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом вдруг сказал:

– Ты снова все за всех решил сам.

Дальше Саша просто развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали глухо.

Я провожал его взглядом. Он удалялся в темноту, и его фигура становилась все меньше. Я не окликнул его. Не пошел следом. Просто стоял и смотрел, пока он не исчез совсем.

Не пошел, потому что знал – он скоро остынет. Скоро все поймет. Не сейчас, нет. Но скоро – обязательно.

– Главное, – прошептал я, – не сделай глупость, Саня. Не сделай глупость.

* * *

Савельев сидел за столиком, придвинув к себе последний лист бумаги. Керосиновая лампа почти догорела, и фитиль коптил, отбрасывая на стены рваные тени.

Сильно ныла спина. Он не привык так подолгу сидеть на полу.

И все же, майор аккуратно сложил рапорты, выровнял их по краю и отложил в сторону. Китель был уже снят и повешен на гвоздь в стене.

Майор потер переносицу, устало прикрыл глаза. День был долгим. Очень долгим. Но он сделал то, что должен был сделать. Каримов теперь в его руках. Дело трехлетней давности наконец сдвинется. А завтра – эвакуация, вертолет, возвращение на базу. Допросы, протоколы, следствие. Все, как он любил. Четко, по порядку, по закону.

Он уже предвкушал, как вернется в часть, как сядет за свой стол, как разложит перед собой папки. Как напишет первый рапорт о том, что подполковник Каримов, считавшийся погибшим при исполнении, жив и задержан. Как вызовет свидетелей. Как начнет методично, шаг за шагом, распутывать это дело. Он ждал этого три года. И вот теперь ждать осталось совсем немного.

Внезапно раздался стук. Стук резкий и даже требовательный. Савельев открыл глаза и нахмурился. Он никого не ждал. Искандаров уже получил свое. Селихов – тоже. Кто еще мог прийти в такой час?

– Кого там еще принесло? – ворчал он, поднимаясь.

Дверь распахнули, не дожидаясь ответа.

На пороге стоял Селихов? Лицо его было мрачным, глаза горели. Он тяжело дышал, будто бежал сюда через весь кишлак.

Савельев бы точно решил, что это именно прапорщик, если бы не заметил различия во взгляде этих двух молодых людей. У этого Селихова в глазах горел огонь. Этот Селихов был младшим из братьев.

– Разрешите, товарищ майор? – спросил он. И слова его прозвучали резко. Даже излишне резко.

Глава 23

– Разрешите, товарищ майор?

Голос младшего Селихова прозвучал излишне резко. Савельев счел, что даже слишком.

– Что вы хотели, старший сержант Селихов? – раздраженно бросил Савельев. – Вы время видели?

– Товарищ майор, – Павел сделал шаг вперед, – прошу, выслушайте, это много времени не займет.

– Идите спать, Селихов.

– Пожалуйста… – Селихов вошел еще глубже в комнату.

Пусть напористый тон старшего сержанта-десантника поначалу немало раздражал Савельева, но он все же услышал в последнем его слове небольшое смягчение.

Но главным было даже не это – во взгляде парня на миг мелькнула какая-то странная надежда. Даже не так – мольба.

Пусть особист не показал этого, но такой взгляд старшего сержанта его даже смутил.

Савельев застыл без движения. Прямой, ровный как стержень, он просто стоял и смотрел на младшего Селихова.

– Ладно, только быстро.

Савельев жестом указал на табурет.

Саша сел, но не расслабился. Он сидел, подавшись вперёд, сжимая колени ладонями. Помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг заговорил – быстро и сбивчиво. Слова его были явно подготовлены заранее, но от волнения он путался, перескакивал с одного на другое.

– Я… Я знаю, что у вас на моего брата дело, – проговорил он быстро. – И что он под… под следствием.

Селихов вдруг замолчал, опустил взгляд. Быстро-быстро заморгал. Савельев терпеливо ждал.

Вдруг Павел быстро поднял взгляд на майора. Столь же быстро бросил:

– Я пришёл предложить сделку.

Немало усилий пришлось приложить майору Савельеву, чтобы не выкинуть отсюда этого зазнайку прямо сейчас. Однако Савельев прекрасно владел собой. Потому он даже не показал своего раздражения. Лишь спокойно промолчал.

Младший Селихов продолжил, выкладывая слова, как заранее приготовленные аргументы.

– Я… Я хочу признаться, – сказал он. – Я совершил военное преступление.

– Что? – Савельев нахмурился. – Что вы несете?

– Я приказал местным расстрелять пятерых пленных душманов после боя, – решительнее сказал старший сержант. – Их убили по моему приказу.

Савельев молчал и хмурился. А еще медленно понимал, что вообще теряет нить всего происходящего.

– И… И я напишу вам чистосердечное признание, – продолжал солдат. – Я приведу вам все доказательства. Покажу, где тела. Мои слова подтвердят местные. У вас на руках будет готовое дело.

Савельев продолжал молчать.

– Но взамен, – младший Селихов уперся в него своим упрямым взглядом, – вы оставите в покое Сашу.

– Ты что несешь, сынок? – удивился Савельев, даже не пытаясь скрыть этого.

– Я знаю, что вам нужно какое-то дело, – невозмутимо продолжил Саша. – Привлечь моего брата будет сложно и муторно. А меня – расплюнуть. Даже расследовать ничего не придется. Все доказательства будут у вас на руках.

Он опустил взгляд. Добавил:

– Если вам нужно закрыть такое дело, чтобы продвинуться по службе, вы…

– Ты считаешь, – перебил его Савельев, – что я занимаюсь делом Александра Селихова, чтобы выслужиться.

Это был не вопрос, а настоящее утверждение.

Селихов осёкся.

Савельев смотрел на него, и в его груди медленно, как ледяная вода, поднималась ярость. Да что этот пацан себе позволяет? Этот мальчишка, этот сопляк, просто сидит сейчас перед ним и пытается торговать своей виной, что ли? Да к тому же, думает, что Савельевым движет карьеризм? Что он, майор Савельев, три года искал Каримова не для того, чтобы справедливость восторжествовала, а чтобы получить погоны? Что он готов обменять одного подследственного на другого, как мешок муки меняют на мешок сахара?

Эти мысли, вмиг пронесшиеся в голове майора, его просто взбесили.

– Вы полагаете, – проговорил он тихо, и от этого тихого голоса младший Селихов невольно отпрянул, – что правосудие – это товар? Что его можно обменять, продать и купить? Что им можно торговать как на базаре?

– Товарищ…

– Вы считаете, – продолжил Савельев, сам того не ведая, перешедший на «вы», такое характерное для его допросного тона, – что если вы предложите себя, я забуду о законе и отпущу вашего брата?

– Я не…

– Молчать.

Савельев не кричал. Он говорил ещё тише, чем раньше, но каждое слово падало, как тяжелый камень в воду.

– Вы пришли сюда и предлагаете мне сделку, – продолжал он. – Вы, мальчишка, который утверждает, что расстрелял пленных, теперь пытается торговать своей виной, как будто это что-то стоит.

Савельев замолчал. Потер глаза.

– Вы думаете, я занимаюсь именно этим? Коллекционирую дела? Выслуживаюсь?

Савельев сделал шаг вперед. Селихов отшатнулся, но остался сидеть.

– Я офицер, – продолжал особист. – Я служу закону. А закон не продаётся и не покупается. Ваш брат – дезертир. Вы, если ваши слова правдивы, – военный преступник. И если вы продолжите в том же духе, я лично прослежу, чтобы вы оба сели. Понятно?

Младший Селихов сначала буквально остолбенел от ужаса. Впрочем, быстро взял себя в руки и открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь снова постучали.

Стук был другим – Савельеву он показался коротким и даже властным.

– Кто там еще? – крикнул Савельев.

Дверь открылась, и вошёл старший Селихов. Александр. Он обвёл комнату быстрым, цепким взглядом, задержался на своем брате.

– Выйди, – сказал он брату.

Младший заколебался. Он мешкал секунду. Две. Потом, без слов встал и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Селихов повернулся к Савельеву. Они смотрели друг на друга, и в комнате повисла мерзкая, напряженная тишина.

– Наш договор в силе? – спросил Селихов.

Савельев выдохнул. Он всё ещё был зол, но злость уже уходила, сменяясь усталостью.

– В силе, – ответил он. – Только оставьте меня в покое. И идите спать.

– Есть, – бросил Селихов.

Не проронив больше ни слова, он вышел.

Савельев остался один. Он опустился на табурет, на котором только что сидел Селихов, и долго смотрел в пол.

Потом он встал, подошёл к двери и выглянул наружу. Братья уходили по переулку. Один – прямой и спокойный. Другой – ссутуленный, подавленный.

Савельев неосознанно хмыкнул. Хмыкнул беззлобно. Даже с каким-то спокойным удовлетворением.

– Вот уж нарисовались на мою голову, – проговорил он. – Братья-акробатья…

Савельев проводил их взглядом и закрыл дверь. Нужно было выспаться. Завтра ему предстоял новый, тяжелый день.

* * *

Мы вышли от Савельева в темноту.

Саша шагал впереди, глядя под ноги и сжимая кулаки. Я молчал, давая ему время переварить всё, что случилось.

Ночь сделалась холодной, ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовал холода. Я чувствовал мерзкую злость, царапавшую нутро, что появилась, когда я увидел его там, в кабинете особиста.

Я был уверен, что она не вспыхнула бы, если бы я ненароком не услышал их разговор сквозь тонкую деревянную дверь.

Саша предлагал себя взамен на меня, словно мы были не людьми, а какими-то мешками с картошкой.

Это меня и разозлило.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал. Я остановился. Саша тоже. Я провёл ладонью по лицу, беря себя в руки. Потом посмотрел на него – на его взъерошенные волосы, на красные глаза, на то, как он кусает губу, чтобы не сорваться.

– Ты сделал глупость, – сказал я.

Я даже не повысил голоса. Просто констатировал факт. Мой голос звучал ровно, но внутри, где-то глубоко внутри, злость все еще точила свои когти. Я злился не на Сашу, а на его безрассудство. На то, что он пытался жертвовать собой, не понимая последствий. Но кричать было нельзя. Крик только оттолкнул бы его.

Саша вздрогнул, как от пощёчины. Открыл рот, но я не дал ему заговорить. Я понимал, что первое, что он попытается сделать – оправдаться. Но оправдания были не нужны. Я знал, почему он это сделал.

– Я понимаю, зачем ты пошёл к нему, – продолжил я. – Ты хотел защитить меня. Хотел, чтобы всё было по справедливости. Чтобы я не отвечал один за всех. Это хороший мотив. Но мотив ничего не значит, если исполнение подкачало.

Он всё-таки вскинул голову, и я увидел в его глазах обиду пополам с гневом.

– А что мне было делать⁈ – выпалил он. – Сидеть и смотреть, как тебя забирают⁈

– Тебе надо было не лезть к особисту с предложениями, от которых он только сильнее разозлится, – я говорил всё так же ровно, держа свою злость на поводке. – Ты понимаешь, что чуть не сорвал всё? Мы с ним договорились. С трудом, но договорились. А ты пришёл и предложил ему сделку, как на базаре. Он теперь думает, что мы оба считаем его продажным карьеристом.

– Но он же…

– Он офицер, который давно искал Каримова. Причем искал не ради погон, а ради справедливости. И ты своим предложением оскорбил его. Понимаешь?

Саша опустил голову. Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Ему было стыдно. Но ещё больше ему было страшно. Страшно за меня. И именно этот страх толкал его на самые глупые поступки.

Я подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Саша, – сказал я тише. – Я знаю, что ты хочешь помочь. И я ценю это. Но помогать нужно с умом. А ты действовал на эмоциях. А эмоции – плохой советчик.

– Но я не могу сидеть сложа руки! – повторил он упрямо.

– Хорошо, – кивнул я. – Не сиди. Я найду тебе дело.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда. Но я знал, что ему не понравится то, что я скажу.

– С этого момента ты будешь под присмотром. Будешь помогать конвоирам с пленными. Готовить и носить им еду, выносить вёдра, если потребуется. И никакого оружия.

– Чего? – нахмурился он.

– Займешь руки делом, чтобы голова не болела от всяких глупостей.

Он вспыхнул:

– Ты с дубу рухнул? Это унизительно!

– Это работа, – ответил я спокойно. – Ты хотел быть полезным – вот способ. И это не обсуждается.

Он открыл рот, но не нашёл, что ответить. Я отпустил его плечо и сделал шаг назад.

– Это приказ, – добавил я, чтобы он не спорил. – Выполняй.

– Ты мне не командир, – зашипел Саша.

– Но я старший по званию. И твой старший брат. И ты будешь выполнять, что я скажу. Понял?

Саша постоял ещё мгновение, глядя на меня. Потом резко развернулся и пошёл прочь. Не в ярости, как в прошлый раз, а тяжело, будто на плечи ему положили невидимый груз.

Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте. Потом прикрыл глаза и позволил себе один короткий, усталый вздох.

* * *

Ему не спалось.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги и прислонившись затылком к холодной глине.

Руки его были связаны спереди, на этот раз слабее обычного. Он уже не пытался освободиться. Зачем? Кругом десантники, часовые, а за дувалами – леса и горы, в которых одному выжить почти невозможно. Если, конечно, не ходить там всю жизнь.

Бежать Каримову было некуда.

Он слышал, как снаружи перекликаются люди. Слышал обрывки разговоров. Погода нелётная. С гор спустился туман. Конвоиры обсуждали, что если к рассвету не разъяснится, им точно придется торчать тут еще сутки.

Эта новость наполняла Каримова спокойной, холодной радостью. Время – единственное, чего ему не хватало. И теперь, возможно, оно у него появилось.

Когда за дверью дома послышались шаги, Каримов выпрямился и принял своё обычное выражение – лёгкая усмешка и расслабленная поза.

Он ждал увидеть кого-то из десантников или того угрюмого сапёра, что приносил еду вечером. Но дверь открылась, и вошёл к нему вдруг младший Селихов.

Каримов сразу узнал его – не по лицу, которое было точной копией лица прапорщика, а по тому, как он двигался. Дёргано, резко, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он нёс миску с какой-то едой и старался не смотреть на пленного.

Каримов наблюдал за ним с интересом. Парень поставил миску на пол, разогнулся и уже повернулся, чтобы уйти. Он явно не хотел здесь находиться. Но Каримов его остановил.

– Твой брат тебя наказал? – спросил Каримов негромко.

Младший Селихов замер. Его спина напряглась. Он обернулся, и в его глазах Каримов увидел ту самую смесь злости и растерянности, которую и ожидал увидеть.

Значит, угадал.

– Не твоё дело, – бросил младший Селихов. Голос его прозвучал грубо, но недостаточно уверенно.

– Конечно, не моё, – согласился Каримов. – Просто я слышал, как саперы говорили о том, что вы в ссоре. И вот теперь ты приносишь пленникам еду. Это все несложно было сложить.

Селихов молчал. Каримов не торопил. Он знал, что тишина действует сильнее слов. Парень стоял у двери, не решаясь уйти. Что-то держало его здесь. Может быть, любопытство. Может быть, потребность выговориться. А может быть, то самое чувство, которое Каримов хорошо знал, – одиночество среди своих.

– Знаешь, дружище, – сказал Каримов. – Мне почему-то кажется, что мы с тобой похожи гораздо больше, чем нам самим кажется.

Саша дёрнулся, как от удара. Его глаза сузились.

– Что ты несёшь? Я на тебя не похож.

– Я не пытаюсь тебя оскорбить, – Каримов говорил спокойно, почти устало. – Просто констатирую факт. Ты предан своему брату. Готов защищать его любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Я когда-то тоже был предан своей семье.

– Ты предатель, – отрезал младший Селихов. – Ты продался американцам.

– Да, – кивнул Каримов. – Я предал Родину, чтобы спасти жену. Твой брат нарушил присягу, чтобы спасти тебя. И мне кажется… Ты бы сделал то же самое, если бы помощь нужна была уже ему.

Каримов выдержал паузу. Селихов стоял перед ним, словно бы не решаясь отдернуть занавеску, чтобы уйти.

– Скажи, – вновь начал Каримов, – ты бы нарушил присягу, чтобы спасти брата?

Саша открыл рот, но осёкся. Каримов видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Парень хотел сказать «нет», но не мог. Потому что оба знали правду. Он бы нарушил.

– Я – это не ты, – сказал Селихов, но голос его прозвучал глухо и неуверенно.

– Несомненно, – согласился Каримов. – Но ты мог бы мной стать. Если бы обстоятельства сложились иначе. Если бы твоему брату угрожала смерть. Если бы тебе предложили выбор – его жизнь или твоя честь. И тогда… И тогда что бы ты выбрал?

Саша молчал. Каримов не давил. Он смотрел на парня и думал, что мальчишка действительно не так прост, как кажется. Он уже сделал свой выбор. Просто ещё не осознал этого. И когда осознает, ему станет страшно.

– Твой брат, – заговорил Каримов снова, – он сильный человек. Я редко встречал таких. Он идёт до конца, не сворачивая, и при этом умудряется сохранять человечность. Это редкий дар. Но у него есть слабость. И эта слабость – ты. Он ради тебя на всё готов. А ты ради него?

Он замолчал, давая словам осесть. Саша стоял, опустив голову. Потом вдруг спросил глухо:

– Зачем ты мне это говоришь?

Каримов пожал плечами, насколько позволяли верёвки:

– Мне скучно. Я сижу здесь второй день. Со мной никто не разговаривает, кроме майора, который приходит, чтобы молча смотреть на меня, а потом начинает задавать дурацкие вопросы. А ты – живой человек. Мне показалось, тебе тоже нужно с кем-то поговорить.

– Мне не нужно.

– Как знаешь.

Селихов постоял ещё несколько секунд.

Потом резко развернулся и вышел, задернув за собой полог занавески.

Каримов остался один.

Он подтянул к себе миску, понюхал еду. Рис с чем-то мясным. Взял ложку и принялся неловко есть связанными руками.

Вкуса пищи он почти не чувствовал.