Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Карим-Паша вздрогнул, обернулся. На его глазах всадники падали из сёдел один за другим, выбитые пулями афганских стрелков.

Это люди Джаведа били их из своих берданок.

Я дёрнулся в руках духов, быстро врезал тому, что был слева, головой в висок. Тот, сбитый с толку внезапно начавшимся боем, пошатнулся, отпустил меня, схватившись за голову. Я одним движением рванул наган у него из-за кушака. И выстрелил в него. Душман, не успев отойти от удара, упал на землю, принялся корчиться в пыли.

Я не терял времени даром, обернулся на второго, который всё ещё продолжал держать меня, пребывая в полнейшем шоке, и нажал на спуск. Пуля, выпущенная в упор, угодила ему в лицо.

Дух задрожал, осел на землю, всё ещё цепляясь за мою одежду.

Карим-Паша, тем временем, обернулся.

– Стоять на месте, сука, – зашипел я, держа его на мушке.

Карим-Паша застыл без движения, но рук не поднял.

Краем глаза я видел, как те духи, что держали Хаджи и его людей, побросали своих пленников и схватились за оружие. Тотчас же пуля пронзила грудь одному из них, да так, что, пройдя навылет, чуть не зацепила Хаджи.

Почти все, кто там был: и духи, и Хаджи с его людьми, инстинктивно присели, оберегая головы.

Тут подоспел Стоун. Бледный как смерть, он подскочил к Кариму-Паше, быстро вытянул пистолет у него из кобуры и схватил его за шкирку.

– Попался, док, – прошипел он сквозь зубы, а потом добавил какое-то грязное ругательство на английском.

– Уходим, – бросил я Стоуну, подбирая свой автомат, – скорее.

Пули свистели тут и там. Хлопали в сухую, белую землю дороги, выхватывая из неё белые фонтанчики пыли.

Душманы паниковали. Джавед и его люди уже умудрились застрелить пятерых или шестерых человек. Видать, затаились где-то близко и били довольно прицельно.

Бойцы Карима-Паши же метались в полнейшей неразберихе: кто-то залёг на землю и бил по кустам из автомата; кто-то пытался унять под собой взбесившуюся лошадь; другие просто хотели выжить, судорожно норовя занять хоть какое-то укрытие и не оставаться на открытом месте.

Мы со Стоуном и Каримом-Пашой просто бросились в лес, норовя уйти как можно дальше от перестрелки.

Пошли напрямик, прямо через чащу. Мы просто бежали и бежали, не разбирая дороги и не глядя под ноги. Ветки хлестали по лицу, по щекам, по плечам и рукам.

Карим-Паша, которого мы тащили, бежал молча и дышал на удивление ровно, однако он то и дело спотыкался и норовил упасть. Тогда мы со Стоуном вздёргивали его на ноги и тумаками гнали вперёд, чтобы заново набрать темп.

Стоун бежал рядом. Дыхание его сделалось хриплым и тяжёлым. Он то и дело бормотал что-то на английском: беспрерывно «факал» и, похоже, поносил всё на свете почём зря.

– Молчи! – бросил я ему, – береги дыхание!

Головокружительный бег не прекращался. Позади сухо трещали автоматы и гавкали винтовки. Бой всё ещё продолжался.

В какой-то момент я почувствовал, что сердце заколотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Виски сдавило, сильно закружилась голова.

Разогнанное оманом сердце будто бы работало на износ.

Но я бежал. Бежал и не позволял себе передышки.

Тело моё было молодым, и раз уж всё равно тратить здоровье в этой войне, то делать это хотя бы с толком.

Чаща кончилась быстрее, чем мы смогли это осознать. Впереди ждал крутой котлован от мёртвого, вывороченного временем дерева.

Первым об этом дал нам понять именно Карим-Паша. Как? Он споткнулся. Споткнулся и покатился вниз, теряя свой армейский берет и увлекая за собой нас.

Стоун, не ожидая этого, чуть не носом нырнул вниз. Я успел выпустить одежду главаря бандитов из рук и упал на задницу, заскользив вниз по сырой земле.

Спустя мгновение все втроём мы оказались на дне ямы, в листве и рыхлой земле.

Стоун, тяжело дыша, перевалился на спину. Карим-Паша принялся брезгливо отползать, уставившись на увязшие в грязь чуть не по голенище сапоги.

Я медленно принял сидячее положение. Указал на Пашу наганом.

– Лежать, не двигаться, – отрывисто, переводя дыхание, приказал я.

Карим-Паша уставился на меня, потом медленно, опираясь на локти, лёг на спину.

Какое-то время слышалось лишь наше тяжёлое дыхание. А ещё – далёкие и уже редкие выстрелы, звучавшие где-то на дороге.

Вдруг Стоун рассмеялся. Рассмеялся истерично, отчаянно, переваливаясь при этом на бок.

– Вышло… У нас вышло, чёрт возьми! Выгорел твой план!

– Расслабляться ещё рано, – проговорил я, глядя в открывающееся между густых крон деревьев небо, – мы ещё не в безопасности.

– Снимаю… Снимаю перед вами шляпу, прапорщик Селихов, – выдохнул Карим-Паша, без сил лежащий на спине. – Это была дерзкая засада.

– Ой, да заткни ты пасть, сукин сын, – Стоун бросил в Карима-Пашу горсть листьев, – и без тебя тошнит…

Паша, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он так и лежал, уставившись в небо, ровно как и я. Командир душманов не казался напуганным. Держался он настолько спокойно, будто бы с самого начала шёл на эту авантюру вместе с нами, желая захватить вражеского командира.

Выдержки ему было не занимать. Это придётся признать. А может быть, Карим-Паша был уверен, что надолго не останется у нас в руках.

Это меня настораживало.

– Ну вот, вы захватили вражеского командира, – выдохнул он, всё ещё борясь с собственным дыханием. – И что же теперь вы намерены делать?

– Молчать, – проговорил я, стараясь успокоить дыхание. – Нито пулю в лоб пущу.

– Не пустите, прапорщик Селихов, – покачал головой Карим-Паша бессильно. – Иначе уже бы давно пустили.

– Зато пальцы могу переломать.

– Это, – Карим-Паша даже прыснул, – этого мне бы не хотелось.

– В таком случае, – ответил я, – помалкивай. И восстанавливай дыхание.

Стрелковый бой закончился минут пять назад.

Я внимательно слушал окружение, отхлёбывая очередной горький глоток отвара.

– Что будем делать? – тихо спросил Стоун, всё ещё сидя на дне ямы и держа Карима-Пашу на мушке.

– Может, уберёте это, – поморщился Карим-Паша, указывая на стечкин в руках американца. – Угрожать мне оружием нет смысла. Сбежать я всё равно не смогу.

– Да тебя забыл спросить, – мрачно зыркнул на него Стоун.

Карим-Паша рассмеялся.

– Вы неплохо выучили русский язык, агент Стоун! Уже владеете фразеологизмами и устойчивыми оборотами речи! Ваш коллега такими успехами похвастаться не может.

– Oh, God, – Стоун обречённо закатил глаза, – да заткнись ты уже! Чего ты такой болтливый⁈

– Ну хоть на своей шкуре почувствуешь, каково нам в твоей компании, – тихо проговорил я, не оборачиваясь.

– Ой! Да иди ты к чёрту!

– Тихо, – я пригнулся. Снова прислушался.

Стало так тихо, что казалось, вот-вот разразится какая-то буря. Даже густой, влажный воздух леса, будто бы, дрожал от напряжения.

– Так что делаем? – снова спросил Стоун.

– Действуем согласно плану, – ответил я. – Судя по тому, что бой закончился, Джаведа не преследуют, а это значит, погони за ними нет. Вероятно, они отступили.

– Мы разминулись, – покачал головой Стоун, – они не знают, где мы. Да и сидеть тут мы не можем. Нужно двигаться. Весь лагерь душманов, видать, уже на ушах стоит.

– Джавед должен был встретиться с Надиром ещё до рассвета, – покачал я головой и обернулся. – А у Надира волки. Они будут искать нас по следу. Потому – пока что просто прорываемся к кишлаку. Если повезёт, встретим их.

– А Хаджи? – Стоун нахмурился.

– Если он выжил, вернётся в кишлак. Больше идти ему некуда, – ответил я.

– И что ты тогда сделаешь? – холодно спросил Стоун.

Я обернулся. Глянул на него.

Стоун всё так же сидел на месте. И пистолет, что он держал пяткой рукояти на бедре, всё так же смотрел на Карима-Пашу.

– Идём, – проговорил я. – Нужно двигаться быстро. Душманы нас уже ищут.

– Ты действительно надеешься, что душманы откажутся от штурма, потому что у нас в плену их лидер? – спросил Стоун, мрачно наблюдая за тем, как Карим-Паша скромно и очень воспитанно справляет малую нужду, стоя под большим деревом.

Задав вопрос мне, Стоун почти сразу окликнул командира духов:

– Эй, Паша! Все афганские мужчины мочатся сидя! Ты выбиваешься из общей массы, дружок!

– Может, это потому, что я не афганец? – обернулся Карим-Паша.

– И не мусульманин? – хмыкнул Стоун.

На этот вопрос Карим-Паша предпочёл не отвечать.

– Ну так что, Саш? – бросил вдруг Стоун.

Странно, но я давно не слышал, чтобы Стоун называл меня по имени. А может быть, он и вообще меня так не называл?

– Я ни на что не надеюсь, – ответил я. – Штурмовать они всё равно будут.

Стоун вздохнул. Потом, понизив голос, спросил:

– Тогда на кой чёрт он нам нужен? Зачем с ним возиться? Пристрелим его, и всё. Обезглавим гадину.

– Нельзя.

Стоун нахмурился.

– Это почему же?

– Тихо, – шепнул я. – Тут кто-то есть.

Карим-Паша уже закончил свои дела, но почему-то застыл на месте без всякого движения. Я тоже медленно, очень медленно встал. Встал и Стоун, держа наготове пистолет.

Карим-Паша не спеша принялся пятиться. А потом я понял, в чём было дело. Всё потому, что услышал низкий, утробный рык.

Спустя мгновение из-за дерева вышел Ак-Тар. Волкособ скалил зубы и пристально смотрел на Пашу, медленно приближался к нему, словно к добыче.

– Хороший пёс, – тихо и очень спокойно проговорил Карим-Паша. – Послушный пёс. Тише… Тише…

– Такую мразь, как ты, – Стоун расслабился, засунул пистолет за кушак, – он слушать не будет.

В этот момент откуда-то из-за кустов послышался знакомый голос. В один миг Ак-Тар отвернулся от Паши, навострил уши, а потом, как ни в чём не бывало, засеменил прочь.

Кусты затрещали. Из-за них показался сначала Кара-Тар, а потом и Надир с несколькими афганцами и Фоксом.

Следом из-за деревьев и зарослей появились и другие. Это были люди Джаведа. Тут и там, вокруг нас, стали появляться молодые, злые лица. Самого Джаведа я заметил почти сразу – он вышел из-за большой арчи, держа винтовку в руке.

– Свои, – выдохнул Стоун.

– Саша! – Надир разулыбался, приветливо пошёл к нам навстречу.

А вот афганцы, пришедшие вместе с ним, выглядели растерянными и явно искали взглядом Хаджи-Абдуллу.

Не знали они подоплёку сегодняшней засады. Не знал её и Надир. Никто из них не ведал, что Хаджи – предатель. И неизвестно было, как они отреагируют на эту новость.

Отчасти для этого мне и нужен был Карим-Паша. Пусть из его уст услышат о его планах на кишлак.

Но конечно, отнюдь не это было главной причиной, по которой я решил оставить его в живых. По которой я вообще решил идти за ним.

– Как вы? Целы? – улыбнулся он, приближаясь.

– Потянет, – вымученно улыбнулся Стоун.

– Не ранен, никого не потерял? – спросил я.

– Порядок, – разулыбался он. Потом глянул на Пашу. Спросил: – Это он?

– Он, – ответил я сухо.

– Это смесь? – догадался Карим-Паша, кивнув на Кара-Тара, стоявшего у ног хозяина. – Волк, с кем?

Надир ему не ответил. Вместо этого спросил у меня:

– А где Хаджи?

Ответить я не успел. Не успел, потому что обострённый оманом слух уловил звук, которого я бы не хотел сейчас слышать.

Это был тихий шелест извлекаемого из ножен клинка.

Джавед, вооружившись ножом, решительно зашагал в сторону Карима-Паши.

– Эй, стоять! – возник Фокс у него на пути.

Но Джавед, не замедляя шага, просто оттолкнул снайпера, и тот, споткнувшись о корень, рухнул на землю, но тут же сгруппировался, стаскивая автомат.

Все уставились на Джаведа. Карим-Паша наблюдал за его приближением холодным, почти отстранённым взглядом.

Стоун и Надир тут же принялись что-то строго говорить Джаведу. Он не слушал. Я понимал: говорить с ним сейчас бесполезно.

А потому вышел вперёд и преградил парню путь. Тот замешкался. Остановился передо мной, уставившись на меня волком. Что-то прошипел на дари.

– Нет, Джавед, – проговорил я холодно, заглядывая ему в глаза. – Ты этого не сделаешь.

Глава 5

Я стоял напротив Джаведа и смотрел, как он сжимает рукоять ножа.

Костяшки его пальцев побелели. Побелели так, что казалось, он сжимает рукоять с такой силой, что она вот-вот затрещит у него в руке. Лезвие, длинное и кривое, хищно поблескивало в рассеянном лесном свете. Он тяжело дышал. Грудь его вздымалась и опускалась часто и глубоко.

Вокруг нас замерли люди. Я слышал за спиной дыхание Фокса, слышал, как переминается с ноги на ногу Стоун. Надир стоял чуть поодаль и что-то тихо, почти шепотом, говорил своим афганцам. Те молчали. Ждали.

Карим-Паша по-прежнему стоял у дерева. Стоял и наблюдал. Я знал это, хоть и не оборачивался. Знал по тому, что видел, – Джавед смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом.

Я чувствовал запах леса.

Влажный, густой запах прелой листвы и сырой земли. Чувствовал, как пот после активного перехода по лесу стекает по вискам, смешиваясь с дорожной пылью.

Во рту пересохло. Сердце все еще колотилось после бега и омана, но мысли были ясными и холодными.

Джавед сделал шаг вперед. Его люди зашевелились за его спиной. Молодые, горячие. Они были злы и напуганы одновременно. Я отчетливо видел это. И понимал, что они хотят крови. Понимал, что их жажда мести – это единственное, что сейчас заставляет их держать оружие.

Джавед что-то прорычал на дари. Я не понял слов, но тон их был резким и требовательным.

Он говорил быстро, проглатывал окончания. Теперь он смотрел на меня. Вернее, даже не на меня, а сквозь меня. Туда, где стоял Карим-Паша.

– Он говорит, чтобы ты отошел, – обеспокоенно перевел Стоун. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, что ему страшно. – Болтает какую-то бредятину о праве и чести. И считает, что ты не можешь ему помешать.

– М-да… – протянул я, не сводя взгляда с Джаведа. – Я примерно так и понял.

И все же я не двинулся с места.

Я заметил, как нервно принялся Джавед мять рукоять своего ножа. Его глаза сузились. Он был похож на волка, которого загнали в угол. Нет, не так. На волка, который сам загнал себя в угол своей яростью и теперь не знал, как из него выйти, не потеряв лица.

– Скажи ему, – заговорил я медленно, делая шаг вперед. Я нарочно встал так, чтобы загородить ему обзор. Теперь он видел только меня. – Скажи, что я его понимаю. Но сделать того, что он задумал, не позволю.

Стоун перевел. Джавед нахмурился. Лицо его ожесточилось еще сильнее. Мне показалось, что он даже скрипнул зубами.

– Если ты намерен прикончить его сейчас, – продолжил я, и Стоун почти сразу подхватил мои слова, – ты совершишь большую глупость, Джавед.

Джавед слушал перевод, и лицо его не менялось. На нем вдруг появилось какое-то недоумение. Он стоял все так же напряженно, все так же сжимая нож. Но взгляд его заметался. На мгновение он глянул на Стоуна, потом снова на меня. Потом на Карима-Пашу.

Я понимал – он сам колеблется. Все же Карим-Паша был не тем человеком, кто приказал расстрелять его брата. И мести Джавед искал, скорее от безысходности.

Когда там, на дороге, все завертелось, когда он и его люди принялись обстреливать душманов, я заметил, что одна из первых пуль угодила в живот пленному духу, которого мы привели на «обмен».

Скорее всего, это Джавед прикончил его.

По большому счету его месть свершилась. Но скорбь и боль от потери брата так просто было не унять.

Недаром в каком-то кино я слышал фразу, что месть – это блюдо, которое подают холодным. Может, автор и не вкладывал в это выражение смысла, который приписывал этим словам я, но фраза казалась мне очень точной.

Месть ради самоуспокоения никогда не доведет до добра. И тем более не принесет этого самого успокоения.

Потому что месть можно вершить лишь в одном случае – если это инструмент в твоих руках. Если ее исполнение сможет, скажем, уберечь в будущем твоих товарищей или близких от смерти.

Джавед, конечно же, этого не понимал. И не понял бы, даже попытайся я ему объяснить свою точку зрения.

Но ни времени, ни желания вдаваться в такие философствования у меня не было.

– Скажи ему, Стоун, – продолжал я. – Если он убьет его сейчас, это будет не месть, – продолжил я и сделал еще шаг. Теперь между нами было не больше метра. Я видел, как капля пота скатилась по лицу афганца. Видел, как бьется жилка у Джаведа на шее. – Это будет подарок. Легкая смерть. Он даже не успеет испугаться.

Я замолчал. Услышал, как Карим-Паша тихо хмыкнул у меня за спиной.

Джавед слушал перевод Стоуна, и я заметил, как что-то в его лице дрогнуло. Какая-то тень пробежала по глазам. Может быть, он представил себе это. Представил, как нож входит в горло Карима-Паши. Как тот падает на землю. Как все заканчивается. Слишком быстро. И просто.

– Твой брат искал у него защиты, – я кивнул назад, на Карима-Пашу. – А вместо этого его убили. Как бешеную собаку. И ты сейчас хочешь подарить ему такую же смерть? Быструю? Без мучений?

Джавед сглотнул. Кадык его дернулся. Он все еще смотрел на меня, но нож в его руке дрогнул. Совсем немного. Но я это заметил.

– Скажи ему, Стоун, – я обернулся на американца, – что настоящая месть Кариму-Паше – это не убить врага. Это уничтожить все, что он так долго строил вокруг себя. Его власть. Его армию. Его имя.

Стоун перевел. Он говорил долго, подбирая слова. Я видел, как он старается передать смысл точно. Его лоб покрылся испариной, хотя в лесу было не жарко.

– Мы оставим его живым, – продолжил я. – Пусть смотрит, как его людей гонят прочь от кишлака. Пусть сидит в яме и ждет. А потом его будут судить. Старейшины. Мулла. Твой отец. Или, может быть, этим займется Советский трибунал, – с этими словами я слегка обернулся и зыркнул на Карима-Пашу. – Это будет уже не важно. Потому что так или иначе его судьбу решат за него. И когда его казнят за предательство, это будет справедливость. А то, что ты хочешь сделать сейчас, – это просто убийство. И от него никому не будет лучше.

Джавед закрыл глаза. Поджал губы и вздохнул. Рука его немного ослабла на ноже. И тем не менее он снова глянул на меня. И тихо, но зло, что-то пробормотал.

– Он все равно просит…

– Я понял, – перебил я Стоуна. – Спроси у него, стало ли ему легче, когда он убил человека, приказавшего расстрелять его брата.

Стоун перевел. Джавед удивленно нахмурился. И все же он молчал. Молчал долго. Очень долго. Я слышал, как где-то высоко в кронах деревьев свистнула какая-то птица. Как ветер прошелестел листвой. Как тяжело дышит Стоун за моей спиной.

Потом Джавед посмотрел на Карима-Пашу. Я проследил за его взглядом и обернулся.

Карим-Паша стоял неподвижно, как на параде. Если бы не грязная и не полная форма одежды, в нем легко, очень легко можно было бы узнать советского офицера.

Его лицо было спокойным. Даже слишком спокойным. Но в глазах, глубоко, на самом дне, я заметил что-то похожее на насмешку. Презрительную, холодную насмешку. Он смотрел на Джаведа и, казалось, ждал. Ждал, что этот порывистый мальчишка сорвется и сделает то, чего от него ждут. То, что будет выгодно самому Паше. Быстрая смерть – и конец. Никакого суда. Никакого позора.

Запасной план хитреца, который еще не исчерпал все варианты спастись, но знает, что у него всегда есть другой, последний путь отхода.

И Джавед это заметил. Я видел, как изменилось его лицо. Как гнев в его глазах сменился сначала удивлением, а потом чем-то другим. Чем-то холодным и решительным.

Он вдруг закричал. Громко, отчаянно, на своем языке. И бросился вперед. Я не шелохнулся. Я знал, что он не ударит. Знал по тому, как он держал нож. По тому, как изменился его взгляд.

Джавед вонзил лезвие ножа в землю. Прямо у меня под ногами. Я не вздрогнул. Карим-Паша тоже остался стоять как ни в чем не бывало. Лишь Фокс да Джавед подняли было свое оружие, но почти сразу опустили его, видя, что опасности больше нет.

Джавед выпрямился, тяжело дыша. Нож так и остался торчать в земле, мелко подрагивая от силы удара. Парень посмотрел на Карима-Пашу, сплюнул под ноги, а потом развернулся и отошел к своим людям.

– Вот и молодец, – проговорил я тихо. Потом обернулся к Стоуну и Кариму-Паше: – Хватит прохлаждаться. Уходим.

Стоун кивнул. Подошел к Паше и ткнул его в плечо – пошел, мол. Тот зашагал, но глянул на меня. Глянул как-то странно. С интересом. Будто бы пытался понять, что я за человек.

Я не стал ему ничего говорить. Просто развернулся и зашагал вперед, туда, где между деревьями виднелся какой-то просвет. Надир подозвал волков и вместе с афганцами двинулся следом. Фокс закинул автомат на плечо и пошел замыкающим.

Какое-то время мы шли молча.

Потом я заметил, как Карим-Паша чуть-чуть замедлил шаг. Поравнялся со мной.

– Ты хорошо видишь людей, товарищ прапорщик, – проговорил он. Голос командира душманов звучал на удивление мягко и вкрадчиво.

Тогда я подумал, что Карим-Паша, этот странный человек, внешним своим видом совершенно не тянет на командира головорезов.

Он был невысок и худоват. Не было в нем той харизмы, какая строится на физической силе и вытекающей из нее жестокости, которой часто обладали полевые командиры духов.

С виду Карим-Паша казался совершенно светским. Даже, я бы сказал, штабным. Но его манера держаться говорила сама за себя.

Оказавшись в плену, он выказывал нечеловеческое спокойствие. Показывал всем настоящее владение собой. Такое, которое я приобрел только годам к сорока, наверное.

Да и не каждый даже в таком возрасте способен на подобное.

А Карим-Паша способен был. И это заставляло относиться к нему серьезно. И видеть в нем по-настоящему опасного человека.

– Шах Масуд тебе товарищ, – ответил я суховато. – И то не факт.

Карим-Паша тихо рассмеялся.

– Знаешь, Селихов, – проговорил он, – а ведь сначала я принял тебя за командира спецназа. Думал: что же за матерый волк такой пробрался в лагерь Махди и спалил его дотла. Мне было очень интересно на тебя посмотреть.

– И как? Посмотрел?

– Посмотрел, – Карим-Паша снова улыбнулся. – Ты на удивление молод. Молод даже для прапорщика, чего уже говорить о тех делах, что ты уже сделал.

Я не ответил.

– Если бы кто-то рассказал мне, – продолжал Карим-Паша, – что Махди убил девятнадцатилетний мальчишка, командующий горсткой пограничников, я бы никогда не поверил. Но после того, что произошло сегодня, я понял – поверить придется.

– Чего тебе надо, Паша? – поморщился я. – Кончай меня расхваливать. Это действует на нервы.

Карим-Паша прыснул.

– Меня зовут Тимур. Тимур Ахмедович. Карим-Паша – глупый колорит для местных. Будем знакомы.

Я ничего ему не ответил. Только наградил безразличным взглядом.

– А тебя, – на вдохе продолжил он, – тебя зовут Александром Селиховым. У тебя есть брат – Павел. Близнец. За ним ты и пришел сюда. Из-за него и дезертировал. Попутно захватывая бывших американских шпионов и советских офицеров. Ведь так?

Я не выдал своего удивления. Просто спросил:

– Чего тебе надо?

– Я знал, что ты догадался, кто я такой. Потому и оставил меня в живых. Ты ведешь Стоуна и меня к себе домой, в Союз. Хочешь купить за наши жизни себе помилование от тюрьмы. Ведь так?

Карим-Паша был проницательным человеком. Это у него не отнять. Но отвечать я не собирался. Лишь отпил немного омана из фляжки.

Каримов наблюдал за мной с задумчивым видом. Потом с улыбкой заключил:

– Не себе – своим товарищам и брату. Да?

– С чего ты взял? – глянул я на него холодновато.

– Узнаю этот запах. Горький и терпкий. Это оман, – продолжил Карим-Паша. – Нужно быть очень глупым человеком, ну или очень отчаянным, чтобы его принимать. У тебя было ранение? И ты все равно пошел, потому что нужно было. Так?

– Лучше сразу назови имя своего шпиона, – поморщился Стоун, шедший рядом, – чтоб я мог ему пулю в лоб пустить, когда вернемся.

– Шпионы тут ни при чем, – покачал головой Карим-Паша и обернулся к Стоуну. – Мне приходилось его пить. В первые дни после… Ну, в общем. Я получил осколочное ранение. А нужно было быстро уходить. И один из моджахеддинов посоветовал мне это средство. Я больше года боролся с зависимостью. А теперь борюсь с высоким артериальным давлением по вечерам.

Карим-Паша вдруг улыбнулся и дополнил:

– Но тебя, Саша, может быть, эта беда минует. Ты молодой.

– И?

– Ты самоотверженный человек, Александр. Раз уж решился пить эту дрянь. А значит – хочешь купить помилование не себе. А своим товарищам. Так?

– И все же ты не ответил на вопрос, – я напрягся, но только внутренне. Все пытался распознать, с какой целью Карим-Паша завел этот странный разговор. Раскусить его было непросто. В отличие от большинства людей, встречавшихся мне на пути.

– Чего я хочу, ты имеешь в виду?

– Да.

– Ничего такого. Всего лишь хочу посмотреть на человека, из-за которого так волнуется Грейвз.

– Грейвз? – нахмурился Стоун. – Этот богатенький сукин сын здесь?

– Твой коллега? – обернулся я.

– Ай, – Стоун махнул рукой. – Говнюк, родившийся с золотой ложкой в заднице. Даже странно, что его богатенький папочка, акционер американской оружейной корпорации Smith Wesson, просиживающий свою дряблую задницу в совете директоров, отправил своего сынка в Афганистан.

– Служба в армии – отличный фундамент для военной карьеры, – пожал я плечами.

– Скорее всего, – покивал Стоун. – И все равно странно. Он почти не работал в полях. И тут – на тебе.

– Подчищает хвосты, – Каримов тоже пожал плечами. – Не хочет, чтобы все видели его промах.

– Промах? – нахмурился я.

– Ты и твой брат, Саша, – разулыбался Карим-Паша. – Грейвз, как несознательное дитя, заигрался с «Зеркалом». И теперь, когда оно разбилось, сильно порезался об его осколки.

– Он курирует «Зеркало» здесь? – изумился Стоун.

– Он им пользуется, – обернулся Карим-Паша. Потом вдруг опустил глаза. – С переменным, так сказать, успехом.

– Ты знаешь о «Зеркале», – мрачно глянул я на Карима-Пашу.

– Я, как и ты, стал его жертвой. А ты, сам того не зная, успел ускользнуть от Грейвза. И увести у него из рук «рычаг» давления.

– Мой брат…

Карим-Паша кивнул. Потом заговорил:

– Знаешь что, Саша. Я могу рассказать еще многое. Очень многое. Такая информация пригодится и тебе, и КГБ, когда ты вернешься домой.

Я молчал, глядя себе под ноги и перешагивая трухлявую палку. Думал.

Стоун, который, видимо, начал складывать в уме два и два, тоже погрузился в мрачную задумчивость.

– Или я могу молчать, – пожал он плечами. – Даже на пытках. К тому же, учитывая мое слабое сердце, пытки, скорее всего, быстро меня прикончат.

Карим-Паша как-то тяжело и несколько наигранно вздохнул. А потом добавил своим мягким, бархатным голосом:

– Однако, товарищ Селихов, со мной всегда можно просто и легко договориться.

* * *

Хаджи тащил Вахида на себе и с каждым шагом чувствовал, как тело соседа, который пошел с ним на «обмен», становится все тяжелее.

Ноги скользили по влажной земле, ветки хлестали по лицу, пот заливал глаза. Он давно потерял счет времени. Ему казалось, что они бредут по этому проклятому лесу целую вечность.

Вахид молчал. Уже минут десять как перестал стонать и только тяжело, с присвистом дышал куда-то Хаджи в плечо.

Повязка, которую Хаджи соорудил из обрывков рубахи, насквозь пропиталась кровью. Кровь текла по боку Вахида, капала на землю, оставляя за ними темный, почти черный след на серой лесной подстилке.

– Потерпи, – хрипел Хаджи, хотя сам уже почти не верил в то, что говорил. – Скоро дойдем. Скоро.

Он врал. Он понятия не имел, куда идти. Лес был чужим и незнакомым, все деревья казались одинаковыми, все овраги – похожими друг на друга.

Солнце стояло уже достаточно высоко, но здесь, под кронами, царил вечный сумрак. Хаджи спотыкался о корни, хватался свободной рукой за стволы, оставляя на коре кровавые отпечатки ладоней.

Вахид вдруг дернулся. Закашлялся. Изо рта у него потекла темная струйка, испачкала плечо Хаджи.

– Тихо-тихо, – Хаджи остановился, попытался прислонить раненого к дереву, но Вахид завалился на бок и рухнул наземь, увлекая за собой и Хаджи. Они оба упали в мокрую листву, в грязь, в какой-то лесной мусор.

Хаджи поднялся на четвереньки. Подполз к Вахиду. Перевернул его на спину. Лицо соседа было серым, почти такого же цвета, как земля под ним. Глаза открыты и неподвижны. Они смотрели в небо, туда, где сквозь кроны пробивался бледный свет, и ничего уже не видели.

Хаджи замер. Он просто сидел на коленях и смотрел на Вахида.

В голове было пусто. Совершенно. Так пусто, как бывает только тогда, когда случилось что-то настолько страшное, что разум просто отказывается это принимать.

Он знал Вахида с детства. Тот жил через два дома от него. Держал мелкую скотину, продавал молоко на базаре. У него было трое дочерей и жена, которая пекла лепешки по утрам так, что запах разносился по всему кишлаку.

Вахид никогда не был воином. Он просто пришел, когда Хаджи позвал. Просто взял свою старую винтовку и пошел. Потому что верил ему. Верил, что Хаджи Абдулла знает, что делает. Верил, что он спасет кишлак.

И вот теперь он лежал на земле с простреленным животом и смотрел мертвыми глазами в небо.

Хаджи открыл рот. Из горла вырвался какой-то странный звук. Это был не крик, нет. Позорный, хриплый звук походил на скулеж. Скулеж раненого пса, осознавшего, что хозяин уже не придет.

Хаджи сглотнул. Зажмурился. А потом закричал.

Этот крик вырвался из самой глубины его существа. Гортанный, дикий, страшный. Он кричал так громко, что заболело горло. Кричал и не мог остановиться. Птицы сорвались с веток и с шумом унеслись прочь. Где-то далеко, в глубине леса, залаял шакал и тут же умолк, испугавшись этого крика.

– Фарук! – кричал Хаджи. – Рашид! Кто-нибудь!

Лес отвечал ему тишиной. Густой, вязкой тишиной, которая обволакивала, душила, давила на уши. Хаджи поднялся на ноги. Пошатнулся. Ухватился за ствол дерева, чтобы не упасть.

– Эй! – закричал он снова. – Вы! Душманы! Я здесь! Я Хаджи Абдулла! Слышите⁈ Я здесь!

Он понимал, что делает. Понимал, что его голос могут услышать враги. Больше того, он на это надеялся.

Где-то в самой темной, самой потаенной глубине души он хотел, чтобы они пришли. Чтобы все закончилось. Быстро, просто, без раздумий. Смерть сейчас казалась ему избавлением. Единственным способом прекратить эту боль, этот позор, эту пустоту, которая разрасталась внутри.

Он стоял, тяжело дыша, и ждал. Прошла минута. Может быть, две. Лес молчал. Тогда Хаджи наклонился и поднял винтовку Вахида. Она была тяжелой, старой, с потертым прикладом и ржавым затвором. Он прижал ее к груди и снова закричал:

– Ну же! Трусы! Я безоружен! Я один! Идите сюда!

И тогда кусты зашевелились.

Сначала Хаджи увидел ствол автомата. Потом руку, сжимавшую цевье. Потом из чащи, бесшумно ступая по мягкой земле, вышел человек.

Он был лысым. Совершенно лысым и безбородым. Его голый череп блестел от пота, а лицо было покрыто мелкими шрамами.

У него не было бровей. И ресниц тоже не было. Это делало его лицо похожим на маску. На страшную, безжизненную маску, из которой смотрели только глаза. Маленькие, темные, цепкие глаза, которые ничего не выражали.

Хаджи знал его. Вернее, видел однажды, много лет назад, когда еще служил в армии. Этого человека звали Хехад.