Текст книги "Осколок «Зеркала» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Он был одним из командиров Карима-Паши. С неделю назад Хаджи слышал байки о нем, дошедшие до Дараи-Шифо. Кажется, их принес лекарь Абдул-Хаким.

Лекарь говорил, что Хехад провинился перед своим господином и тот приказал обрить его наголо. Наказание, после которого волосы у него не вырастут еще долго. Теперь Хехад носил свое уродство как клеймо. И, должно быть, ненавидел за это Карима-Пашу так же сильно, как боялся.

За спиной Хехада из кустов вышли еще люди. Пятеро. Может быть, шестеро. Все пешие, с автоматами, в грязной, пропыленной одежде. Они обступили поляну полукругом и замерли в ожидании. Один из них держал Хаджи на прицеле. Остальные просто смотрели.

Хаджи стоял пошатываясь. Винтовка дрожала в его руках. Он попытался передернуть затвор, но пальцы не слушались. Они были липкими от крови и пота, скользили по металлу. И тряслись так, что у Хаджи не было сил их унять.

Хаджи пытался передернуть затвор. Позорно дергал его, но железяку заело. Или Хаджи просто не хватало сил дослать новый патрон?

Хехад смотрел на него. Смотрел долго, не мигая. В его взгляде не было злобы. Только брезгливое любопытство.

– Как ты опустился, уважаемый Хаджи Абдулла, – с брезгливым ехидством в голосе проговорил Хехад. – Никак Аллах проклял тебя за то, что ты якшаешься с неверными.

Хаджи не ответил, все еще пытаясь возвратить затвор на место. Но тот не поддавался. Может, загрязнился? Может, патрон закусило?

– Брось оружие, старик, – проговорил Хехад посерьезнев.

Хаджи не бросил. Он продолжал сжимать винтовку, хотя руки ходили ходуном. Он смотрел на Хехада и ненавидел его. Ненавидел его лысый череп, холодные, злые глаза и его спокойствие. Но еще сильнее он ненавидел самого себя. Того, прежнего себя, от которого больше ничего не осталось.

– Стреляйте, – прохрипел Хаджи. – Чего же вы ждете? Стреляйте!

Хехад не шелохнулся. Он стоял и смотрел. Потом медленно, очень медленно, сделал шаг вперед. Еще один. Его люди не двигались. Они ждали.

– Где шурави? – спросил Хехад спокойно. – Куда они пошли?

Хаджи сплюнул. Слюна была густой и горькой.

– Ты грязная собака, – проговорил он тихо. – Ты шакал. Твой хозяин в плену, а ты рыщешь по лесу, вынюхиваешь его.

Хехад выслушал это спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто стоял и смотрел на Хаджи своими пустыми глазами. А потом вдруг шагнул вперед и ударил.

Удар был быстрым и точным. Носок сапога врезался Хаджи в грудь, туда, где ребра сходились в солнечное сплетение.

Воздух вылетел из легких. Хаджи опрокинулся на спину, больно ударился затылком о корень. Винтовка выпала у него из рук и скатилась по ноге на землю. Перед глазами поплыли черные круги. Он хватал ртом воздух, но воздух не шел в легкие.

Хехад наклонился. Поднял винтовку. Повертел в руках, осмотрел с таким видом, будто это было не оружие, а кусок ржавого хлама. Потом небрежно отбросил в кусты. Один из душманов тут же ее подобрал.

– Где шурави? – повторил Хехад.

Хаджи лежал на земле и смотрел в небо. Грудь горела. Во рту был вкус крови. Он попытался приподняться на локтях, но руки не слушались. Тогда он просто засмеялся. Это был страшный, хриплый смех, больше похожий на кашель.

– Твой хозяин… – прохрипел он, – твой хозяин скоро подохнет. А ты… ты сдохнешь вместе с ним.

Один из душманов за спиной Хехада шагнул вперед:

– Может, заберем его? Допросим как следует. Он все скажет.

Хехад обернулся. Глянул на говорившего. Потом снова на Хаджи. На его лице появилось что-то похожее на задумчивость. Он потер свой лысый подбородок длинными, тонкими пальцами и вдруг облизнул губы. Быстро, нервно. Так, будто у него был нервный тик.

– Пока будем его допрашивать, – проговорил он наконец, – шурави уйдут. Он бесполезен. Посмотри на него. Он даже говорить толком не может. Только брызжет слюной, как бешеный пес.

Он снова глянул на Хаджи. Теперь во взгляде Хехада не было даже брезгливого любопытства. Только равнодушие. Такое глубокое, такое полное, что оно было страшнее любой угрозы.

– Ты никто, – сказал Хехад тихо. – Ты уже мертв. Просто еще не понял этого.

Он развернулся. Кивнул своим людям. Те зашевелились, стали отходить обратно в чащу. Один за другим они исчезали за деревьями, растворялись в тенях. Хехад ушел последним. Хаджи видел его спину, его лысый череп, блестевший в редких лучах солнца. Потом ветки сомкнулись, и он исчез.

Лес снова погрузился в тишину.

Хаджи лежал на земле и смотрел в небо.

Слова Хехада звенели у него в ушах, отдавались в голове тяжелым, глухим эхом.

«Ты никто. Ты уже мертв».

Хаджи закрыл глаза. Ему хотелось заплакать, но слез не было. Ему хотелось закричать, но голос пропал. Он просто лежал и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то, что было, может быть, самым главным.

Прошло много времени. Солнце сдвинулось с места и теперь светило уже с другой стороны.

Хаджи сел.

Движения его были медленными, неуклюжими. Он подтянул колени к груди и долго смотрел на тело Вахида, лежавшее рядом.

Хаджи полез за кушак. Достал кинжал. Тот самый, которым дрался с Селиховым во дворе мечети.

Подарок отца.

Старый, с потемневшей от времени рукоятью и выцветшим узором на лезвии. Он вытащил его из ножен. Положил перед собой. Долго смотрел на него.

Потом взял двумя руками. Приставил острие к груди. Туда, где под ребрами билось сердце. Лезвие было холодным. Очень холодным. Хаджи чувствовал, как оно, легко прорезав чапан, уже касается кожи. Чувствовал, как пульс отдается в рукоять.

Он зажмурился. Попытался надавить. Но руки не слушались. Они дрожали. Мелко, противно, как у старика. Он надавил сильнее. Кожа натянулась, готовая вот-вот лопнуть. И тогда он понял, что не может. Не может, и все.

Кинжал выпал из рук. Хаджи открыл глаза и долго смотрел перед собой. Потом перевел взгляд на тело Вахида. На его лицо.

Он опустился на колени. Взял кинжал и начал копать.

Земля была мягкой и влажной. Она легко поддавалась. Хаджи рыл долго, не останавливаясь, не разгибая спины. Он не обращал внимания на усталость. Просто продолжал копать.

Яма вышла неглубокой. Такой, чтобы просто прикрыть тело землей и листьями, защитить от зверей.

Когда все было готово, Хаджи подтащил тело Вахида к яме. Аккуратно, насколько мог, уложил его на дно. Сложил ему руки на груди. Закрыл ему глаза. Потом забросал землей, присыпал сверху листьями и ветками.

Когда все было кончено, он, тяжело дыша, сел рядом с могилой. Долго смотрел на холмик, который только что насыпал, и думал о том, что Вахиду больше не нужно бояться. Не нужно прятаться. Не нужно сражаться. Все его страхи остались там, в прошлом.

Хаджи поднялся. Подобрал с земли винтовку, которую душманы так и не забрали. Видимо, Хехад счел ее слишком старой и бесполезной. Или просто забыл о ней. Хаджи взял ее в руки. Она была тяжелой, но теперь он не чувствовал этой тяжести.

Он пошел прочь от могилы.

Шел Хаджи медленно, широко расставляя ноги. В голове было пусто и холодно. Он знал, куда идти. Знал, что нужно делать. Он вернется в кишлак. Вернется и найдет Селихова. Или любого другого шурави. И тогда он нападет на них. Без разговоров. Без колебаний. Просто поднимет винтовку и выстрелит.

Он знал, что его убьют. Знал это так же ясно, как то, что солнце встает на востоке и садится на западе.

Но ему было все равно.

Он хотел умереть. Умереть как воин. С оружием в руках. Умереть так, чтобы никто не мог назвать его трусом. Чтобы никто не посмел сказать, что Хаджи Абдулла испугался смерти.

Так, чтобы Всевышний, милостью своею, показал ему дорогу в рай.

Он шел и думал о том, что рай, о котором говорил мулла, теперь ближе, чем когда-либо. И что Сабир, брат Джаведа, которого он не смог спасти, наверное, уже там. И Вахид тоже. Они смотрят на него сверху и ждут.

Хаджи ускорил шаг. Винтовка привычно легла на плечо. Лес постепенно редел, и впереди уже виднелся просвет. Там, за деревьями, лежала дорога. А дальше, за дорогой, был кишлак.

Глава 6

Я шагал по тропе и чувствовал, как слова Каримова повисают в воздухе. Они были легкими, почти невесомыми, но цеплялись за сознание, как репей цепляется за одежду. «Со мной всегда можно просто и легко договориться». Он сказал это мягко, почти дружелюбно, и теперь ждал.

Я ничего не ответил. Просто продолжал идти, перешагивая через корни и слушая, как за спиной тяжело дышит Стоун.

Тишина затягивалась, и я чувствовал, как Каримову становится неуютно. Он привык, что люди реагируют на его слова. Что они клюют на приманку, которую он так умело забрасывает.

– Разве ты не хочешь узнать правду, Саша? – проговорил он тихо. Почти по-дружески. Так, чтобы слышал только я и, может быть, Стоун, шагавший справа. – Настоящую правду. Не ту, что пишут в рапортах, а ту, что похоронена в архивах с грифом «Особой важности».

Я молчал. Он выдержал паузу и продолжил. Голос его звучал ровно и вкрадчиво.

– Ты и твой брат. Ваша роль в операции «Зеркало». Почему именно вы? Случайность? Совпадение? – Он покачал головой. – Я могу рассказать. В обмен на небольшую услугу. Сущий пустяк. В масштабах всего, что происходит, разумеется.

Он улыбнулся. Я знал это, хоть и не смотрел на него. Знал по тому, как изменился тон его голоса, как появилась в нем та особая, располагающая теплота, которой умелые манипуляторы усыпляют бдительность.

Я остановился.

Стоун тут же замер рядом, настороженно глядя то на меня, то на Каримова. Фокс, шедший замыкающим, тоже притормозил. Надир и афганцы ушли немного вперед. Его Волкособы рыскали по флангам. Джавед же со своими людьми шагал в голове отряда, и до них наш разговор не долетал.

Я обернулся.

Каримов тоже остановился на тропе тропе, опустив руки. Вид у него был спокойный и даже расслабленный. Но глаза смотрели цепко. Они изучали меня, ждали реакции. Он был уверен, что я заглотну наживку. Что любопытство возьмет верх. Что я захочу узнать правду о себе и о брате.

Я смотрел на него и думал о том, сколько раз он проделывал этот трюк. Скольких людей он поймал на этот крючок. Скольких купил обещанием правды, которую они так жаждали услышать.

– Ты у меня в руках, Тимур Ахмедович, – проговорил я спокойно и даже почти лениво. – И я узнаю все, что мне нужно. Когда придет время. Без всяких услуг.

Я сделал шаг к нему. Теперь мы стояли почти вплотную. Я был чуть ниже его, но смотрел так, будто это я возвышаюсь над ним.

– Твоя информация – не разменная монета, – покачал я головой. – Это то, что ты расскажешь сам. Потому что у тебя просто не останется другого выхода.

Я развернулся и пошел дальше. Стоун, помедлив секунду, двинулся следом. Я слышал его шаги, слышал, как он негромко хмыкнул себе под нос. Кажется, он был доволен.

А потом я услышал тишину.

Каримов не шел.

Я обернулся через плечо и глянул на него. Он стоял на том же месте, где я его оставил. Стоял и смотрел мне в спину.

Улыбка исчезла с его лица. Мягкие, почти добродушные черты заострились, сделались жесткими. Рот сжался в тонкую линию. Ноздри слегка раздувались. Желваки играли под скулами. Он не кричал. Не ругался. Не угрожал. Просто стоял и смотрел. Но взгляд его изменился. Из теплого и насмешливого он стал холодным. Таким холодным, что, встреться я с ним в бою, у меня бы не осталось сомнений – этот человек убьет не задумываясь.

Я впервые за сегодня увидел его таким. Раньше он всегда держал лицо. Всегда контролировал каждую эмоцию, каждое движение, каждое слово. А теперь контроль дал трещину. Совсем небольшую, почти незаметную. Но я заметил.

Его пальцы сжались в кулак. Медленно разжались. Он провел языком по губам, коротко и как-то нервно. Потом вскинул подбородок и зашагал следом.

Фокс, ждавший за его спиной, чтобы подогнать пленного, расслабился.

Карим-Паша поравнялся со мной. Ничего не сказал. Просто пошел рядом, глядя вперед.

Я тоже ничего не сказал. Но про себя отметил: враг, который злится, всегда совершает ошибки. И Каримов только что показал, что и у него тоже есть слабое место.

* * *

Грейвз стоял у распахнутой дверцы пикапа и смотрел на карту.

Старую, советскую, с пометками, сделанными еще рукой Каримова. Карта лежала на капоте, придавленная флягой с водой, и Грейвз буравил ее взглядом, будто надеялся, что линии дорог и отметки высот сами собой сложатся в какой-то новый, утешительный узор.

Не складывались.

Он снял солнцезащитные очки. Сунул их в нагрудный карман. Потом потер переносицу короткими, сильными пальцами.

Огромный Мэддокс стоял чуть поодаль, у колеса пикапа. Он молчал. Грейвз не знал этого человека, но многое о нем слышал. Мэддокса, бывшего морского котика все характеризовали как забияку и никто не говорил, что он молчун. Но теперь он почему-то стал молчаливым и от этого казался еще более опасным. Грейвз ценил это качество. Опасные люди ему сейчас требовались.

А еще, ему было интересно, что заставило майора Мэддокса так измениться.

Хехад стоял напротив, у капота. Его лысый череп блестел от пота. Он только что закончил доклад и теперь ждал. Облизывал губы – быстро и нервно. Грейвз заметил этот тик еще в первую их встречу, и с тех пор он его раздражал. Но он сдерживался. Хехад был полезен.

– Значит, не удалось, – проговорил Грейвз. Голос его звучал спокойно, но пальцы, лежавшие на карте, сжались, смяв край бумаги. – Карим-Паша у них. И ты не смог даже его отыскать.

Хехад снова облизнулся. Кивнул.

– Шурави ушли в кишлак. Их прикрывали люди из местных. Мы не ожидали…

– Я не спрашивал, чего вы не ожидали, – перебил Грейвз. Он говорил по-прежнему спокойно, но в голосе прорезался металл. – Я спрашивал, почему мой приказ не выполнен.

Хехад промолчал. Его глаза, маленькие и темные, смотрели на Грейвза без страха, но с напряжением. Он знал, что американец зол. Знал и то, что злость эта может быть опасной.

Грейвз отвернулся. Сделал несколько шагов в сторону, заложив руки за спину. Остановился. Посмотрел на лес, на деревья, на пыльную дорогу, уходящую в сторону кишлака. Там, за этой дорогой, какой-то прапорщик, какой-то мальчишка, переиграл его. Переиграл Каримова. Переиграл всю операцию, которая готовилась неделями.

Грейвз понял, почему досье именно этого русского вытащили на свет, чтобы использовать в рамках «Зеркала».

Он снова потер переносицу. Почувствовал, как внутри закипает раздражение. Грейвз ненавидел, когда что-то шло не по плану. А сейчас план трещал по швам.

Вдруг из-за деревьев показались еще двое. Грейвз знал их. Это были полевые командиры, самые приближенные соратники и подчиненные Карима-Паши. Грейвз ждал, когда они придут.

Шир-хан шел первым. Крупный, грузный, он двигался медленно, но в каждом его шаге чувствовалась сила. Широкая борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица. Руки, покрытые шрамами, были скрещены на груди. Он подошел к пикапу и остановился, глядя на Грейвза исподлобья.

Следом семенил Мансур. Тощий, вертлявый, с бегающими глазами и редкой, клочковатой бородкой. Его лицо, покрытое оспинами, выражало смесь любопытства и тревоги. Он постоянно теребил свисающий на грудь край чалмы длинными, тонкими пальцами и озирался, будто ожидал нападения. Мансур устроился на корточках у колеса пикапа и принялся нервно разглаживать полу своего чапана.

Грейвз обвел всех троих взглядом. Шир-хан – скала. Хехад – змея. Мансур – шакал. С каждым из них нужно было говорить по-своему. Но времени на долгие уговоры у него не оставалось.

– Карим-Паша в плену, – заговорил Грейвз. Он старался, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. – Это проблема. Но не катастрофа. Группировка должна оставаться в регионе. И она останется. ЦРУ продолжит финансирование.

Он сделал паузу. Посмотрел на Шир-хана. Тот молчал. Его лицо ничего не выражало.

– Мне не важно, кто станет новым лидером, – продолжил Грейвз. – Будет ли он единоличным. Или в лице нескольких полевых командиров. Деньги. Власть. Оружие. Все это по-прежнему доступно. – Он обвел рукой лагерь, будто предлагал все это прямо сейчас. – Нужно лишь немедленно атаковать кишлак. Зачистить его. Уничтожить всех.

Шир-хан поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Грейвза тяжело и мрачно.

– Ты предлагаешь бросить командира, – проговорил он. Голос у него был низкий, и очень рокочущий, словно негромкий тигриный рык. – Того, кто вел нас все эти годы. Без него мы станем просто бандой. Ты, американец, не понимаешь этого.

Грейвз сжал челюсть. Шир-хан был проблемой. Он был предан Каримову. И эту преданность нельзя было купить деньгами. Но с ней можно было справиться иначе.

Он перевел взгляд на Мансура. Тот все еще теребил чалму и смотрел то на Шир-хана, то на Хехада, то на Грейвза. Его глаза блестели. Он просчитывал варианты.

– Ты хочешь быть вечно вторым, Мансур? – спросил Грейвз тихо и почти дружески. – Или ты хочешь сам решать? Сейчас твой шанс.

Мансур замер. Его пальцы перестали теребить чалму. Он сглотнул. Посмотрел на Хехада.

Хехад кивнул.

– Я с тобой, – сказал Хехад. Голос у него был высоковатый и даже тонкий. – Карим-Паша сам виноват. Он проиграл. Все мы считали его лучшим командиром, которого только можно было найти. А он проиграл мальчишке. Разве нет?

С этими словами Хехад принялся озираться, глядя то на Шир-хана, то на Мансура.

Мансур еще мгновение колебался. Грейвз видел, как подергивается его веко, как капля пота скатывается по виску. Потом он выдохнул и кивнул.

– Я с тобой.

Шир-хан дернулся. Сделал шаг вперед. Его рука легла на кобуру.

И в этот момент Мэддокс, стоявший у колеса, оказался прямо за его спиной. Движение было быстрым и бесшумным. Ствол пистолета уперся Шир-хану в затылок. Хехад тоже вытащил оружие. Мансур замер на корточках, глядя на все это округлившимися глазами.

Грейвз подошел ближе. Остановился в шаге от Шир-хана. Тот стоял неподвижно. Его лицо налилось кровью. Он смотрел на Грейвза с неприкрытой ненавистью.

– Ты пойдешь в атаку, Шир-хан, – проговорил Грейвз тихо. – Потому что твои люди пойдут за тобой. Ты привел их сюда. И теперь они ждут когда их кошельки наполнятся деньгами, после успешного выполнения миссии. – Он сделал паузу. – Хочешь уйти? Уходит. Но потом сам будешь отвечать на их не очень-то удобные вопросы об оплате.

Шир-хан молчал. Его ноздри раздувались. Пальцы, лежавшие на кобуре, медленно разжались. Он опустил руку.

Грейвз кивнул американцу. Тот убрал пистолет. Хехад спрятал свой.

– Вот и хорошо, – сказал Грейвз. Он снова надел очки и повернулся к карте. – Штурм начнется немедленно. Конница ударит с флангов. Пехота пойдет в лоб. Главная задача: зачистить кишлак. Полностью. Никаких пленных. Никаких свидетелей. Игры в дипломатию закончатся.

Шир-хан молча развернулся, когда Мэддокс отступил, и пошел к своим людям. Его спина была прямой, но Грейвз заметил, как тяжело он дышит. Мансур поднялся с корточек и, суетясь, засеменил следом, на ходу отдавая приказы. Хехад задержался на мгновение.

– А Карим-Паша? – спросил он.

Грейвз посмотрел на него поверх очков.

– Я же сказал. Он списан.

Хехад облизнул губы. Кивнул. И пошел прочь.

* * *

Мы вышли из леса, когда солнце стояло в зените. Тени от дувалов и домов почти исчезли, и в этом свете кишлак казался плоским и каким-то безжизненным. Вымершим. Не было тут ни движения, ни звука. Только редкий дымок над дальней саклей говорил о том, что там еще теплится жизнь.

Первыми нас заметили часовые.

Я увидел, как зашевелились фигуры у дувалов, как блеснули стволы винтовок. Кто-то тревожно и резко выкрикнул что-то на дари. И почти сразу из-за укрытий стали подниматься люди. Афганцы выбирались из-за дувалов, отряхивали пыль с одежды, вглядывались в нашу сторону.

Я шел впереди. Справа шагал Стоун, слева – Надир с волками. Фокс замыкал, контролируя Каримова. Джавед со своими людьми двигался чуть позади.

Когда мы подошли ближе, я разглядел лица афганцев. Фарук стоял у крайнего дувала, сжимая свою старую винтовку. Рядом с ним топтался Рашид. Оба смотрели на меня с недоумением. Они искали глазами Хаджи. И не находили.

Из-за дувала вышел Громила. Пулемет висел у него на шее, китель был расстегнут, под ним виднелись бинты. Он двигался осторожно, берег раненый бок и спину, но когда заметил меня, его лицо расплылось в ухмылке.

– Товарищ прапорщик! – крикнул он еще издалека. – Ну вы даете! Мы уж думали, все, хана!

Горохов вышел следом. Он хромал, но автомат держал наготове. Его лицо было мрачным. Он глянул сначала на меня, потом на Каримова, на Стоуна. И ничего не сказал. Только сплюнул в пыль.

Саша появился из-за сгоревшей чайханы. На лице его читалась усталость, под глазами залегли тени. Увидел меня и остановился. Мы встретились взглядами. Я едва заметно кивнул. Он кивнул в ответ. Этого было достаточно.

Афганцы тем временем собирались вокруг. Они выходили из-за дувал, выглядывали с крыш и из тени чайханы. Молодые и старые, с винтовками и без. Все смотрели на нашу группу. Точнее, на то, кого мы привели.

Фарук шагнул вперед. Остановился в нескольких метрах от меня. Я видел, как дрожит его рука, сжимающая винтовку. Он что-то спросил на дари. Голос его звучал глухо и напряженно.

Стоун перевел:

– Он спрашивает, – устало проговорил Стоун, – Где Хаджи. И где брат Джаведа.

Я обернулся к Каримову. Он стоял под конвоем Фокса, опустив руки. Вид у него был по-прежнему спокойный, но я знал, что это спокойствие дается ему с трудом. Та трещина в его броне, которую я увидел в лесу, никуда не делась.

Я кивнул на него.

– Это Карим-Паша, – проговорил я громко. Так, чтобы слышали все. – И он сейчас вам все расскажет.

Толпа замерла. Имя Карима-Паши пронеслось по ней шепотом. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть пленного. Кто-то недоверчиво качал головой. Кто-то сжимал оружие.

Фарук перевел взгляд на Каримова. Его лицо побелело.

Каримов молчал. Я дал ему несколько секунд. Потом повернулся к нему.

– Говори.

Каримов поднял голову. Обвел взглядом собравшихся. Я видел, как он просчитывает ситуацию. Понимает, что выбора нет. И все равно медлит.

– Говори, – повторил я жестче.

И он заговорил. На дари. Спокойно, четко, будто докладывал обстановку.

– На русском, – прервал я Каримова строго.

Тот равнодушно глянул на меня. И принялся излагать заново.

Я договорился с Хаджи Абдуллой, – проговорил он. – Он должен был выдать мне советского командира и американца. Взамен я обещал увести своих людей.

– Стоун, переводи, – скомандовал я.

Стоун вслушался в речь Каримова. Принялся переводить. Голос его стал монотонным, будто он сделался автоматоном, чья главная задача была лишь переводить чужие слова.

Кажется, Стоуна тоже обуяла тяжелая задумчивость. И началось это, когда он услышал о своем «коллеге», присутствующим среди духов.

Когда он закончил, по толпе прошел гул. Фарук замер, будто его ударили. Кто-то из молодых афганцев выругался сквозь зубы.

– Но этот человек, – Каримов кивнул на меня, – переиграл нас. Он знал о предательстве. И использовал это, чтобы захватить меня.

Он замолчал. Я сделал шаг вперед.

– Скажи им, зачем ты пришел. Какая твоя главная задача?

Каримов посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Зачистка кишлака, – проговорил он тихо. – Мы должны были уничтожить Дараи-Шифо. Полностью. Никаких пленных.

Тишина, повисшая над толпой, была страшной. Такой тишины я не слышал уже давно. Она звенела в ушах и давила на грудь.

Фарук опустил голову. Его пальцы, сжимавшие винтовку, побелели. Рашид стоял рядом, и на его лице застыло выражение ужаса и отвращения одновременно. Старик Абдуллахад, который вышел из тени сакли, тяжело оперся на свой мушкет и закрыл глаза.

Я обернулся к толпе.

– Теперь вы все слышали, – заговорил я. – Хаджи хотел спасти кишлак. Думал, что если выдаст меня, война закончится. Но Карим-Паша не ушел бы. Даже если бы получил то, что хотел. Так?

Я повернулся к Каримову. Тот молчал. Я ждал. Он выдержал паузу, потом кивнул.

– Так.

– Хаджи предал меня, – продолжил я, снова глядя на афганцев. – Но он сделал это, чтобы защитить вас. Другое дело, что его обманули. И вас бы убили всех. Независимо от того, что пообещал Карим-Паша.

Я замолчал. Толпа молчала тоже. Я видел, как Фарук, старый друг Хаджи, сгорбился, будто на плечи ему положили невидимый груз. Видел, как Джавед, стоявший в стороне, смотрит на все это с каким-то холодным, мрачным удовлетворением.

– Увести его, – приказал я, кивнув на Каримова. – Определить в хлев к лекарю и выставить конвой.

Фокс и Саша взяли пленного под руки и повели к дому лекаря.

И в этот момент раздался крик.

Я обернулся. Это кричал один из афганцев, сидевших на крыше чайханы. Он стоял во весь рост и указывал рукой в сторону леса. Ветер донес его слова, и Надир, стоявший рядом со мной, напрягся.

– Что там? – спросил я быстро.

– Люди, – ответил Надир глухо. – Много людей. Едут сюда.