Текст книги "Синие звезды"
Автор книги: Аркадий Гайдар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Поравнявшись с Федором, дед остановился и поздоровался.
– Твоя хата? – спросил Федор, показывая на самую крайнюю избенку. – А ведь недолго, пока и затопит.
– Затопит, – беззлобно согласился старик. – Нас это со старухой годов шесть назад уже топило. И как затопило – ночью. Сами еле выбрались. Лошадь вывести не успели. Телка пропала… Поросенок да две, что ли, курицы… Ариша, – виновато спросил он у отпустившей кота старухи, – что у нас тогда, две или три курицы потопло?
– Три курицы, старый дурак! – неожиданно очень злым голосом ответила старуха. – Три курицы да один петух, чтоб на твою голову хвороба села! Говорила я тебе, не трогай икону – сама сниму. Так нет. Полез. Разбил стекло, раскокал лампадку. Вот погоди… – злорадно пригрозила она, – погоди, снесет избу в реку – пойдешь по миру, тогда узнаешь, как за иконы браться.
– Все от бога, – смущенно пробормотал дед Пантелей, оборачиваясь к Федору. – А я что же…
– Зря сердишься, старая, – успокоил Федор. – Как так – по миру? Нынче нет такого закона, чтобы колхозник да вдруг – по миру!
– Я ведь тоже понимаю, что зря, – приободрившись от хорошего слова, заговорил старик. – Мне шестьдесят годов, а у меня семьдесят трудодней на колхоз выработано, да по ночам – сторожем – керосин при тракторах стерегу. Да у старухи восемнадцать дён – овец стерегла. А она, глупая баба, что понимает… Весна, – добавил он, улыбнувшись и показывая на голубой сверкающий горизонт. – И до чего же хорошее времечко это – весна!
– А никак, пошла.
– Пошла, пошла, – послышались вокруг Кирюшки озабоченные голоса.
И точно, из-за реки с раскиданными по ней островками дунул холодный ветер. Льду еще не было видно, но вода поперла с большой, все увеличивающейся силой.
В течение нескольких минут она заняла двор крайней избенки и, взметнув мусор, остатки дров и соломы, хлынула дальше, подбираясь к амбару, от которого только что отъехали последние, груженные зерном подводы.
– Кирюшка, – спросил потный и красный Матвей, – ты что это шапку держишь? А тебя Калюкин ищет.
– А зерно куда? – спросил Кирюшка. – Я, дядя Матвей, пересыплю зерно в карманы, а то у меня и так на холоду все руки занемели.
– Сыпь да беги скорей.
Набив зерном карманы, Кирюшка побежал разыскивать Калюкина. Но вскоре он остановился возле кучки мужиков, баб и ребятишек, обступивших какого-то лохматого и горбатого мальчугана.
Этот лохматый и горбатый, воткнув посреди круга кривую палку и притопывая возле нее, спокойно и гордо распевал такую песню:
Дело было на заре
У Семена во дворе,
Он лопатою копал,
Что-то по земле искал.
Дружный и непонятный для Кирюшки хохот раздался при этих словах вокруг певца. А он, спокойный и уверенный, прошелся с вывертом вокруг палки, топнул ногою, как заправский танцор, и продолжал:
Если б солнышко не грело,
Не просохла бы вода.
Отчего изба сгорела?…
…Тири-ри да тара-та.
И хотя опять Кирюшка не нашел в словах этой песни никакого смысла, кругом зашумели и засмеялись.
– Ишь ты! Фигуран фигуряет, – услышал Кирюшка снисходительно-насмешливый голос. – И скажи, что за человек!
Вспомнив ночной случай, Кирюшка с любопытством сунулся поближе. Но, не глядя под ноги, он споткнулся и упал, растянувшись почти посередине крута. При этом из всех карманов его потекло пересыпанное с Калюкиной шапки зерно.
– Вор, – спокойно и почти торжественно изрек Фигуран, показывая пальцем на смущенно поднявшегося Кирюшку. – Вор и расхититель колхозного имущества. Начнемте же, колхозники, суд над расхитителем.
Он подошел к Кирюшке и молча потянул его за рукав, вытаскивая на середину круга.
Но тут, не дожидаясь суда, испуганный и озлобленный Кирюшка рванул руку и со всего размаху съездил Фигурана кулаком по голове. Фигуран покачнулся. Он покачнулся и снова выпрямился, насколько позволял ему горб, и с молчаливым удивлением посмотрел на приготовившегося защищаться Кирюшку.
– Дерни ему палкой по башке.
– Ишь ты, какой выискался! – заорали вокруг Кирюшки незнакомые и поэтому враждебные к нему ребята.
Фигуран подумал, схватил за рукав одного из кричавших и, подтолкнув его к Кирюшке, сказал равнодушно:
– Дай ему за меня, Степашка. И бей в мою голову до самой смерти.
Услыхав такое, Кирюшка побелел, еще крепче сжал кулаки и губы; но теперь уже совсем непонятно было ему, отчего загоготали и засмеялись ребята.
– Лодку давай! – внезапно гаркнул от берега чей-то могучий встревоженный бас.
– Лодку давай!.. Лодку! – суматошно и визгливо заорали другие голоса.
– Льдом-то, льдом-то дернет, вот тебе и будет лодка….
– Эге-ей! – громко заорал бас, пытаясь перекричать шум ветра и треск надвигавшегося льда.
Почуяв что-то неладное, окружавшая Фигурана толпа кинулась к берегу. Сам не зная как, очутился на берегу и Кирюшка.
Сначала, еще не остыв от гнева и обиды, Кирюшка не мог ни рассмотреть, ни понять, почему тревога, шум и крики. Но вскоре понял и он.
С шумом и яростной быстротой вода заливала островки, подминая густой мелкий кустарник. Позади, сдерживая еще больший водяной вал, надвигалась широкая полоса льда.
И в это время по берегу одного из еще не затопленных островков со всех ног бежал захваченный врасплох человек.
Он бежал к мысу, по-видимому собираясь броситься отсюда в воду и переплыть протоку до подхода льда. Но, добежав до самой стрелки, он остановился, закрутился и вдруг совсем неожиданно кинулся в противоположную сторону, в тот проток, который был и бурливее и шире.
– Куда, черт? Куда, дурак? – заорал надрывающийся бас.
– Сдурел. А и есть сдурел, – заохали и заахали бабы. – Ему бы сюда кидаться, а он – вон что.
На короткое время голова пловца чуть видна была над водою. Потом она скрылась за кустарником острова.
С треском и хрустом лед прошел мимо бугра. Как ножом срезало плетень и баню. Ударив по углу, вышибло два бревна у амбара и выкинуло тяжелую сверкающую льдину к самой двери кузницы. Потом лед двинул дальше кромсать и рвать острова. А за ним хлынула мутная, пенистая вода.
Долго еще не расходились мужики, бабы и ребятишки. Долго всматривались они в опушку противоположного берега, однако незнакомого пловца уже нигде не было видно.
* * *
В этот день Кирюшка на улицу решил больше не выходить – опасался, как бы не поколотили.
Но и дома ему не было скучно. Изба была большая, наглухо перегороженная на две половины. В одной жил Калюкин, в другой – еще кто-то. За двором начинался вишневый сад. Туда можно было пройти и через ворота за сараем, и через маленькую ветхую калитку под темным навесом, возле входа в коровник.
В саду, кроме вишен, росла густая, пушистая верба. А в сторонке, за вербами, стояла пахнувшая смолою и дымом старая, черная баня.
Заглянул Кирюшка и в баню. Там было полутемно и сыро.
У маленького закоптелого окошка в предбаннике пригретая сквозь стекло весенним солнцем тихо барахталась крупная лимонно-желтая бабочка.
Обрадованный Кирюшка вынес ее в сад, открыл ладонь, и бабочка тяжело вспорхнула, сверкая на солнце, как настоящая золотая. Но не успела она подняться над вишнями, как с пушистой вербы сорвались сразу две пичужки, и одна из них, ловко схватив летунью, проворно юркнула в кусты. Сначала Кирюшку очень огорчило это дело, и он схватил с земли камень. Но так как пичужка все равно уже исчезла, то он сердито швырнул камень в стайку воробьев и утешал себя тем, что эти бабочки жрут капусту, огурцы и еще что-то, и в прошлом году ему самому досталось при дележке вовсе червивое яблоко.
Уже к вечеру через сломанный забор Кирюшка выбрался на край неглубокого оврага. Внизу бурлил пенистый ручей. Рядом пролегала уже подсохшая дорога, и по ней бойко катила удаляющаяся от села подвода.
В стороне от дороги виднелась на опушке рощи одинокая церковь с маленькой колоколенкой.
«Почему там церковь? – удивился Кирюшка. – Ни села возле нее, ни поселка; даже домика сторожа и то что-то не видно. Вероятно, кладбище», – решил он. Но опять-таки и это показалось ему странным: для чего бы кладбищу быть так далеко.
Усталый Кирюшка присел на пенек и посмотрел на тот край поля, куда опускалось вечернее солнце.
И теперь отчего-то показалось ему широкое поле пустым и печальным, а красноватое солнце – тяжелым и холодным. Он покрепче запахнул пальтишко, съежился, задумался и притих.
«Отчего это бывает смерть? – глядя на покосившийся крест над колоколенкой и вспомнив отца, подумал Кирюшка. – Ну вот живет человек, живет, и что же от него после смерти останется? Ничего не останется».
И он стал припоминать.
Он вспомнил знакомого заводского кучера Семена Харламова, смерть которому пришла оттого, что треснули его в пьяной драке по голове пивной бутылкой.
Потом он вспомнил соседку по квартире – кривую, сердитую бабку Евдокию, смерть которой пришла ни от чего, а просто от старости.
Потом вспомнил монтера Николая Николаева, который погиб во время прошлогоднего наводнения, когда, бросившись в воду, он доплыл до столба и перекусил кусачками какие-то провода, чтобы не случилось какого-то замыкания и не испортилась какая-то нужная машина.
И, вспомнив, отчего пришли эти три знакомые ему смерти, Кирюшка задумался над тем, что же от каждой смерти осталось?
И тогда он вспомнил, что от кучера Харламова осталась в третьем корпусе свободная комната, куда тотчас же въехал бригадир-комсомолец Сиваков, который жил раньше в бараке.
От бабки Евдокии остался сын, рыжебородый мастер из котельного цеха, которому недавно подарили часы и бесплатный трамвайный билет через переднюю площадку.
От Николая Николаева остались та самая нужная машина да черноглазая трехлетняя девчонка Нинелька, которая на похоронах нисколько не плакала и свалила со стола красивый венок, притянув его за широкую красную ленту.
«А от отца что? Ну, я остался», – подумал Кирюшка.
И хотя это было бесспорно так, но этого показалось Кирюшке мало. И ему захотелось, чтобы от отца осталось еще что-то. И он чувствовал и знал, что осталось еще что-то нужное и важное. Но что именно, этого Кирюшка не знал и не мог сказать, потому что сквозь горе и слезы плохо тогда слышал и понял он, что говорили над могилой товарищи отца и ораторы.
Крупная слеза скользнула по его щеке. И, вероятно, Кирюшка опять, как в тот раз в проходной будке, горько и безудержно расплакался бы. Но тут из-за поворота послышался топот, и перед Кирюшкой оказался верховой.
– Эй ты, пионер! – гаркнул всадник запыхавшимся и сердитым басом. – Ты давно тут сидишь?
– Давно, – с удивлением, но без испуга ответил Кирюшка, узнавая в этом толстом рыжем человеке того самого, который так беспокоился на берегу и так громко орал, чтобы давали лодку.
– Не видал ты, не проезжала ли по этой дороге – чтобы у ней колеса посвернулись! – парная подводе?
– Проехала, – ответил Кирюшка.
– Лошади серые?
– Серые, – подтвердил Кирюшка. – Только давно проехала и, должно быть, теперь уже далеко.
– Вон они куда, – пробормотал рыжий и подстегнул коня. – Эй ты, пионер! – крикнул он, опять останавливаясь. – Поди сюда. Вот что: беги к Еремееву и скажи, что я поскакал догонять подводу на Куракино. Коли догоню в Куракине, то вернусь скоро, а коли не догоню в Куракине, то вернусь, когда догоню. Понял? Да смотри передай, а не то я рассержусь, – предупредил он, дергая повод и пускаясь вскачь.
Конь затопал, а Кирюшка, у которого разом вылетели все печальные мысли о кладбище и о смерти, остался в сильном недоумении.
Во-первых, он совсем не знал, кто такой этот Еремеев и где его искать.
Во-вторых, он не успел спросить, от кого надо передать.
А в-третьих, он же решил сегодня не выходить на улицу, опасаясь, как бы его не вздули за утрешнее. Он постоял, покрутился, но приказание рыжебородого было слишком твердым. Да и самому Кирюшке уже надоело торчать весь день в саду. И он решил выполнить поручение, но сначала забежать в избу и спросить у Калюкихи, кто же этот Еремеев и где он живет.
* * *
Но Калюкиха ушла к соседке, и дома он застал только Любку. Эта здоровенная Любка сидела у стола и, неуклюже ворочая карандашом по тетрадке, высчитывала вслух кормовые нормы на скотину.
– Значит, – бормотала она, – еще надо прибавить 19 килограммов отрубей, 7 килограммов жмыха… 19 да 7 – это будет… будет 26. Да 11 турнепсу, да 21 картофелю… Господи! Куда же это? Обожраться, что ли? 11 да 21 – это будет… 10 да 21 будет 31 да еще 1 – будет 32. И, значит, если теперь сложить 32 и 26…
– Любка, – перебил ее Кирюшка, увидав, что эта арифметика, кажется, затянется надолго. – Скажи мне, пожалуйста, где это у вас на селе живет такой человек – Еремеев?
– Отстань, – не глядя, ответила Любка. – 32 да 26… Вот еще, сбил только. Выдь пока, Кирюшка, побегай на улице.
– 32 да 26 – это будет 58,– подсказал ей Кирюшка. – Сейчас уйду. Ты только скажи, Любка.
– Ну, верно 58,– согласилась Любка. – Еремеев Михайло – это на Овражках. Старик такой… блажной. Он раньше в церкви псаломщиком был. Да как-то с колокольни пьяный свалился и с той поры вроде как бы не в своем уме.
– Любка, – постояв немного, спросил озадаченный Кирюшка, – а нет ли какого-нибудь другого, чтобы не с колокольни… и в своем уме?
– Такого другого нет, – коротко отрезала Любка. – Такой другой есть только Семен Павлович Еремеев. Так это не наш деревенский, а помощник директора тракторной станции.
– Вот он-то, должно быть, и нужен мне, – укоризненно сказал Кирюшка. – А ты мне какого-то – с колокольни. Эх, ты! А еще комсомолка. Любка, – продолжал он, – а ты не знаешь ли, кто это такой рыжий?
– Какой еще рыжий? – рассердилась Любка. – Уйди ты от меня или я сама за тобой дверь захлопну!
– Ну, какой? Рыжий, здоровый, верхом на лошади.
– Еще что… Рыжий! Мало ли у нас рыжих? Сел рыжий на лошадь, вот тебе и верхом. Слез – вот тебе и пешком. Тоже спрашивает, как дурак. А еще пионер.
«Ладно, корова, я тебе припомню», – подумал Кирюшка и выбежал во двор.
* * *
В конторе, кроме самого Еремеева, Кирюшка застал Матвея, Калюкина и Александра Моисеевича Сулина.
То и дело хлопала дверь: подходили всё новые и новые люди. Еремеев показывал, очевидно, только недавно полученную телеграмму.
Что было в той телеграмме, Кирюшка, конечно, не мог знать. Но он сразу же догадался, что телеграмма эта хорошая, веселая, потому что, прочитав ее, одни радостно восклицали: «Го!», другие: «Га!», а некоторые хотя и ничего не восклицали и даже начинали ругаться, что, дескать, давно бы пора, но Кирюшка видел, что рады они и сами не меньше других.
– Тебя зачем принесло? – спросил Матвей у Кирюшки.
– Рыжий прислал, – буркнул Кирюшка. И, протискавшись к столу, он слово в слово пересказал то, что ему было приказано.
– Молодец Бабурин! – похвалил рыжего Еремеев, и, обратившись к Матвею, он спросил: – А это кто? Твой сын, что ли?
– Та-к… племянник, – сурово соврал и тотчас покраснел Матвей, которому и неохота, да и не время сейчас было объяснять, как и почему попал с ним Кирюшка в деревню. И, приказав Кирюшке бежать домой, Матвей быстро перевел разговор на то, что для ремонта борон на складе нет двухдюймового железа, да и шинного тоже только-только на три дня работы.
– Читал телеграмму? – успокоил Еремеев. – Теперь все получим. Пошлем на приемку Калюкина, да ты и сам поезжай.
– Мне нельзя, – отказался Матвей, – мне кузню налаживать надо. Водой сегодня все переворотило.
– Ну, тогда пусть Сулин поедет. Он, говорят, человек здешний, бывалый. Его не проведешь.
– Меня не проведешь, – согласился Сулин. – А на приемке они, поди-ка, всю заваль всучить нам попробуют.
– Зачем заваль? – обиделся Калюкин. – Что же они, жулики, что ли?
– Кто сказал – жулики? – удивился Сулин. – А доведись до тебя, неужели ты бы им получше отдал, а себе похуже оставил?
– Я бы по совести, – убежденно ответил Калюкин. – Что у нас для государства, то и у них для того же.
– Конечно, если по совести!.. – усмехнулся Сулин. И, хлопнув Калюкина по плечу, он сказал добродушно и снисходительно: – Совесть что! Так… культурное слово. А вот насчет государства, это ты как раз в самую точку.
Когда Кирюшка выбежал на улицу, то крепко удивили его луна и звезды. Звезды – еще туда-сюда. Но такой большой, сверкающей луны в городе он не видал никогда.
Пока он раздумывал, как это так и почему, сам того не заметив, он очутился на незнакомой кривой уличке, возле шаткого мостика. Но ворочаться назад, в гору, ему не захотелось, и он пошел через мостик, рассчитывая свернуть где-нибудь влево.
Шел он не торопясь, на ходу заглядывая в незавешенные окна старых изб.
Через одно окно он мельком разглядел худую бабу, которая кормила толстого горластого дитенка.
В другой избе он увидел, как два бородатых мужика укоряют в чем-то один другого, а третий, лысый, пьет чай и читает газету.
Потом – седую бабку и пятнистого теленка.
Потом – красивую девку, которая сразу делала три дела: качала ногой люльку, вязала чулок и слушала через наушники радио.
Потом еще издалека услышал он рев и подивился на то, как сердитый дядёк дерет ремнем какого-то вертлявого черного парнишку.
И, вероятно, много еще интересного рассмотрел бы Кирюшка на своем пути, если бы кем-то ловко брошенный комок глины не угодил ему прямо в спину.
В страхе отпрыгнул Кирюшка, обернулся, но никого не заметил.
Он хотел было пуститься наутек, но здесь уличка кончалась тупиком. Справа зияли черные дыры проломанных заборов, торчал сарай без крыши и валялась телега без колес. Слева скрипела распахнутая калитка, за которой что-то мычало, что-то рычало, – в общем, плохо было дело… Второй ком глины шлепнулся о доски где-то совсем рядом, и Кирюшка понял, что неизвестный враг прячется в темной нише, у ворот, напротив.
Тогда, увидев, что деваться некуда, перепуганный Кирюшка схватил увесистый булыжник и изо всех сил запустил им в ворота. Потом ему попалась под руки мокрая чурка, потом суковатая палка – все это полетело туда же.
И почти тотчас же из темноты раздался жалобный вой. Очевидно, палка крепко ударила по невидимой цели.
Но этот вой еще больше испугал Кирюшку, особенно после того, как хлопнула дверь и кто-то, встревоженный ударом булыжника, грозно спросил, отчего стук и крик.
Тогда, не дожидаясь, как оно будет дальше, Кирюшка юркнул в дыру забора, и, спотыкаясь о кочки, цепляясь за колючки, он проворно полез куда-то в гору.
Кирюшка очутился на полянке, поперек которой стояла низкая изба; рядом с избой – двор, а за двором уже стучала колесами улица.
Запыхавшийся Кирюшка осмотрелся: нельзя ли как-нибудь выбраться на улицу, минуя чужую усадьбу? Но оказалось, что нельзя никак. Тогда, крадучись вдоль стены, Кирюшка направился через двор. Но едва он добрался до освещенного окошка, как впереди, за углом избы, что-то заскреблось, заворочалось.
– Собака! – ахнул Кирюшка и притих.
Так простоял он с минуту, не решаясь двинуться ни назад, ни вперед.
Он уже заглянул в окно, чтобы крикнуть на помощь хозяев, но не крикнул, так как увидел следующее.
На постели, широко раскинув руки, лежал могучий седой старик и храпел так, что слышно было даже через окошко. По-видимому, он был пьян.
За столом возле керосиновой лампы сидел горбатый Фигуран и что-то писал, время от времени искоса посматривая на старика.
Рядом с Фигураном лежали большой нож, сапожная колодка и точильный брусок.
Вдруг старик двинулся, заворочался и закашлял. Фигуран ловко сунул лист бумаги за пазуху и, схватив нож, зачиркал им о точило.
Старик откашлялся, грузно перевалился к стене и опять захрапел.
Фигуран оглянулся, отложил нож, отодвинул брусок и опять вытащил бумагу.
На некоторое время оробевший Кирюшка забыл даже о собаке. Но тут за углом опять что-то заскреблось, заворочалось. Кирюшка съежился, сжался. И вдруг из-за поворота вместо собаки вышел косматый, рогатый козел и, остановившись перед Кирюшкой, противно замемякал: «Ме-а! М-я-я-а!»
– Ах, чтоб тебе пропасть! – рассердился Кирюшка. И, дав козлу пинка, он быстро проскочил через калитку на улицу.
* * *
Дома Матвей и Калюкин уже кончали ужинать.
– Ты откуда? – строго спросил Матвей у Кирюшки, который боком пробовал юркнуть за печку.
– Так мне же, дядя Матвей, мать сама наказывала, чтобы я не сидел дома, а больше гулял, – быстро вывернулся Кирюшка. – Вот я пошел гулять и все гуляю, гуляю. Даже надоело!
– Гулять тоже надо с толком, а не когда попало, – ответил Матвей и, подозрительно оглядев Кирюшку, спросил: – А отчего это у тебя пальто глиной заляпано и вроде как бы поперек рожи царапины?
– Пальто… Это оно просто так… А царапина? Царапина это оттого, что где-нибудь обцарапнулся, – поспешно объяснил Кирюшка и быстренько нырнул за печку раздеваться.
Его позвала Калюкиха и налила ему миску щей. Пока он хлебал, Матвей и Калюкин курили и разговаривали.
– Рядом кто живет? – спросил Матвей, показывая на толстую бревенчатую стену.
– Путятин Егор. Он – многосемейный. А там большие горницы, – ответил Калюкин. И, вспомнив что-то, он, подскочив к стене, постучал кулаком и закричал: – Егор, а Егор!
– Нету Егора, – чуть слышно ответил из-за стены бабий голос. – Тебе что?
– Он на третьем участке пашет, что ли?
– Нет, не на третьем, а на втором. На третьем Мишка Бессонов.
– Голову оторвать этому Мишке надо, – оборачиваясь к Матвею, сказал покрасневший Калюкин. – Я после обеда поехал на мельницу, в амбары зерно перегружать. Гляжу… мать честная!.. На пашне шесть огрехов насчитал. Да огрехи-то какие – борзой кобель не перескочит. Разве ж это работа?
– И что тебе, Семен? Больше других надо! – ворчливо вмешалась Калюкиха. – Чем чужие огрехи считать, ты бы лучше рассказал, как недавно два мешка овса своим керосинищем изгадил. Уж я и холодной водой мыла и теплой. Куда там! Свинья и та морду воротит.
– Я за тот овес, Маша, и сам болею, – смутился Калюкин. – Я за это своих последних полтора мешка в амбар свез. А так, как Мишка Бессонов пашет, это тоже не пахота… Бо-о-льшие горницы, – продолжая прерванный разговор, начал Калюкин. – Сам-то Костюх на той половине жил. А здесь сын его Василий.
– Богатый был Костюх?
– Надо думать, богатый. Конь-то, правду, у него один был, коровы две. Не любил он скотину, но торговал шибко. Хлебом торговал, кожи скупал. Он да еще тут один старик с ним в компании. Костюха-то выслали, а того старика оставили. У нас на Овражках живет, сапожничает.
На дворе сердито гавкнула собака, и кто-то зашаркал в сенцах, старательно вытирая ноги. Вошел дед Пантелей.
Еще у порога он снял было шапку, но, вспомнив, что иконы в избе нет, он нахлобучил опять шапку и добродушно погрозил пальцем ухмыльнувшейся девке Любке.
– Луна, – сказал дед Пантелей, указывая палкой на окошко. – Иду это я… смотрю, стоит поперек проулка корова. Чья же это, думаю, корова? Подошел, гляжу, а это Николихина корова. – Дед Пантелей опять снял шапку и неторопливо сел на лавку. – Зачем, сынок, звал? Чай пить али по делу?
– Какой тут, дедушка, чай? – сердито перебила Калюкиха. – Уж я ему сколько раз говорю: отдай, Семен, самовар в кузницу, долго ли кран починить? А он: ладно да ладно!
– Ты оставь, Маша! Сказал – отдам, значит, отдам. Человек по делу, а ты: самовар. Я тебе говорю, олова на ремонт нету, а ты: самовар… да самовар! – рассердился Калюкин, обувая сапог, докуривая цигарку и доставая с гвоздя лохматую баранью шапчонку. – Вот что, дедушка! Возьми с утра лошадь да съезди в Чарабаевскую рощу, лозы нарежь. У меня на складе двадцать бутылей-двухведерок, а оплетки нету. Потом как-нибудь сядешь да сплетешь мне для бутылей оплетки.
– Ладно, коли так, – согласился старик. – Нарядил бы ты со мною какого-нибудь парнишку. Вдвоем-то ловчей управимся.
– Пускай мальчонка с тобой поедет, – кивнув на осоловевшего Кирюшку, предложил Калюкин.
– И то дело, – согласился Матвей. – Катай завтра, Кирюшка, с дедом за лозой. Нечего тебе зря без дела шататься.
Вскоре дед Пантелей ушел. Вслед за ним, накидывая на ходу поддевку, направился и Калюкин.
– А ты куда? – окликнула его Калюкиха. – Спать-то когда придешь? Опять к полуночи?
– В школу, Маша… в школу. Там нынче второй бригады собрание; надо думать, директора ругать будут.
– Да тебе-то что? – почти жалобно спросила Калюкиха. – Кабы тебя ругали, а то директора.
– Как можно, Маша?.. Что ты! Раз я сейчас вроде как бы завхоз, значит, и мне тоже… значит, и я тоже, – уже захлопывая дверь, забормотал Калюкин. И слышно было, как он быстро протопал вниз по лесенке.
* * *
После того как уснул Кирюшка, лег и Матвей.
Но, несмотря на то что он встал до зари, ему не спалось, и он долго ворочался, припоминая все то, что случилось за сегодняшний день.
Тракторная станция, обслуживавшая Малаховский колхоз, была небольшая, только с осени выделенная от другой, крупной, Каштымовской МТС. И случилось так, что попали сюда тракторы потрепанные, разномастные, к тому же без запасных частей и почти без ремонтного инструмента.
Всю зиму просили, грозили, требовали. Но каштымовцы упирались. И только сегодня, как раз после того как проехал заезжавший по пути каштымовский директор, была из края получена телеграмма, в которой каштымовцам строго-настрого было приказано снабдить новую МТС запасными частями, материалами, инструментами.
И вот вдогонку за каштымовским директором поскакал секретарь ячейки Бабурин, тот самый рыжий верховой, который встретился Кирюшке на дороге.
«Надо Сулину сказать, чтобы он круглого железа побольше выбрал, – вспомнил Матвей. – Борон целая груда, а все зубья повырваны. Камни ими, что ли, ворочали?.. Он достанет, – думал Матвей. – Мужик, видать, толковый».
И уже совсем засыпая, Матвей вспомнил, что за всеми сегодняшними хлопотами он позабыл расспросить у Калюкина, как и почему уехал Сулин совсем из деревни.
В избу потихоньку вошла Любка и, не зажигая огня, стала раздеваться.
– Ты откуда? – спросила с кровати Калюкиха.
– В клубе была. Там сегодня кино, – закидывая на печь валенки и задергивая занавеску, ответила Любка.
– Отца видела?
– В школе он. Ругаются. Ему, маманя, Мишка Бессонов чуть в рожу не плюнул.
– И поделом! – с досадой откликнулась Калюкиха. – И скажи только, что за человек! В свое, не в свое дело – всюду ему сунуться нужно. Ты помяни мое слово, что когда-нибудь ему и вовсе шею наколотят.
– Так колотили уже, да что толку-то, – заваливаясь на скрипучую кровать, ответила Любка. И вдруг огрызнулась. – А за что колотить? За Мишку Бессонова? Этого Мишку у нас на прошлом собрании поделом в комсомол не приняли. Попробуй поколоти! Говорите вы, маманя, а что, сами не знаете!
Обиженная Калюкиха полежала, помолчала, но ей не лежалось и не молчалось. Она закряхтела, заворочалась и с хитростью спросила у притихшей Любки:
– А что, Любка, правда это бабы говорят, будто Мишка Бессонов собирается какую-то вашу комсомолку сватать?
– Спите, маманя! – уже грозно ответила Любка. – У вас бессонница, а у нас завтра на скотном ветеринарный осмотр будет. Инструктор, что ли, какой-то приехал.
* * *
Утром Кирюшка побежал к деду Пантелею.
После вчерашнего паводка возле избенки сверкали лужи. Проломанный плетень был смят и повален. Повсюду валялась щепа и торчали косматые охапки еще мокрой соломы.
Пригретые ясным солнышком, суетливо бродили по грязи хлопотливые куры. Из стойла высовывал морду добрый теленок, и даже злобный рыжий кот и тот, ласково жмурясь, тихо полз по крыше, подбираясь к стайке беспечно горланивших воробьев.
У крыльца седая и уже не сердитая бабка развешивала широкие дедовские штаны. А сам дед Пантелей кончал запрягать лошадь.
– Пришел, – улыбнулся дед Пантелей. – А я смотрю, что не идешь? Или, думаю, не придет, да нет, думаю, должно быть, придет. Погода-то нынче вон какая. Светлая. Ну садись. Как тебя звать-то?.. Кирилл?.. Залезай, Кирила, на телегу. Поехали…
И как только выехали в поле, пахнуло таким непривычным, невиданным простором, что Кирюшка сразу притих.
– Слышишь? – спросил дед, корявым пальцем указывая в небо. – Глянь-ка вон туда, под облако… Гурлы… Гурлы. Это дикие лебеди-кликуны потянули.
Задрав голову, долго смотрел Кирюшка, как высоко-высоко, под самыми облаками, вытянув прямые длинные шеи, плавно и стремительно летела стая больших белых птиц.
«Как же это так? – задумался Кирюшка. – Был завод, школа, отец, мать, знакомая улица, автобус № 5, трамвай № 17, – а сейчас никого рядом и ничего».
И потому, что рядом не сидел даже Матвей, который был все-таки свой, городской, Кирюшке вдруг как-то почудилось, что вот уже поехал и он не в Чарабаевскую рощу за ракитовой лозой, а тронулся в какой-то новый и далекий путь.
Тогда он сощурил заслезившиеся от солнца глаза, и стало ему грустновато.
«Эх, папка, папка! – укоризненно подумал Кирюшка. – И что тебе стоило немного, ну совсем немножечко подвинуться, а не стоять на том самом месте? И тогда пролетели бы разорванные кирпичи мимо или еще в кого-нибудь».
Он вздохнул. Но тотчас же вспомнил, что если бы отец не стоял на том самом месте, у парового молота, то там обязательно стоял бы кузнец Матвей.
И Кирюшке стало жалко Матвея, он сейчас же захотел, чтобы и Матвей тоже подвинулся.
Но если бы не стоял Матвей, то встал бы туда Иван Караулов, девчонка у которого, Катюшка, была веселая, черноволосая, и это ей он, Кирюшка, подарил однажды хорошее, но только немножко червивое яблоко.
Тогда ему стало жалко и отца, и Матвея, и Ивана, и еще кого-нибудь, кто обязательно стоял бы на этом месте, потому что это такое твердое место, где всегда кто-нибудь должен стоять. И, конечно, стоит кто-то уже и сейчас.
«Нельзя всем двигаться, – смутно решил Кирюшка. – И я бы тоже не подвинулся. Раз поставили – значит, стой!»
– Что, Кирила, задумался? – окрикнул дед Пантелей. – Вот она и Чарабаевская роща. Помещик тут раньше жил, Константин Ермолаевич Чарабаев. Гордый был человек… Сильный. Беда, сколько земли поднимал!
Это заинтересовало Кирюшку. Он и сам, бывало, в цирке видел, как поднимают гири, видел, как поднимают людей. А однажды видел даже, как один молодец взвалил себе на спину невысокую лошадку. Но, чтобы землю поднимали, этого он еще не видел никогда. Как ее поднимешь – в мешки насыпать, что ли?
– И сколько он поднимал? – осторожно спросил Кирюшка, недоверчиво посматривая на старика.
– А вот сколько. Вон, под солнышком, вроде как бы гору видишь? А теперь гляди дальше, за речку, туда, где наши трактора идут. А теперь глянь в ту сторону, до самого края, где чуть-чуть лес синеет. Это все его земля была. Но теперь повороти голову назад и смотри как раз от речки до того села… до Балаихи – это и был наш деревенский куток. Вот, брат Кирила… как тебя по батюшке-то величать, не знаю… так-то и жили.
Старик неожиданно рассмеялся, подстегнул конька, и телега весело вкатилась в Чарабаевскую рощу, из-за голых деревьев которой уже виднелись развалины старой барской усадьбы и невысокая церковка с покосившимся крестом, та самая, которую заметил Кирюшка еще вчера, перед закатом.
