Текст книги "Про других и про себя"

Автор книги: Аркадий Минчковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Нам оставалось ждать разведчиков и готовиться к выполнению боевого приказа.

Была уже ночь, когда в часть в одиночестве вернулся Сердюк. Встревоженный, он доложил, что в установленном месте Иона не дождался и с наступлением темноты, хотя тот обещал вернуться с заходом солнца. Результаты инженерной разведки нам необходимо было знать до ночи. Прождав мальчика лишние часа полтора, лейтенант принял решение возвращаться в часть.

Инженерная разведка была благоприятной, если не считать того, что поблизости леса с деревьями, годными для изготовления плотов, не росло. Их нужно было откуда-то привезти.

Я поблагодарил Сердюка и сказал, что он поступил правильно. Не приди он к ночи, дело могло обернуться невыполнением приказа. Теперь я велел лейтенанту идти отдыхать. Но он сразу не ушёл, задержался, всё недоумевая, куда мог задеваться Ваня. В своей засаде Сердюк ничего настораживающего с той стороны берега не слышал.

Я терялся в беспокойных догадках. Где же был наш юный разведчик? Неужели его постигла беда?

Ругая себя за опрометчиво принятое решение – послать во вражеский тыл мальчика, я лежал на койке не в силах заснуть и завидовал тому, что мой ординарец ефрейтор Фоминых давно спит.

Сибирский парень по происхождению, несколько медлительный, но настойчивый и старательный, когда это требовалось, Коля Фоминых обладал удивительным свойством засыпать в любую минуту, где только предоставлялась для него возможность. Спать ему не мешали ни разрывы снарядов артиллерии, ни пулемётные очереди, ни громыхание идущих мимо танков.

Бывало, ещё на земле Украины останавливались мы в хатах-мазанках. Фоминых забирался на печку или устраивался на лежанке возле неё – любил тёплые места. Лишь придёт время сна, сразу же как моторчик включит. Минута – и уже похрапывает. Случалось, ночью принесут приказ. Приедет кто-нибудь или срочный вызов в штаб дивизии. Постучит ли посыльный в окно, я мгновенно просыпаюсь, а Фоминых ничего не слышит, свистит себе носом. Я ему:

– Фоминых!

Тот же храп.

– Фоминых, стучат, не слышишь?

По-прежнему никакого впечатления.

Тут уж я разозлюсь:

– Фоминых, чтоб тебя!.. так-то и так-то... Проснешься ты наконец?!

На это сразу:

– А?!

Только тогда и просыпался.

И тут. Лежу в темноте. Предаюсь своим невесёлым мыслям. Фоминых спит за затворенной дверью. Храп его не слышен. И вдруг у меня запищал полевой телефон. Не успел я ещё до него и добраться, как из двери Фоминых. Выскочил голый, только в трусах, и сразу к аппарату.

– Есть! Сейчас будет говорить.

И ко мне с трубкой:

– Дежурный по части, товарищ капитан.

Беру трубку.

– Слушаю.

– Товарищ капитан, разрешите доложить, – весёлым голосом говорит дежурный. – Петреску прибыл в расположение.

Что рассказывать, как я обрадовался!

– Отлично! – кричу. – Давайте его ко мне.

Положил трубку. Смотрю, Фоминых не ушёл. Стоит, смотрит на меня, и сна в глазах не видать.

– Товарищ капитан, не Ваня вернулся?

– Он, – киваю. – Прибыл. А ты что, неужели не спал?

Ефрейтор пожал загорелыми плечами – и с обидой в голосе:

– Как же я мог, товарищ гвардии капитан, спать, когда не знаем, что там с ним, с парнем? Что я, куркуль какой-нибудь?!

– Да ты ж, – говорю, – спать умеешь, что бы ни было.

А сам подумал: ну уж если Фоминых не мог спать, беспокоился за Иона, значит, крепко полюбился нашим румынский мальчишка.

Заспешили мы с ординарцем одеваться. Нужно было встретить разведчика по форме. Вскоре приходит Ион с лейтенантом. Сердюка дежурный поднял первого. Тот сразу же прибежал в штаб. С разведчиками явился и успевший подняться старшина. Впрочем, навряд ли он и спал. Наверное, беспокоился и переживал за своего парня: что там с ним, где он?

Ион был одет всё в тот же, теперь будто театральный, наряд. Вошёл, вытянулся передо мной, и, вижу, мальчишка растерялся. Не знает, можно ли прикладывать руку к шляпе. Но всё же решился. Козырнул и по-военному докладывает:

– Ион Петреску, товарищ гвардии капитан, из разведки с того берега, где противники, прибыл!

Набрался он, гляжу я, у старшины кое-каких строевых навыков и стал тому подражать.

Я тоже встал, руки по швам. По-уставному принимаю его доклад, потом говорю:

– Ну, хорошо. И будет тебе. Снимай своё сомбреро. Рассказывай: куда подевался, что там высмотрел? Есть, наверное, хочешь, голодный?

Ион быстрым взглядом окинул нас, кивнул. Я велел Фоминых принести что у нас найдётся съестного. Ведь была ночь. К Ушакову не побежишь.

– Где же был-то, отчего к лейтенанту вовремя не прибыл?

Не терпелось мне узнать, что с ним приключилось.

Юный разведчик торопливо говорит:

– Нельзя было. Там мадьярские патрули. Они недалеко от речки, в лесочке. Туда я прошёл. Назад никак... Они бы выстрелили, убили меня. Ничего бы вам не узнать.

Фоминых принёс молока и хлеба. Нарезал баночной колбасы. У Иона, можно сказать, слюнки текли, но он к еде не прикасался. Сперва хотел доложить, чего дознался на том берегу.

Сказал ему, чтобы ел. Лейтенант меж тем разложил карту. Ион, уплетая хлеб и колбасу, которые запивал молоком, рассказывал о том, что близко от берега солдат не видать. Подальше венгерские патрули. Они в неглубоких окопчиках. Некоторые с ручными пулемётами. Но тут, если изловчиться, через лесочек можно между ними пройти, что ему и удалось. Дальше, в хуторах, также стоят мадьяры.

– Покажи, в каких именно, – просим мы Иона, желая отметить на карте. Стараясь, чтобы он и сам сумел в ней разобраться.

Ион морщил лоб, смотрел на карту, но угадать на ней, где именно находятся венгерские солдаты, затруднялся. Тут на разлинованный на квадраты лист с витками линий рельефа местности упал кусочек хлеба с колбасой. Неопытный оперативник замер, не проглотив еду. Испугался, что он испортил карту. Потом сказал:

– Дайте мне лучше бумагу. Я сам буду нарисовать, где там что.

Положили перед ним чистый лист и карандаш. Ион еду отодвинул и принялся не очень умело, но понятно отмечать виденное. Нарисовал две дороги, домики с деревьями. Это были хутора, где, по его словам, крестьян почти не оставалось. Потом ещё нарисовал церквушку с колокольней и на ней офицерика с биноклем. Значит, там был наблюдательный пункт. Но Ион так думал, что здесь наступления наших войск не ждут и вообще, даже наоборот, надеются тут остаться, пока Красная Армия их не обойдёт и они попадут в плен. Он полагал, что мадьярские солдаты и сами бы сдались русским, но дальше хуторов линия обороны гитлеровцев. Если бы только венгры попытались сдаваться, немцы сразу бы расстреляли их сзади из своих пушек. Хотя самих немцев близко нет. Они только приезжают на размалёванных пятнами машинах и поскорей уезжают назад.

Тут Ион почти совсем по-детски нарисовал машину с маскировочным камуфляжем, в каких ездят по фронту гитлеровские офицеры.

– Они, наверное, требуют, – утверждал Ион, – чтобы мадьяры следили, нет ли чего-нибудь нового на нашей стороне, и сразу бы докладывали.

От хуторов в сторону немецкой обороны протянуты телефонные провода. Это он видел. Мадьяры немцев боятся. Если бы его увидели переходящим к нам, наверное, схватили бы и отправили к немцам. Вот он и ждал ночи, чтобы перебраться сюда в темноте. Дорогу назад он помнил. Сказал, что всегда хорошо запоминал дороги.

Мы, кто тут были, переглянулись между собой. Нельзя было не порадоваться за неглупого мальчишку и не одобрить его осторожных действий. Было видно, старшина прямо сиял, довольный сообразительностью своего воспитанника.

Я обнял парнишку за плечи.

– Молодец, гвардии Ион. Сослужил ты хорошую службу. Теперь иди спать и снимай маскарад. Думаю, больше тебе уже этот наряд не понадобится. О доме не беспокойся. Вернёшься туда прилично одетым.

Старшина, довольный, рассмеялся.

– Мы, товарищ гвардии капитан, з утра усему этому сделаем автодефе.

– Какое автодефе, Грищенко, откуда ты взял?

– А это Ваня говорил. Он такую книгу про давнишнюю Испанию читал. Там всё сжигали, и людей тоже. «Автодефе» называлось.

– Ах, вот в чём дело! Аутодафе. Ну, жгите. Нечего с собой таскать такое тряпьё.

Любопытный всё-таки был парень Ион. Оказалось, увлекался историческими книгами. Где только он их находил. Подумать, и старшину нашего просвещал. Не только, значит, они в свободные часы пели украинские песни, на которые Грищенко у нас был мастак. Пели, надо сказать, красиво, на два голоса. Кто мимо шёл, останавливался и слушал. Да, приобрёл себе старшина под конец войны доброго друга. Ничего, что лет на десяток младше себя.

С добытыми Ионом сведениями, которые мы с Сердюком перенесли на карту, как и данные инженерной разведки, ранним утром поехал я в штаб дивизии. Там остались довольны тем, что подтвердилось известное раньше. Удивлялись, как это всё удалось узнать с надёжной точностью. Меня так и подмывало рассказать, какой знатный разведчик действовал от нашей части на вражеской территории, но я промолчал. Боялся, как бы не влетело за то, что мы не только взяли к себе румынского мальчика, а ещё и рисковали им. Могло так обернуться: мне бы немедленно приказали отправить его домой.

Был повторен приказ готовить переправу. Ночью на рубеж реки ожидалась артиллерия.

И работа закипела. С возможной предосторожностью, чтобы не вызвать внимание противника, был подвезён в лесок материал – брёвна для сколачивания плотов. Нашлись они километров за пять, в тылу. И всё же к вечеру, когда солнце багряным шаром закатывалось за горизонт ещё занятой врагом земли, брёвнышек в лесок было завезено столько, что на переправу их, по нашему подсчёту, хватало с излишком. Лишь только вслед за короткими летними сумерками спустилась ночь, принялись трудиться сапёры. Наплавной мост был не очень большим и особой трудности для нас не представлял. Работа шла споро. Бывалые солдаты старались опередить время, отпущенное на выполнение приказа.

В те же часы примерно в километре от строительства переправы сосредоточивались части, которые, форсировав реку, с утра должны были оказаться на западном берегу и вступить в бой. И хотя ночь выдалась такой, что и в трёх метрах едва можно было что-то рассмотреть, артиллеристы укрывались в лесу, скорее похожем тут на разросшийся кустарник. Освети его гитлеровцы, они бы не увидели ни солдат, ни орудий.

Но как ни старались сапёры-плотники работать тише тихого, а без пилы и топора никак не обойтись. Часа через полтора после того, как ожил берег, вражеские патрули, видно услышав шум плотничьих работ и голоса людей – ночью ведь всё слышится далеко, – заподозрили неладное и открыли огонь из миномётов.

Конечно, понять, что тут делается, и определить место переправы они в кромешной тьме не могли и обстрел вели бесприцельный, стреляя куда попадёт. Мины взрывались в стороне от спешивших с работой сапёров. Зловещее хлопанье в воздухе слышалось над головами, а затем поодаль над землёй вспыхивал оранжевый кустик взрыва. Но ко всему привыкшие за долгий военный путь фронтовики продолжали своё дело так, будто обстрел им ничем не угрожал.

Обнаружить нас врагу, сколько бы он ни посылал мин, не удалось, и потери в ту ночь во взводах были незначительны. Несколько человек всё же ранило, и одного убила на месте настигшая его мина. В подобной операции, в непосредственной близости к врагу, это называлось малой потерей. Но что значит «малой»? Ведь и один погибший в бою солдат вызывал нестерпимую горечь в сердцах сражавшихся рядом товарищей. А тут ещё к тому же война к концу. Может быть, именно в день гибели солдата получила его семья в далёком российском тылу письмо, в котором он сообщал, что, освободив всю Советскую Родину, гоним теперь мы врага на запад к Берлину и, наверно, уже недалёк день окончательной победы над Гитлером и выйдет время возвращаться домой.

Но на то она и война, что несёт горе, ждёшь ты его или нет. И любой командир, как бы он ни старался, не в силах уберечь всех своих бойцов от пули или осколков снаряда. Да и о себе никто наперёд ничего не может знать.

В эту одну из последних боевых для наших сапёров ночей на уже догоравшей войне Ион упросил меня не оставлять его в расположении части. Старшина, как ему и полагалось, хлопотал по хозяйству. На берегу его делом было вовремя подвезти еду солдатам или доставить что-либо необходимое для строительства. Грищенко надеялся, что Ион будет тут, при нём. Но мальчишке хотелось иного, и он того добился. Петреску заделался моим связным. Не обращая внимания на обстрел, бесстрашно носился, куда его посылали. Переправа на случай неудачи в одном месте готовилась и в другом, невдалеке. Ион успевал там и здесь. Он передавал приказы и доставлял донесения от командиров взводов. Умудрялся помогать ещё и прибывшему сюда среди ночи с кашей повару Ушакову. Внезапно на время исчезал с моих глаз, и тут я узнавал, что он действовал заодно с сапёрами: подносил им скобы и проволоку, подавал инструменты. Потом оказывал помощь раненому, на десяток минут становясь кем-то вроде ассистента фельдшера, когда тот делал перевязку.

Наплавной мост был закончен часа за полтора до рассвета. Опробуя надёжность его, по качающимся под тяжестью машины плотам проехала наша полуторка с грузом. Шофёр, как и обычно делали в такие минуты, держал дверцу кабины незапертой. Но когда грузовик возвращался с того берега, на подножке с левой стороны кабины я с возмущением увидел Иона. Хотел было как следует отругать его за такую вольность. Но ведь стало понятным, парень так радовался, что проехал по плавучему мосту первым, что и мне оставалось лишь сердито покачать головой. К тому же противник, кто его знает почему, к утру перестал бить по переправе, перенеся огонь на другую, дальнюю от нас, цель. Раненых у нас не прибавлялось. Невредимым остался и молодой фронтовик Ион Петреску.

Утром на окраине румынского села хоронили мы погибшего товарища. Могилу вырыли при въезде, вблизи чугунного креста с распятием – памятника румынским солдатам этих мест, убитым в прошлую мировую войну. Так было бы легче отыскать потом могилу нашего сапёра, если кому-то позже пришлось бы это сделать.

На чужой, далёкой от родного дома земле поднялась ещё одна красная деревянная пирамидка со звёздочкой из жести с золотым покрытием.

Пока говорил короткую речь заместитель командира политчасти, пока, отдавая бойцу воинскую честь, палили в воздух салют из карабинов, Ион стоял на гребне вырытой земли и плакал, вытирая слёзы верхом снятой с головы пилотки. Это были вторые его слёзы, которые я видел за время, пока он у нас находился. Теперь Ион плакал горше, чем когда его избили за заступничество за бедных. Тогда он лил слёзы по-мальчишески обиженно, больше от того, что ему порвали гимнастёрку и отобрали у него пилотку со звёздочкой. Нынешние слёзы были слезами мужчины – маленького бойца.

А со стороны запада, как бы вторя негромкому нашему печальному салюту, гремела канонада переправившихся на правый берег артиллеристов. На нашем участке фронта началось наступление.

К вечеру пришло известие – задуманная командованием операция удалась на славу. Удар орудий по флангу врага застал его врасплох. Огрызаясь, как только могли, гитлеровцы отступали всё дальше и дальше. В предзакатный красный час конвоиры провели через село группу пленных солдат-мадьяр. Боязливо озираясь, пленные устало волокли ноги в тяжёлых разношенных ботинках. Одетые в запылённые рыже-зелёные куртки, в суконных шапках, выдававшихся передним острым углом и вверх и вперёд, они чем-то были похожи на старинных скоморохов, на колпаках которых не хватало только по бубенчику.

В штабе дивизии были довольны действиями сапёров. Генерал объявил нам благодарность и велел представить к награде особо отличившихся. Как я жалел, что не имел права среди них назвать Иона Петреску. Ведь и по списку у нас такого не числилось, а наградить его, честное слово, было за что.

На другой день мы двигались дальше, оставляя ещё один временный «дом». Ведь на войне, хоть и на сутки остановишься на месте, свою землянку или какой-нибудь подвал обрушившегося здания считаешь своим домом.

Мы уходили дальше на запад, оставляя наспех сколоченную пирамидку над могилой солдата и память о скромном боевом сапёрном подвиге, каких было немало на долгом пути сражений со злым и упорным врагом.

Война ещё шла.

Часть наша остановилась на Дунае, юго-западнее венгерской столицы, а битва за Будапешт, в котором гитлеровцы обрекли на голод и мучение миллионное население города, продолжалась.

На Дунае наступила короткая малоснежная зима. В чёрное зеркало его вод гляделись побелевший от снега высокий берег и громада огромного собора, странно возвышавшегося над маленьким старинным городом Эстергомом. Движения судов по Дунаю не было. По сторонам его короткими глухими очередями постреливали пулемёты.

Новый год мы встречали в местечке Каталин, на территории возвращённой чехам земли, несколько лет назад отторгнутой у них Гитлером. К тому времени Ион щеголял в подогнанной ему по росту шинели и шапке из голубоватой цигейки с утопленной в мех звёздочкой.

Время на войне кажется долгим. Думалось, румынский парнишка с нами уже давным-давно. Впрочем, все будто уже и позабыли, что Ион был румыном. К нему за прожитые вместе месяцы так привыкли, что солдаты и офицеры стали считать его совсем своим. К концу войны во многих армейских частях заимелись такие мальчишки-фронтовики, называемые сыновьями полков. Ну и у нас был подросток, общий солдатский сын, хотя и не советского происхождения. По-русски за прожитые месяцы Ион стал говорить гораздо бойчее. Почти пропал его мягкий румынский акцент. Научился он по-нашему хорошо читать и писать. И тут он оказался способным парнишкой.

Румыния осталась позади. Венгры разговаривали на своём, нисколько не похожем на любой другой, языке. Правда, многие понимали по-немецки. Словом, спасительным переводчиком, каким мы знали Иона Петреску у него на родине, он больше не был.

Но Ион тем не огорчался. Мальчишке нравилось, что местное население принимало его за русского. Женщины удивлялись, откуда такой молодой солдатик, и спрашивали у старшины, не его ли это сын.

Однажды Ион попросил меня:

– Товарищ гвардии капитан, вы не говорите им, что я румынский. Пусть все думают, что я советский. Можно так?

Я согласился. Что же, если это ему доставляло удовольствие. Позже узнал, что о том же он просил и лейтенанта Сердюка, и других офицеров. О старшине Грищенко нечего и рассказывать, тут у них была полная договорённость.

Но ещё до начала зимы произошёл у нас с Ионом любопытный факт. Случилось это в октябре, в дни фронтового затишья. В часть к нам собрался прибыть командир дивизии. Генералу вздумалось лично вручить ордена и медали тем из сапёров, которые отличились под Яссами и в других наступательных боях.

Построение к командирскому приезду было назначено на двенадцать часов. До того я приказал всем привести себя в лучший вид. Отделенным сержантам лично оглядеть каждого солдата. Ведь среди них были люди аккуратные, даже чистюли, держащие себя достойно бойца, но встречались и такие, что могли по двое-трое суток ходить небритыми и носить подворотничок, который уже сделался чуть ли не чёрным от грязи.

День, к общей радости, выдался тёплый, какие у нас в Ленинграде не часты и в августе. Можно было построить солдат в летней форме, чтобы на виду гляделись гвардейские значки, ордена и медали или нашивки перенесённых ранений.

С утра по селу из дома в дом бегали военные с утюгами, сапожными щётками или баночками ваксы в руках. Фронтовики наводили гладь и блеск на своё бывалое в походах обмундирование. Те, что половчее, под шумок выпросили у прижимистого старшины и новые гимнастёрки.

Известный хитрец-мудрец – повар Ушаков готовил праздничный обед и колдовал над какими-то особенными закусками, чтобы удивить генерала, которого я задумал пригласить к себе на стакан вина, посидеть с нашими офицерами.

Кто служил в армии, знает: приезд в часть высокого командира – дело нешуточное. Он мог захотеть посмотреть, в какой обстановке отдыхают солдаты. Надумает, попробует щей из котла или расспросит кого-нибудь из рядовых, как ему живётся-можется. Хотя я и доверял своим офицерам и младшим командирам, а всё же свой глаз был повсюду нужен. Кому хочется получить нагоняй от начальства, да ещё в этакий день. Генералы на похвалу не щедры. Находилось о чём побеспокоиться и что проверить.

Кто в те хлопотливые часы совершенно выпал из круга моего внимания, так это Ион. Было не до него. Да и сам он, наверное, понимал и на виду не болтался.

К приезду командира дивизии решили починить ветхий мост через речку-канаву по пути к нам. Повезло местным жителям. Не жди мы генерала, вряд ли стали бы наново перебирать настил старого моста. На то попросту не нашлось бы времени.

Полувзвод с сержантом во главе вернулся в село часам к одиннадцати, доложив, что мост теперь выглядит картинкой. Я думал, наш юный сапёр ходил с солдатами на ремонт моста, но среди возвратившихся в село его не было. Ну, значит, решил я, теперь помогает кому-то другому. Скорее всего старшине, с которым вообще бывал почти неразлучен.

Генерал прибыл в назначенный час. Солдаты уже стояли в парадном строю. Как только комдив вышел из машины и направился к нам, я поспешил ему навстречу, доложив, что часть для вручения наград построена. Командир дивизии поздоровался с солдатами и, услышав бравое ответное приветствие, остался ими доволен. Понятно, сапёры хотели не подкачать. Люди они были служивые и солдатское дело знали.

Потом началось награждение. Лейтенант из штаба дивизии читал приказ. По фамилиям он выкликал награждённых. Гвардии сержанты и рядовые по одному выходили из строя и, сделав несколько шагов на несгибаемых ногах, приближались к покрытому кумачом столику. Получив орден или медаль из рук генерала и услышав его поздравление, они выпаливали: «Служу советскому народу!» – а потом тем же строевым шагом возвращались на место. Чуть поодаль, в стороне от столика, толпились местные крестьяне, с интересом наблюдавшие происходящее. На всех ближайших деревьях, заборах и даже на крышах сидели, стояли, висели любопытные мальчишки, счастливые этаким редким зрелищем.

Не видно здесь было лишь одного Иона.

Обыкновенно, если взводы строились для прочтения приказа или по какому-нибудь иному случаю, он находился с края левого фланга, замыкая строй. Своим местом в строю Ион гордился и, подражая настоящим солдатам, браво выпячивал грудь с гвардейским значком на ней. Сегодня последним в шеренге был низкорослый солдат Весёлкин. Про себя я подумал, что это даже хорошо. Стой там Ион Петреску, генерал непременно спросил бы, что это за мальчик и откуда он у нас взялся. Кто знает, чем могло кончиться для Иона, если бы командир дивизии узнал, что в строю находится самовольно усыновлённый нами румынский паренёк.

Я полагал, что Грищенко велел своему воспитаннику на всякий случай не попадаться на глаза генералу. Решив так, мысленно я даже похвалил старшину за нелишнюю предусмотрительность.

День завершался на славу. Довольный порядком в части, генерал, недолго посидев с офицерами и поговорив с ними о том о сём, покидал нас в хорошем расположении духа. Мы проводили его до машины, в которой в тени старого бука дремал добро накормленный Ушаковым генеральский шофёр сержант. Генерал, попрощавшись, неторопливо уселся рядом с ним и велел ехать в расположение медсанбата, где его в тот день тоже ждали. Так больше и не воспользовавшись отремонтированным нами мостом, он отправился через село в другую сторону. Через минуту, когда поднятая колёсами пыль улеглась, генеральской легковушки уже не было видно.

Провожавшие вернулись в дом. На столе ещё оставалось много вкусных вещей. Можно было посидеть и поговорить без натянутости, которая неизменно возникает в присутствии большого начальства. Я сказал Фоминых, чтобы он позвал Иона и угостил мальчишку всем, чего ему захочется.

Вернувшийся минут через пятнадцать ординарец доложил, что Иона нигде нет. Сбегал он и к старшине, но и тот про него ничего не знает. Грищенко думал, что это я велел Иону не высовывать своего носа. Не видел его старшина с самого утра. И обедать к Ушакову Ион тоже не приходил.

Шло время. Постепенно краснея, солнце багровым светом зажгло вершины пирамидальных тополей. Улицу исполосовали их длинные колючие тени. Ион Петреску всё не появлялся. Вспоминая огорчительный день, когда ещё в начале нашего знакомства соотечественники мальчика его крепко побили, я было начал тревожиться за судьбу Иона. И уже решил дать команду начать поиски, как Ион, целёхонький и даже какой-то старательно прибранный, предстал передо мной, посланный сюда старшиной, который велел парню доложить, что всё с ним, с Ионом, в порядке.

– Теперь, когда ты здесь стоишь, я вижу, что всё в порядке, но где же ты болтался весь день?

– Я нигде не болтался, товарищ гвардии капитан, – бойко ответил Ион. – Я под мостом был. Там сидел.

– Под каким мостом, зачем?

– Под тем, который сделали как новый. Я там прятался.

Фоминых, бывший тут же в комнате, не выдержав, расхохотался. Ион, метнув в его сторону сердитый взгляд, продолжал:

– Вы же, товарищ гвардии капитан, говорили, что, если товарищ генерал узнает, что я у вас есть, он велит меня прогнать домой, к маме, или отвезти назад к боярину.

Вспомнилось: действительно, что-то такое я ему в своё время говорил. Он, видно, это крепко запомнил и не надеялся на то, что генерал, узнав о судьбе Иона, не стал бы нас строго судить.

– Но почему ты там?.. Мог же поближе. Здесь где-нибудь.

– Я хотел далеко, чтобы никто меня не увидел.

– И прятался до сих пор?

– Да, был под мостом.

– Но зачем же под мостом-то?

– Так, чтобы знать, когда товарищ генерал поедет назад. Проедет по мосту, я увижу, что уехал, и вернусь.

– Здорово! Для полной, значит, безопасности.

– Да. А генерал всё не ехал. Вот я и сидел.

– Голодный?

– Та ничего, нехай, – махнул он рукой, проговорив это похоже на старшину.

– Ну и ну! А комдив-то вовсе в другую сторону уехал.

– Темно стало, я пошёл домой. Думал, может, и дженераль уже спит.

Он даже не заметил, что сказал «генерал» по-румынски. Было и смешно, и немножко грустно за мальчика. Понравилось ему, выходит, после его прежней жизни, у нас, если боялся потерять своё нынешнее положение.

– Стреляный ты, видать, воробей, – вставил Фоминых.

Ион слегка вздохнул, как бы говоря: «А что бы ты делал на моём месте? Приходится».

– Ладно, иди, – отпустил я его. – Другой раз хоть предупреждай о своих трюках.

Обрадованный тем, что всё кончилось благополучно, Ион приложил руку к пилотке, повернулся и, чеканя шаг, вышел из комнаты.

Всё-таки он был ещё мальчишкой, и мальчишкой сейчас счастливым. Немного ему надо было для того, чтобы ощутить это счастье: только знать, что его кто-то любит и о нём заботятся. Я представил, как после пережитого дня, закончившегося для него благополучно, начнёт Ион уплетать всё, чем станет кормить его добрый Ушаков. А Фоминых, мотнув головой, почти восхищённо проговорил:

– Надо же! Под мостом сидел. Ну, атлет!

В феврале наконец был освобождён Будапешт.

Столица Венгрии вышла из войны разрушенной в право-бережной, самой старой части своей. Отступавшими фашистами был взорван один из красавцев мостов через Дунай. Расколотый пополам, он рухнул в реку разорванной средней фермой. Высокие арки при въезде на мост склонились друг к другу. Полукружия стальных креплений, на которых он висел, ушли на треть в воду. Издали казалось: это два могучих гиганта, обессилев, в безмолвии опустили в Дунай свои железные руки, да так и замерли.

Трудно возрождалась жизнь в исстрадавшемся Будапеште.

Меж тем кончилась короткая венгерская зима. Лёд с верховий Дуная, где он застывал, увлекаемый быстрым течением, устремился вниз по реке. Вскоре плывущие льдины достигли гранитных берегов столицы Венгрии и были задержаны потонувшими фермами взорванного моста. Образовался затор. Дальше плыть лёд не мог, а новые льдины всё прибывали и прибывали. Они стали громоздиться друг на друга во всю ширину Дуная. Задержанная ледяной дамбой, река стала выходить из берегов. В предместье столицы, рабочем Уйпеште, началось наводнение. На спасение недавно ставшего мирным города были срочно направлены советские инженерные части. Ночью, когда наводнение сделалось особенно опасным, на дунайский берег к мосту по приказу командования прибыли и мы.

Рискуя погрузиться в стылую воду и быть затёртыми льдинами, подрывники по разрушенным фермам добрались до середины моста и вступили на вершину ледяной горы.

Прорубив в ней шурфы, сапёры уложили в них тол и вернулись на берег. Тут же раздалось несколько мощных взрывов. Огромные полупрозрачные глыбы льда взлетели к чёрному небу и, раздробленные на мелкие части, каскадом посыпались в Дунай. Бурливая, как в горной реке, вода устремилась в открывшееся пространство, унося с собой расколотый на куски лёд.

К рассвету река очистилась от ледового затора. Утром на набережных Уйпешта толпился народ. Люди наблюдали плывущие остатки льда с северных верховий. Жители трудового предместья знали, кому они обязаны спасением своих жилищ.

Наступил март, а за ним уже и тёплый апрель.

Зимнюю промозглую туманность сменили прозрачные дни солнечной весны. Ещё под пушечный гром оживала природа. Как будто и не было никакой войны, по велению солнца набухали и лопались почки яблонь и абрикосовых деревьев. Пришла прекраснейшая из времён года пора – пора цветения.

Наш Южный фронт прорвал последнюю линию обороны гитлеровцев и вступил на братскую землю Чехословакии. В завершающий свой рейд.

В Братиславе, на берегу Дуная, закончила свой боевой поход наша инженерная часть. Тот, кто дошёл до словацкой столицы, мог твёрдо сказать, что он выжил в кровопролитнейшей из войн. А ведь многие из наших сапёров прошагали сюда от руин не сдавшегося города на Волге, от севастопольских рубежей и сражений на Курской дуге. Здесь, на площадях и в скверах Братиславы, хоронили мы тех, кто лишь несколько недель не дожил до счастливого часа мира. Под грохот последних салютов опускали обитые кумачом гробы во влажную, дышащую весной землю. Вместе с советскими воинами прощались жители города с солдатами, вернувшими им родину.

Наступил солнечный май, а с ним пришёл и долгожданный День Победы. Звонко был он отмечен в столице уже свободной Словакии. Гремящими оркестрами. Маршами и песнями из сотен включённых на полную громкость радиоприёмников. Музыка лилась из множества настежь растворенных окон. Повсюду развевались флаги с серпом и молотом и трёх цветные чехословацкие. Наша часть парадным строем прошла по улицам Братиславы. Толпящиеся на тротуарах под зазеленевшими каштанами жители города кричали «Ура!» и «нех жие!». Девушки выбегали навстречу и совали цветы офицерам, идущим впереди взводов.