Текст книги "Журнал «Если», 1998 № 11-12"

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Евгений Лукин,Пол Дж. Макоули,Джон Браннер,Дмитрий Байкалов,Джон де Ченси,Александр Ройфе,Станислав Ростоцкий,Константин Дауров,Сергей Никифоров,Джозеф Дилэни
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Марк никуда не смотрел; он валялся на желтом полу, как бы потеряв сознание, но видел Постановщика. Пока все хорошо… не считая того, что для воплощения сна в жизнь не хватит энергии. (Он словно говорил сам с собой, раскрашивая… нет, не слова. Идеи. Слова слишком ничтожны для общения с этим невероятным разумом.) Не хватит энергии. Бегуну с разорванной бедренной артерией не добраться до финиша; будь он хоть лучшим атлетом в галактике, все равно упадет.

Планета кровоточит. Ревет пламя, вырываясь из трещин в ложе бывшего океана. Великая пустыня Кралгака начала скользить, уходить куда-то с места, где она располагалась десять тысяч лет.

«Будь я в контакте со своим телом, я бы заплакал. Страшно смотреть на этот ужас…»

Планета была уже далеко от своей прежней орбиты; она летела в пустые глубины космоса, и присланные с Земли наблюдательные устройства летели вместе с ней. Каждое ее содрогание будет отмечено, изучено, интерпретировано…

Марку захотелось кричать – еще больше, чем плакать. Но приступ ужаса прошел в тот момент, когда перестала сиять Мандала Мутины. Клубящиеся облака дыма и пыли отсекли даже многократно усиленные спутниками Чарта солнечные лучи. Все изменилось. Это было похоже на переход через Врата с горячей планеты на ледяную – одним шагом. И здесь было что-то… Голос? Нет, не совсем так. Чье-то присутствие. Все это запоминалось мозгом Марка Саймона. Возможно, память никогда не будет понята до конца. Возможно, станет основой поэмы. Возможно, породит новый стиль, и он станет известен десяткам миллионов людей – они скажут: «А, эту вещь создал Марк Саймон!» Но все запоминаемое было отвратно, как раскаленное железное клеймо, и некое послание, которое словно плавало у него под кожей, твердило ему, что это будет ранить его всегда.

Мандала постоена так же, как люди строят компьютеры. Ты понял?

Да.

Я использую личность, которую вы звали Грегори Чартом. Я использовал другую, которую вы называли Мораг Фенг. Она была инициирована давно и отравлена посланием Мандалы.

Да.

История «Эпоса Мутины». Это история, не имеющая конца – только завершение. Очень скоро здесь не останется ничего, кроме затянутого ледяным туманом нагого и холодного каменного шара и странных памятников, творящих странные дела.

Да. (Казалось, это «что-то» ежесекундно ищет его одобрения, просит по крайней мере все запомнить для пересказа.)

Была планета, обитатели называли ее Ианом. Плодородная, гостеприимная, даже прекрасная. Раса, развившаяся на ней, настолько непонятна вам, индивидуалистам, что вы даже не в силах создать общей концепции ее развития.

Продолжай. Уходишь от темы.

Нет. Я не прав. У вас есть концепция. Это меня и пугает.

Пугает?

Да. Ты поэт, так же как Грегори Чарт есть-был художником – далее не будет, ибо он сгорает. У вас есть форма общения, похожая на мою-нашу форму, но ты от нее не зависишь. Я умираю потому, что мои-наши мечты имели над нами власть. Ваши – только манят вас.

Кажется, я понимаю.

Это так. И поскольку ты понял правильно, ваши одинокие, разделенные куски протоплазмы смогут совершить то, что не удалось мне-нам.

Планета взмолилась бы о пощаде, если бы такое стало возможным. Первозданная магма хлестала из трещин в коре, как кровь из артерий; немногие уцелевшие обитатели планеты задыхались. На истерзанной ее поверхности подпрыгивал купол, построенный людьми, плясал, словно пузырек в бурной реке. Прелл ушел под воду, как ушли когда-то его предшественники, но теперь эта вода кипела ключом.

Мечта вас уничтожила.

Ибо тому, что во мне-нас мечтало, не приходилось сражаться с грубой и неподатливой реальностью, с материей и энергией. Ты понимаешь это?

Да. Для тебя, для суммы нервных узлов миллионов живых существ, Вселенная была идеей, с которой можно было забавляться, как с игрушкой. Выживание было делом каждого существа в отдельности. То же самое было с работой. И с воспроизводством. Иными словами…

Хватит. Меня уже нельзя уязвить. Я теперь – всего лишь резонансные контуры в слабосильном человеческом компьютере. Единственный канал для контакта с вашей расой – гибнущий мозг великого художника, которого я заразил своими видениями… и сжег, как и жертв своего прошлого великого начинания.

Ты больше не говоришь: «я-мы».

Нет больше «мы». Тот кислород на планете, что не сгорел в огне, скоро обратится в снег и выпадет на скалы. Планета ушла от своего солнца почти на световой год.

Ты безумец.

Если разумны только те, что подчиняются законам Вселенной, тогда ты прав.

Последние спутники отключились. Информат объявил:

«Необходимо преобразоваться в модус выживания. Не тревожьтесь. Соответствующее оборудование надежно обеспечит вашу безопасность».

Лем дрожал так, словно побывал на волосок от смерти, но не понимал этого, пока опасность не миновала. У него стучали зубы. Марк корчился, лежа на полу – доктор Лем едва сумел его приподнять. Медицинские автоматы почему-то не включались.

Важно, что у тебя была мечта.

Мечта испарилась. Во мне ничего не осталось. Я – гаснущее эхо электронных потоков в компьютере, плохо приспособленном к резонансу с моим типом сознания. Если бы не остаточная деятельность мозга Грегори Чарта, я бы уже…

Марк поворочался на полу, сел. Все тело ныло, словно его избили и придавили чем-то тяжелым. Он смутно слышал голос Лема. Уронил голову на руки и заплакал. Он оплакивал Шайели, Постановщика, «Эпос Мутины», мечту, ставшую личностью и погибшую.

Гулкий голос объявил:

«Неисправности на корабле Грегори Чарта превысили допустимый Процент. Запущена автоматическая программа выживания. Подан радиосигнал с просьбой об аварийной помощи».

Лем снова позвал:

– Марк, Марк!

Тот поднял голову, увидел, что доктор бледен, как смерть. Проговорил:

– Это было почти то же, что Чарт сделал на Хайраксе. Там это было как сон. Сон кончился и за него пришлось платить. Но здесь спящий знал, что спит. Ему еще во сне надо было подумать, как избежать расплаты.

– Не понимаю, – удивленно сказал доктор.

– Я тоже, – пробормотал Марк.

Потрогал свои щеки – они были мокрыми, и вдруг это показалось смешным. Он засмеялся. Через секунду захохотал и доктор – визгливо, по-стариковски, с истерическим чувством облегчения оттого, что они выбрались живыми из чужого сна.

XXI

– Вы знаете Марка лучше, чем я и медицинские автоматы. Он в порядке? – мягко спросила Трита Гарсанова.

«Поразительная женщина, – подумал доктор. – Принесла помощь с праматери-Земли, принесла неожиданно, когда мы на Иане думали, что нам уже нельзя помочь…» Он с тревогой всмотрелся в лицо Марка. Казалось, тот совершенно спокоен, хотя и перенес чудовищное напряжение, когда на его глазах погибала планета. Когда ее уничтожили силы, не подвластные людям. Те, кто был прямо связан с этими силами, Грегори Чарт и Мораг Фенг, впали в полное безумие.

– Мы тревожимся за него, – прошептала Гарсанова. – Он был так привязан к народу Иана…

– Как и Чарт…

– О нет, совсем по-иному! Чарт любил только себя и хотел лишь одного – чтобы им восхищались мы. Земляне. Ради этого он и вторгся в культуру иной расы, и когда понял, что не может…

Почти в тот же момент Марк подумал: «А, понятно, я на Земле».

Казалось, он только сейчас воссоединился со своим телесным «я» – после периода нуль-времени, периода полнейшей пустоты. Стараясь не выказывать беспокойства, стал вспоминать: значит, он прибыл через Врата? Рассуждая логически, так и было – ведь он на Земле.

И не просто на Земле, а в зале комитета Высшего планетного сената. Марк осознавал этот факт смутно, словно ему сообщил об этом кто-то, кому он не особенно доверял. Он с вялым удивлением смотрел на высоченный зал, на людей – они были всех цветов кожи, одеты с удивительным разнообразием и сидели перед экранами, на которые выводилось такое количество информации, что люди как будто объединялись в коллективный… Организм?

– Здравствуй, Марк, – сказал беззвучный голос глубоко в его мозгу, на уровне, не поддающемся контролю.

И тем не менее в нем были знакомые интонации. Они напомнили Марку о тонком, грациозном теле, прижимавшемся к его груди, о чувственных прикосновениях и запахе, похожем на запах ветерка из садов Рхи.

Марк ощутил наконец земную силу тяжести и то, что он одет в земную одежду и сидит в мягком кресле – один из многих людей, находящихся здесь, под высоким потолком, залитым искусственным солнечным светом, перед членами Комитета. Ему было спокойно, он мог опереться на древние обычаи своей, земной расы. И поэтому сумел ответить:

– Здравствуй.

– Ты знаешь, кто я. Не желаешь ли, чтобы я стала еще больше похожа на Шайели?

Шайели… От нее осталась лишь горстка костей и пепла.

– Нет, – беззвучно произнес Марк. – Она не была тобой. Даже когда ее сознание поглотил шейашрим.

– Дай определение, кто я.

– Малая часть снов Иана… Часть, уцелевшая после гибели народа и подпавшая под неодолимое воздействие корабельного компьютера. Он изверг тебя. И теперь тебе предстоит столкнуться с предубеждениями иной расы.

– Еще был Чарт, – сказал Постановщик, только что говоривший с Марком голосом Шайели. – Наглец. Он пытался побороть меня. Тщеславно хотел использовать народ Иана в своих целях. Ты скромен. Ты художник куда более талантливый, чем он.

– Чепуха! – неслышно фыркнул Марк. – Я моложе, только и всего. Что, возраст для тебя ничего не значит?

Пауза. Марк отметил, что один из людей, сводивших воедино сведения о судьбе Иана, начал свой доклад. Поток слов – Марк их не слушал. В его памяти были более значительные слова. Нечто внутри его мозга снова заговорило:

– Ты понял то, что с самого начала проглядел Чарт? Очевидное объяснение тысячелетнего бездействия ианцев.

– Мы говорили об этом с Лемом. Он ощущал это с первого дня на Иане. Изнеможение. Но мы не разобрались как следует.

– В некотором роде это было… Да, «изнеможение» ближе к смыслу. Я-мы, сверхорганизм это или нет, был изможден. Не следует жалеть, что я-мы умер.

– Что?

– Именно так. Но кое-что сохранилось – твоя уверенность в том, что я-мы действительно существовал – или существовали. Я нашел нечто очень важное в твоем мозгу… вот оно!

Из памяти словно выплыла запись: разговор с Лемом, рассуждения о цепи взаимопонимания, которая непременно свяжет все мыслящие расы Вселенной. Эта цепь стала видимой, засияла в его мозгу ожерельем из сверкающих камней, более ярких, чем Вспышка Мутины. Он едва не вскрикнул.

– Теперь мы попросим Марка Саймона изложить его собственное мнение, – заключил оратор.

– Я вижу, ты разобрался, почему Иан должен был умереть, – шепнул Постановщик. – Но сможешь ли ты объяснить это другим?

– Не я. Тыобъяснишь, – ответил Марк.

Он уже поднялся и вглядывался в лица людей, сидящих в зале. Чужие люди. Но все они – порождения праматери-Земли, планеты, радующей душу. Они разобщены, эти приматы, – возможно, не слишком умны и отзывчивы, но, вне сомнения, любознательны. Они обеспокоены, ибо только что узнали о существе, которое чрезвычайным усилием воли может снять небесное тело с орбиты – как человек, голыми руками поднимающий тяжелый камень.

Марк вздохнул и начал свою речь.

В зале звучал его голос, но это послание людям не было создано его разумом. Он слушал вместе с другими, хотя ощущал движения своих губ и удивлялся тому, что между фразами приходится дышать. Шайели не нужно было прерывать поцелуй для вздоха…

– Истинная проблема в том, – говорил его голос, – что на Иане был только один разум. Но одиночное сознание недостаточно вариативно для того, чтобы совладать со Вселенной…

Машины, обрабатывающие информацию, скорее всего, уже успели указать на что-то подобное – например, информат на Иане давно знал о шримашее и известил бы о нем поселенцев, если бы его не заблокировали.

– Примерно десять тысяч лет назад этот разум исчерпал свои возможности на родной планете и пожелал исследовать галактику. Он относился к Иану совершенно так же, как люди относятся к собственному дому, и перестроил планету по своему вкусу. Разработал телескоп, но техническое направление, которое привело нас к межзвездным кораблям и Вратам, было ему недоступно. Он не мог представить себе никакого другого межзвездного транспорта, кроме своей планеты, а источником энергии для поступательного движения мыслил только кинетическую энергию своей луны. Чтобы ианцы смогли выжить в грядущем путешествии, он объединил их, лишил воображения и инициативы, включил в устойчивый саморегулирующийся процесс. Идеальный процесс – в интересах всей расы, но не ее членов.

Но увы, когда луна распалась, энергия, которая должна была увести планету из его солнечной системы, породила только землетрясения, приливные волны и Кольцо. И тогда Иан – именно так надо называть всепланетный разум – тогда Иану для защиты от потрясения пришлось забыть обо всем, лишиться сознания. Ианцы – его составные части – сложили абстрактную поэму о том, что запомнили. Но они не могли воспринимать информацию, спрессованную во Вспышке Мутины, в наборе указаний, составленном совершенно таким же образом, как человеческие программы для компьютеров. Со сведениями о том, что следует делать при каждом следующем шаге, и что уже было выполнено.

Итак, все сознание Иана сосредоточилось во Вспышке Мутины, как в нейронных сетях мозга. Оно испытывало все большее давление и беспокойство и начало искать способ исполнить задуманное. Нашло меня, когда я пошел на безумный риск – решился посмотреть на Вспышку изнутри Мандалы. Нашло Мораг Фенг и направило ее к Чарту. Земляне обосновались на планете задолго до этого момента, и их технические достижения Иан уже исследовал и включил в свои замыслы. Например, компьютер, построенный для Чарта на Тубалкейне. Но не сознавал, что наша техника выше его понимания. Он не мог вообразить себе Врата – не потому, что ему был недоступен физический принцип: он просто не мог представить себе, каким образом детали Врат доставляют на десятки планет в разных звездных системах.

Он не мог вынести мысли о том, что эти потомки обезьян действительно его превосходят, и хотел совершить нечто колоссальное, чтобы поразить их. К сожалению, в его репертуаре было только одно подобное действие, и оно не удалось. Примерно то же Чарт совершил на Хайраксе: мечта стала явью, но, соприкоснувшись с реальным миром, погибла. Реальность извергла ее. Законы природы не позволили планете Иан переместиться через нуль-пространство к иному солнцу, и она разрушилась.

Почему Иан не предвидел этого? Возможно, и предвидел, а если нет, то причина понятна. Иан никоим образом не был ученым. Он был художником. В терминологии, примененной нами для передачи символики «Эпоса Мутины», он был постановщиком, драматургом и режиссером, высшим устремлением которого была Вселенная. Он желал превратить Вселенную в произведение искусства, а мы все должны были стать его аудиторией. И вне зависимости от того, предвидел ли Иан, что его планы обречены на неудачу, можно уверенно сказать: он понял это, когда приблизился конец. И совершил то, чего мне, к великой моей радости, никогда не придется совершить. Люди – удачливые существа. Каждый из нас не несет общей ответственности за свою смерть. Мы осознаем, что существуем во времени и пространстве, ибо кроме нас есть другие люди, и с ними продолжится жизнь. Но крушение уже нависло над Ианом, ему пришлось решать: хочет ли он, чтобы о нем помнили, и как сделать так, чтобы память не исчезла. Задумайтесь об этом! Решение надо было принять раз и навсегда…

По залу словно пронесся ледяной ветер, как будто само Время окутало людей дымкой.

– И он решился, – говорил Марк, – возможно, потому, что его решение послужит нам примером, когда настанет нашевремя решений. Мы говорим: «Галактика велика», но ведь наша галактика – лишь единичка среди бессчетного множества галактик, и время одной жизни – мельчайшая частичка от времени бытия Вселенной. И все же за эту частичку времени можно совершить великие дела. Понимаете, Постановщик мог выбрать безвестность. Он и не хотел, чтобы о нем помнили – даже чтобы о нем знали. Сам он не мог равняться с Грегори Чартом, который восстанавливал базисную культуру на десятках планет, собирая ее воедино из обрывков и обломков, шуток, колыбельных, народных сказаний… И Иан разыскал Чарта, единственного человека из многих миллионов, который уверенно делал то, для чего Иану понадобились бы тысячелетия… Понимаете, у Иана была только одна жизнь, и он должен был хоть что-то совершить. И он предпочел безвестности крушение – но вселенского масштаба. – Марк вздохнул. – Итак, мы впервые увидели уход целой планетной расы. Она состарилась. Она свершила все, что могла. Пусть после нее ничего не осталось, кроме одиннадцати поэм – они помогут идущим следом.

Марк опустился в кресло. Некоторое время в зале было тихо, затем члены комитета, не сговариваясь, двинулись к выходу. Марк не тронулся с места; он ощущал странную усталость, словно долго стоял с тяжелым грузом на плечах, и понял, как велика была тяжесть, только когда освободился от груза. Потом увидел, что Лем смотрит на него, и принялся извиняться за свою неучтивость. Лем не дал ему договорить.

– Вот что не давало мне покоя, – сказал доктор. – Как удалось столь молодому человеку понять, что значит быть старым?

– Иан был очень стар.

– Да-да, конечно… Но если вы поняли, что значит быть старым, вам никогда уже не вернуть юности. Вы это осознаете?

– Наверное, да.

– И огорчаетесь?

– Нет. Я чувствую, в этом есть некий замысел. Есть какая-то причина.

– Полно вам! По крайней мере, никакой коллективный сверхвластитель не гонит нас к неведомой цели, как ианцев… – Лем запнулся и смолк под тяжелым взглядом Марка. Спросил: – Думаете, гонит?

– Если так, – ответил Марк, – то надеюсь, ни вам, ни мне этого знать не дано. Ибо цель может оказаться никчемной.

Доктор покивал; взгляд его словно был устремлен в пугающее будущее.

– Да. Понимаю.

– Время скажет свое слово. А когда скажет, я не стану его слушать, – проговорил Марк. Взял Лема за руку и повел его из зала собраний. К землянам.

Перевели с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА, Александр МИРЕР

Пол Дж. Макоули
Девушка по имени Семнадцать

Жизнь на Фабрике была невыносима – по сравнению с ней даже убийственная радиация на поверхности казалась раем – по крайней мере, для такой девочки, как… Семнадцать.

Ей казалось, что ее семья тянула эту лямку целую вечность. Мать утверждала, что ее пра-пра-прародители работали на Фабрике с самого основания, помогая реконструировать здание после Великого События. Самой ценной вещью для девочки была фотография мужчин и женщин в лохмотьях. Они стояли по колено в грязи на фоне холма, покрытого поваленными деревьями – все стволы лежали в одном направлении.

Семнадцать начала работать, едва научилась ходить. Мать показала ей, как сортировать бумажные отходы. Потом она гоняла на велосипедах с ребятами из своей компании, вылавливая остатки тяжелых металлов в стоках очистительных заводов, собирала урожай мидий в жерлах канализационных труб – раковины моллюсков были богаты металлами. Она зналась с одними и теми же ребятами десять лет, верховодила ими последние три года и наконец поняла, что компания эта ей ничуточки не интересна. Дети, сущие дети. Поэтому она нарвалась на драку со старшим – долговязым парнем по имени Вулф и сделала из него котлету. А после потасовки заявила, что теперь всем заправлять будет она, и гордо удалилась.

Это случилось прошлой зимой. С тех пор она стала вольнонаемной. Каждый день приходила к соединительному каналу у холодильных установок и вместе с другими ждала сменного мастера, который набирал рабочих. Работа была тяжелой и опасной. Мужчин отправляли в литейные цеха или на очистительные заводы. Семнадцать в основном драила целлюлозно-прядильные машины. Эти автоматы создавали кучу полезных вещей из целлюлозного спрея, напыляемого на различные основы. Механизмы никогда не останавливались, головки распылителей стучали и плевались как бешеные у нее над головой, пока она выгребала горы вонючих отходов, что накапливались под машинами. В этих мерзких кучах жили черви-кровавики, тонкие красные гады длиной в метр, которые больно кусались. Там жили и крысокрабы, и черные сверчки.

Мать не одобряла ее образа жизни. Она талдычила дочери, что давно пора остепениться, выйти замуж и обзавестись детьми. Из-за этого они жутко ругались. Дочь кричала, что она вправе жить так, как хочется ей. Но Семнадцать знала, что, останься она вольнонаемной, неизбежно получит травму. Если увечья будут серьезными, ее отправят на работу к чанам, где древесина растворяется в кислоте. Мало кто мог протянуть там долго – ядовитые испарения сжирали легкие, выедали глаза, покрывали кожу язвами, открывая путь гангрене и, наконец, смерти. Можно было стать производительницей, как ее мать – вечно беременная, оплывшая и опухшая… А если приглянешься какому-нибудь типу, то он сделает тебя своей любовницей. Она уже знала, что это такое – благодаря Диму Тусклому, первому парню в компании взрослых. Она, конечно, хороводилась и с другими мальчишками, но Дим Тусклый показал ей, что такое настоящий секс. После она поклялась, что убьет его или себя, если такое повторится – будь то с ним или с другим мужчиной.

Потом появился Док Робертс, и все изменилось. Навсегда.

Док Робертс был уволен с Военной Службы и получал ничтожную пенсию. Он подрабатывал тем, что ставил пиявки работникам фабрики. Жил он в мансарде, под крышей одного из домишек на краю квадранта. В своем жилище Док повсюду разместил лампы солнечного света, а на дверь вывесил табличку с расценками за услуги.

Семнадцать пришла к доктору через три недели после его приезда.

– Ты не больна и не беременна, – заключил Док Робертс, бегло осмотрев ее. – Зачем ты пришла?

– Вы поднимались. Вы были снаружи, – сказала Семнадцать, глядя на него в упор. Она видела его раньше – Док ковылял по рынку в своем наружном скелете, – но здесь, в лачуге, он казался выше ростом. Внутри скелета помещался человечек из мультиков – такой же тонкий, почти плоский. Док был совершенно лыс, его череп испещряли уродливые грубые шрамы, кожа на загоревшем дочерна лице казалась выдубленной. Он напоминал одну из черепах, что плавали в канале у стоков холодильника.

В комнатке было жарко и влажно. Глянцевые листья растений отливали ярко-зеленым и оранжевым под воспаленным светом ламп. Над его койкой висела полка с книгами; бак со спирулиной [5]5
  Спирулина – зеленая водоросль, (Прим. перев.)


[Закрыть]был присоединен к туалету, и еще стоял шкаф с застекленными дверцами, где Док хранил лекарства.

– Я поднимался на поверхность не один раз, – сказал Док. – Я провел там двадцать лет, девочка. И вот что со мной стало.

– Я хочу наверх!

– Это нелегкий путь. Оставайся здесь – в нищете. Найди себе мужчину. Рожай детей.

– Нет! Лучше я покончу с собой! – И вдруг, неожиданно даже для себя, она разрыдалась. – Скажите мне! Скажите, как! Как выбраться отсюда, как подняться наверх! – Она размазывала слезы кулаками.

Док Робертс, казалось, наклонился внутри своего каркаса – так, наверное, обычный человек подался бы вперед в кресле. Он посмотрел на нее – пристально, изучающе. Она не отвела глаз. Семнадцать знала, что у него не слишком много пациентов. Производители сами лечат себя и своих детей, вольнонаемные и рабочие врачуют раны и опухоли в лазарете Фабрики.

– Как тебя зовут? – спросил Док.

– Семнадцать, – ответила она.

Она сама придумала себе такое имя. Оно нравилось ей, потому что было вызовом всем и вся. И пусть канцелярские крысы придираются – неужели это имя дали девочке при рождении? Нет, – ответит она, – это я сама себя так называю. Она что, семнадцатый ребенок у матери? – полюбопытствует клерк. И снова она ответит: Нет. Сколько ей лет? – она не знает точно, наверное, пятнадцать. Так как же ее настоящее имя? Семнадцать, – ответит она, упрямо и дерзко. Она – это она, Семнадцать. Она придумала это имя незадолго до того, как ушла из компании велосипедистов. И давала взбучку всякому, кто осмеливался называть ее по-другому. Так продолжалось до тех пор, пока имя не прилипло к ней. Мать, идя на компромисс, называла ее Надца.

Док Робертс не стал ничего спрашивать. Он склонил свою черепашью голову и сказал:

– Ты будешь платить мне, а я тебя кое-чему научу. Идет?

Так это началось. Она опять возобновила свои рейды за металлами – чтобы заплатить Доку. Лучше всего шла охота на ртуть. Девчонка хорошо знала туннели под Фабрикой. Она знала, где накапливаются ртутные отходы, и всегда возвращалась с добычей вдвое большей, чем у других. Но это было опасным ремеслом. Не потому, что ртуть и другие тяжелые металлы могли наградить ее приступами судорог или падучей, а потому, что рано или поздно девчонку выследят – либо стайка ребятишек, либо банда взрослых – и тогда только держись!

Док Робертс удивился, что она умеет читать – девочка научилась этому, разбирая краткие подписи под объявлениями-комиксами, которые всюду расклеивали надсмотрщики. Док вскоре обнаружил и то, что она умеет умножать и делить большие числа, даже не отдавая себе отчета в этом.

– Ты несведущий мудрец, – объявил он ей.

– То есть – пустоголовая?

– Скорее всего – нет. Просто ты с «секретом». То, что для обычных людей – головоломка, для тебя просто и естественно, как дыхание.

– А это поможет мне пройти испытания?

– Ты умница, Семнадцать. Я буду учить тебя, пока ты сможешь платить мне. Ум и знания – ценность, не меньшая, чем ртуть, серебро, медь или хром.

Док учил ее не только математике. Он рассказал ей, как выглядел мир за пределами Фабрики. Теперь она жаждала этих знаний, как наркоман дозы. Док назвал ей истинное имя мира, имя солнца, объяснил историю.

Семнадцать полагала, что мир называется Миром, а солнце зовется Солнцем. Док рассказал ей, что мир называется Терра, солнце – Дельта Павонис.

– Мы пришли сюда издалека. Из такого далека, что расстояние измеряется годами. – Два дня ушло на то, чтобы объяснить девочке теорию относительности Эйнштейна и то, почему свет движется быстрее всего. – Вот поэтому наши предки прилетели как зародыши на корабле-сеятеле, – говорил Док.

– Он был большой? – в голове у нее возник туманный образ. Что-то большое, как Фабрика, падает сквозь Космос, приближаясь к звезде. А та растет, раздувается, словно воздушный шар, и превращается в Солнце.

– Нет. Когда он летел, то был не больше, чем каждый из нас. И у него был легкий парус – чтобы управлять движением. Парус распространялся на многие тысячи километров, но был всего в несколько молекул толщиной.

Описания и объяснения заняли еще несколько дней. Потом были еще уроки – после основных занятий, – и за них Семнадцать платила «ртутными» деньгами.

– Когда первый сеятель упал на землю, образовалась первая Фабрика, которая создала нас, коров, пшеницу и все прочее, что мы едим.

– Как овсянка и дрожжи?

– Овсянка – это съедобный пластик. Из чего получают дрожжи – не знаю. Может быть, мы привезли их сюда, может статься, это вообще местный продукт. Некоторые из моих растений – как раз с сеятеля. Видишь вот эти зелененькие? Это ростки пшеницы. Я измельчаю их и пью сок. Это – земное, как мы с тобой, как коровы. Другие растения местные – вот эти оранжевые и красные. Хотя мы избавились от многих форм местной жизни, но она все же таится в укромных уголках, ее по-прежнему очень много.

– Жуки и призрачники.

– Ну да. Должно быть, ты их постоянно встречаешь.

– Жуков – уйму, а вот призрачников – никогда. Говорят, один водится в туннелях. Ведь двое ребят пропали. Быть может, виноваты черви-кровавики. Я знаю, что это за твари, – она показала свои шрамы.

– Думаю, богомолы-призрачники попадают через вентиляцию основных холодильников или по дегазационным трубам шахт. Они крепкие орешки, ведь эта планета – не самое удобное место для жилья. Знаешь, почему?

Семнадцать кивнула. Она узнала это на прошлой неделе.

– Потому что в этой системе нет метлы. Нет Юпитера, который бы притягивал кометы, падающие с туманности Урта. Поэтому нужны Наблюдение за Кометами и Обслуживание – иначе бы этому миру крепко доставалось раз в сто лет. Но почему это так, Док? Почему вокруг нашего солнца только большие планеты?

– Никто точно не знает. Вероятно, первоначальный диск, из которого сгустились планеты, вращался медленно – поэтому большие планеты образовались близко и заперли в своих недрах тяжелые металлы. Но это только теория.

Док постоянно поражался ее невежеству и страстному желанию учиться. Она знала о Великом Событии, но думала, что оно разрушило только Фабрику, а не весь мир. Она не знала ни о заселении Терры, ни о подъеме Синдика, не знала, почему люди поднимаются на поверхность, не знала, что этот мир был всего лишь одним из сотен миров. Она была подобна ростку, что пробивает себе путь к солнцу, разламывая асфальт. Она жадно впитывала знания, которые получала от него. Она сама, на основе этих знаний, поняла, почему орбиты имеют форму эллипса. Она, как губка, впитала Ньютонову механику, тензорное исчисление, взаимодействие нейтронов. Он не тратил деньги, которые Семнадцать приносила ему – они еще понадобятся девушке, когда она поднимется в мир.

Люди начали замечать, что Семнадцать проводит уйму времени с Доком Робертсом. Мать сказала дочери, чтобы та о себе не очень-то воображала, и они снова страшно поссорились. При этом мать непрерывно помешивала дрожжевой суп, а последний малыш ползал вокруг них. Семнадцать ракетой вылетела из дома и на углу рынка напоролась на Дима Тусклого.

– Скажи, чего ты путаешься с этой старой развалиной? – спросил он. Дим был один – ничего не скажешь, счастье привалило. Его тело сплошь покрывали татуировки, из одежды на парне были только шорты, чтобы выпендриться – показать нашпигованные стероидами мышцы. От него несло потом и мазью, которой он выводил свои мерзкие прыщи. Люди мельком смотрели на них и поспешно отводили глаза – о Тусклом ходила дурная слава.

– Док не настоящий мужик, – сказал Дим, обрызгав ее слюнями.

– Эту штуку оттяпали, когда он был наверху. Или ты забавлялась с его костями?

– Ты туп, как червяк, – парировала Семнадцать. – И там у тебя тоже – как дохлый червяк, если не хуже.

– Что-то ты зарываешься, девонька! Придержи-ка язык!

Дим попытался закрыть ей рот рукой, но она укусила его за палец и убежала.

– Мы с ребятами найдем тебя даже в туннелях, слышишь, стерва! – разорялся Дим ей вслед. – Мы тебя рассверлим вдоль и поперек!

На следующий день в коллекторе видели призрачника – тот стоял над телом убитого им ребенка. Через день Док сказал девушке, что скоро приедут Хозяева – на охоту за жуками. Для нее это могло стать хорошим испытанием – лучшим, чем экзамены.

– Ты отличишься, Семнадцать, они обязательно заметят тебя.