Текст книги "Мир приключений 1980 г."

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Кир Булычев,Александр Грин,Дмитрий Биленкин,Андрей Балабуха,Александр Кулешов,Всеволод Ревич,Георгий Шах,Егор Лавров,Борис Володин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 54 страниц)

– Я бы этого не сказал.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что ваши сотрудники такие же, как все, люди. Что, скорей всего, и они подверглись воздействию.

– Чепуха! Я отобрал самых надежных. Тех, кому я доверяю, как самому себе.

– Вот как! Интересно, какая у вас гарантия, что и вам не внушена некая программа?

Глаза Бизи медленно расширились. Внезапно он успокоился.

– Нет, – сказал он твердо. – Если вы правильно определили метод воздействия, то нет. Я уже забыл, когда последний раз смотрел стерео. Просто некогда было. Но хорошо, что вы меня предупредили. Я отберу тех, кто…

– В общем, это не имеет большого значения, – устало сказал Полынов. – Приказ разделаться со мной не мог быть вложен в программу. И не беспокойтесь, я остаюсь здесь. Просто потому, что жаль тратить время на переезды.

– Слава богу! А то вы меня перепугали. Но… Вы полагаете, что в «час X» мои же собственные сотрудники способны…

– Конечно! Я вам об этом уже целый час толкую.

Заснул Полынов не сразу. Он размышлял, казалось бы, совсем о постороннем. Не о том, что было сегодня и может случиться завтра. Словно издалека он всматривался в неукротимое движение жизни, чья предыстория клубилась в тумане миллиардолетий. Он видел тот изначальный сгусток примитивной, в бешеном взрыве ширящейся плазмы, из которого постепенно возникало все: неисчислимое разнообразие галактик, звезд, планет, минералов этих планет. Самой жизни, которая на новых витках всемирной спирали медленно развернулась в цепи биологических молекул, сплелась в нити, жгуты и сростки. Так же постепенно она обрела форму одноклеточных, а затем, все ускоряясь, форму многоклеточных, чем далее, тем более сложных существ. И наконец, вспыхнула разумом! Тут снова сработала пружина скачка – так молниеносно, что от сохи к реактору планетолета человека метнуло прежде, чем он успел опомниться.

Но и это лишь начало новой, неведомой спирали. Самое начало, ибо неграмотных в мире и сейчас куда больше, чем мыслителей. Ибо большая часть человечества только освобождается от тысячелетий рабства, невежества, религиозного обожествления денежных и прочих идолов. Все, что сделано и достигнуто, лишь первый проблеск подлинного ума человечества, который едва проснулся, едва осознает себя, свои возможности и цели. Уже не свинцовый сон, но и не вполне явь; не свобода, хотя уже и не рабство; рассвет, когда ночь еще не ушла, а день еще не настал. А сколько уже сделано! И как мало сделано по сравнению с тем, что надо сделать.

Конец старого закона и начало нового. Правнук, внук, а то и сын раба садится за пульт завода-автомата. Вчерашний крестьянин озирает уже не сельский двор, а просторы Солнечной системы. Космонавт на Марсе шепчет благодарственную молитву, автор которой был убежден, что Земля покоится на трех китах. А советские коллеги этого благочестивого космопроходца, любуясь неземным величием Никс Олимпика, обсуждают тем временем чисто практические проблемы воспитания коммунистического сознания.

Ах, если бы только в этом была вся сложность и противоречивость!

Вверх, вверх подталкивает себя разум, вперед и выше. Всеобщая талантливость стала уже не мечтой, даже не целью, а жизненной потребностью, как некогда потребностью стала всеобщая грамотность. А эта необходимость тянет за собой требование духовной свободы, атмосферы благородства человеческих отношений, ибо любая другая обстановка для талантливого человека удушлива. Звание «гомо сапиенс» человек присвоил себе, быть может, загодя, но прозорливо. Так можно ли сломать тенденцию?

Можно, ответил себе Полынов. В том и беда, что можно. Даже если бы человечество было щепкой в потоке, то и в потоке бывают заводи, куда сносит щепку и где она остается навсегда. Но человечество не щепка в русле эволюции. Это животные – щепки, а мы, люди, – нет. Мы создали для плавания корабль с могучими машинами и пусть еще несовершенными средствами навигации. Мы можем плыть куда хотим, хоть вдоль, хоть поперек течения. Но у руля схватились и те, кто, зорко видя будущее, хотят взять курс к счастью всех и каждого, и те, кого волнует благополучие одних лишь пассажиров первого класса. А фарватер так узок, что неточный поворот руля может швырнуть корабль на скалы. Этого, положим, никто не хочет, но непоправимое может произойти и случайно. А еще есть очень соблазнительные заводи… Зачем мне, хозяину, расставаться с предприятием, мне, чиновнику, с креслом, мне, пастырю, с кафедрой? Ради какой цели, ради какой выгоды?

Есть классы и есть классовая борьба, и об этом нельзя забывать. Старые и неумирающие слова, потому что за ними – жестокая реальность.

Замкнутое, застывшее, жестко регламентированное муравьиное общество – и такое возможно. Очень удобное для правящей элиты общество. Опробовано множество раз – иезуитами в Парагвае, богдыханами в Китае, фашистами в Европе. Что душно в таком обществе, что оно слабеет от застоя, что народ чем дальше, тем сильней его ненавидит, – все это для верхушки терпимо, лишь бы оно держалось. Плохо для нее другое. То, что все такого рода попытки кончались взрывом, революцией, распадом, гибелью элиты. Вот если бы обратить в заводь сразу весь мир…

Раньше не было всемогущей техники, теперь она есть. Может, попробуем? И плевать, в конце концов, на далекую перспективу – единожды живем… Психология временщиков, она многое объясняет.

А ведь такой попытки следовало ждать. Глобальной, решительной, чтобы сразу и навсегда. Быть может, вот-вот начнется последнее полигонное испытание.

Конечно, затея провалится. Окончится крахом, даже если последует успех. Потому что сразу возникнут новые проблемы, от которых никуда не деться. Значит, придется изобретать, что-то срочно менять, – прогресс, изгнанный в дверь, проникнет через окно. Но сколько будет страданий и горя! А потому этого нельзя допустить здесь и сейчас. Завтра тоже будет не поздно, ибо бой дадут уже не одиночки, а народы, страны, но искра – это искра, а пожар – это пожар. И потому первым делом надо как следует отдохнуть.

Полынов отвернулся от светлого прямоугольника окна, за которым ни на секунду не замирал ровный, как дыхание, шум большого города. Он слышал его всего несколько минут; умение вызывать сон, когда надо, не подвело его и на этот раз.

Сновидения, однако, были Полынову не подконтрольны. Снилось же ему нечто невразумительное и мерзкое. Сначала он увидел Гитлера, который, неловко прижимая к кителю, держал на руках новорожденного младенца, и этот ребенок был его, Гитлера, отпрыском. Лицо Гитлера было слащаво-умиленным, длинным мокрым языком он лизал щеку ребенка. Затем он отдал его кому-то, кого, как это часто бывает в сновидениях, не было видно. Отдал и двинулся к какой-то тусклой портьере. И тут поле сновидения сузилось настолько, что в нем остались лишь башмаки Гитлера, крупные, чудовищные, похожие на копыта башмаки.

Поле сновидения, расширяясь, захватило штанины брюк Гитлера, и эти штанины, не исчезая вполне, стали зеленовато-прозрачными, и каким-то рентгеновским зрением Полынов увидел то, от чего во сне захолонуло сердце: под тканью не было плоти! Была ясно очерчивающая тело тускло-прозрачная кожа, и была кость с кровавыми прожилками на ней, а меж ними ничего не было. Впрочем, не совсем так: сзади кость была кое-где прикрыта мясом.

Сами ортопедические копыта-ботинки не просветились, погруженные в них кости ног двигали их мелким, шаркающим шагом. А брюки таяли все выше и выше и тело тоже – до поясницы.

Затянутое в мундир туловище фюрера держалось теперь на костяке и зеленовато просвечивающей коже. «Как же он не разваливается?» – цепенея от тошнотворного ужаса, подумал Полынов – и проснулся.

Сердце бешено колотилось. Перед глазами был мрак незнакомой комнаты. Обычно память о сновидении, вызванное им чувство, яркое в первые секунды пробуждения, исчезает, как дыхание на стекле. Шли, однако, минуты, Полынов лежал, собираясь с мыслями, а рентгеновский призрак все еще не тускнел.

Вскочив, Полынов нажал выключатель. Яркий свет озарил комнату. Все было холодным, опустошенным и резким, как это случается глухой ночью после внезапного пробуждения.

Взгляд на часы убедил, однако, что нет еще и полуночи.

Полынов торопливо стал одеваться. Голова была ясной, но в душе еще жид кошмар, сердце выстукивало тревожную дробь, и рука не Сразу попала в рукав куртки, чего с Полыновым никогда не бывало. Он справился с мимолетным затруднением, шагнул к двери – и замер.

Фильм не был для спенсов ракетоносителем!

Не был!!!

Догадка пришла так внезапно, что Полынов даже вздрогнул и огляделся – не шепнул ли кто?

Все было пусто и неподвижно в комнате. Белела развороченная постель, беспощадно чернели прямоугольники окон, со стены напротив сухо и надменно смотрел портрет какого-то важного старика с нафабренными усами.

То есть фильм был носителем и вместе с тем…

Полынов вихрем пронесся через коридор, ворвался в помещение, где оставил аппаратуру, поспешно заправил в приемное гнездо стерео первую оказавшуюся под рукой ленту.

Его слегка знобило. В то же время он был спокоен. Спокоен, как минер, пальцы которого наконец нашарили взрыватель. Поразительно, как он раньше не догадался, в чем тут секрет. Понятно, почему не догадался. Здесь не могла помочь обычная логика, ну а тета-логика интуиции… Может, она-то и вызвала во сне призрачного Гитлера. Или для вывода потребовался узкий рукав куртки, крохотная, вызванная этой помехой досада. Впрочем, с тем же успехом катализатором мог оказаться и сановник с нафабренными усами и какое-нибудь давнее, вроде бы забытое наблюдение.

Все это сейчас было неважно. Полынов не думал, удастся ли опыт, он знал, что удастся.

Он пустил ленту. Теперь он смотрел фильм так, как его смотрят зрители, – не ставя барьер, не думая о спенсах, вживаясь в действие, отдаваясь течению сюжета.

Как бы отдаваясь: палец его настороженно лежал на кнопке выключателя.

Вот так же, верно, еще сутки назад перед экраном стерео сидел Лесс. Также смотрел, держа палец на кнопке…

Ловушкой тут дело не исчерпывалось. Избежав ее, исследователь должен был оказаться в положении анатома, который, расчленив мозг на клеточки, в недоумении спрашивает себя: где же тут мысль?

Ага, кажется, началось. Пошло внушение. Или еще нет? Пошло! Улавливается образ. Так вот оно, значит, как…

Контроль, быстро! Попробуем снова. Стоп! Еще раз. Мало. Проверим. Откуда шум? Потом, потом! Неясна структура. Чтобы все было чисто, надо бы еще пару лент… Время есть, оно и у Лесса было, он тоже хотел полного доказательства…

Тета-логика, будь она неладна! Чего и следовало ожидать. Свернутые структуры. Мегапереход… Разум сложнее атома, сложнее звезд, сложнее галактик, ибо он познает их, и эта отмычка к нему тоже непроста, хотя… А, вот это уже опасно! Отключить, быстро!

Щелкнула кнопка. На полуслове оборвался звук, мигнув, исчезло изображение. Голова гудела. Сознание еще не успело переключиться на внешний мир, оно еще жило там, в объеме иллюзорного пространства, оно еще вело бой, и Полынов вскрикнул от прикосновения к плечу. Как из тумана, проступило белое перекошенное лицо.

– Бизи?!

– За мной! Быстро, быстро!

– Куда, зачем? Мне надо…

– Вы что, оглохли?!

Полынов замер, прислушиваясь. Бизи, ощерясь, рванул его к двери. С улицы, наполняя собой здание, пробивался смутный торжествующий рев.

– А, черт! – вскрикнул Полынов.

Выскользнув из рук Бизи, он кинулся к столу, на котором лежали отобранные стереоленты.

– Что вы делаете?! Каждая секунда…

– Эх! – с горечью отмахнулся Полынов. – Оружие не бросают. – Он продолжал набивать карманы. – А безумцам мы не нужны.

– Идиот! – бросаясь к нему, рявкнул Бизи. – Мы опасные свидетели, как вы не понимаете?! Быстрее!

– Хорошо, бегу.

Они выглянули в коридор. Длинный прямой коридор был пуст. Они пробежали его и выскочили на лестничную площадку.

– Слышите?

Снизу, гулко отдаваясь в пролете, катился топот.

– Теперь поняли? – крикнул Бизи. – Сюда!

Они ринулись вверх.

Двумя этажами выше их стал нагонять лифт. Бизи прижал Полынова к стене и выхватил лайтинг. Лифтовый колодец ограждала частая сетка, сквозь ячейки которой с трудом просматривались мерно подрагивающие стропы канатов. Бизи прицелился.

– Покойнички, – сказал он с мрачной радостью. – Эти получат свое.

Однако выстрелить он не успел. Разом на всех этажах погас свет. Беглецов накрыла тьма. Внизу, скрежетнув, замер лифт

– Очень кстати! – Бизи схватил Полынова за руку. – Живо наверх!

Полынов повиновался не рассуждая. Тусклые глазницы лестничных окон почти не прибавляли света, потому что снаружи тоже было темно. Вверх, вверх! На очередной площадке Полынов споткнулся то ли о ящик, то ли еще о что. Бизи выругался. Прихрамывая, Полынов бежал не отставая. Они свернули влево, в какой-то коридорчик, где вовсе было темно, затем взбежали по узкой лесенке, и тут Бизи наконец отпустил его.

В темноте было слышно лишь тяжелое дыхание Бизи.

По металлу царапнул ключ, лязгнул замок, в лицо пахнуло свежестью ночного ветра. Массивная дверь откатилась без шума. Полынов увидел плоскую крышу, звезды над ней, смутную тень реалета в углу площадки.

Бизи выглянул и предостерегающе сжал локоть Полынова.

Мгновение площадка казалось пустой. Затем от реалета отделилась какая-то фигура. Мелькнула красная точка сигареты. Фигура сделала шаг и чем-то взмахнула.

– Чтоб все было по форме! – яростно пробормотал человек. – Вот так!

Зазвенело стекло боковой фары.

Кошачьим прыжком Бизи выскочил на крышу.

– И никаких бумажек! – донеслось от реалета. – Покончим…

Бизи подкрался раньше, чем неизвестный его заметил. Короткий бросок, вскрик; что-то упало с металлическим стуком. Из двух сцепившихся фигур одна осела на плиты.

– Сюда! – донесся задыхающийся голос Бизи. – В машину!

Полынов приостановился над распростертым телом.

– Бросьте! – яростно зашипел Бизи. – Или вы ничего не поняли?!

Человек слабо заворочался. Полынов, так и не успев его разглядеть, вскочил на сиденье. Реалет рывком взмыл над крышей.

Ощерясь, Бизи смотрел вниз.

– Кто это был? – прокричал Полынов.

– Никто. Сотрудник, которого я поставил охранять реалет. Ясно? И помолчите.

В вибрирующих плоскостях реалета посвистывал ветер. Город развертывался черно-белой панорамой кварталов. Льдистыми громадами проплывали небоскребы. Книзу густел мрак без единого огонька. Улицы зияли щелями. По отвесным фасадам скользил угрюмый отсвет окон, словно кто-то многоглазый и потаенный выглядывал оттуда.

– Слышите?

Воздух дрогнул от гула. Невозможно было поверить, что это вскрик толпы – настолько мертвой была внизу темная геометрия кварталов. Казалось, что вопит, перед тем как рухнуть, раздираемый напряжением камень и что вот-вот отовсюду взовьются клубы пыли. Но все оставалось неподвижным и резким, а взмыл только крик – нечеловеческий и этим жуткий.

Полынов схватил Бизи за руку.

– Снизимся.

Ответа не последовало. Фосфоресцирующие шкалы приборов подсвечивали лицо Бизи – зеленовато-черное, с остекленевшим взглядом. Полынов отвернулся. Ему хотелось зажать уши и не слышать, как нарастает, обретая человеческие ноты, далекий гул безумия.

Разворачиваясь, реалет огибал призму небоскреба. В зеркальном покое его стен стыл отблеск звезд.

Вопль внезапно спал, теперь снизу доносился лишь угрюмый рокот. На нескольких перекрестках почти одновременно взметнулось рыжее пламя костров. Огонь то притухал, то разгорался, его отраженные фасадом отсветы выхватывали из мрака муравьиную кашу толпы. Что там происходило, можно было только догадываться. В Хиросиме рвалась материя, тут распадалось сознание, и представить себе это было невозможно.

Под реалетом зачернел парк. Город медленно уходил прочь, растворяясь в ночной мгле. Успокоительно посвистывал ветер.

– Дотянем до гор – там граница, – безжизненно проговорил Бизи. – Там я вас оставлю.

– А сами?

– Вернусь.

– Зачем?

– Не знаю. Все кончено.

– Не совсем. – Полынов проглотил комок в горле. – Даже наоборот. Хотите знать, как все это действует?

– Поздно.

– Поздно здесь и сейчас. Только здесь и только сейчас. Слышите? Скрытый спенс сам по себе не оружие. Спенс и фильм – вот что действует! Сложение ритмов, цепная реакция, психорезонанс… Это как два бруска урана! Порознь – ничто, куски металла, а сближенные…

Выражение лица Бизи не изменилось. По-прежнему жили только его руки на штурвале.

– Понимаете, что это значит? – настаивал Полынов. – Да очнитесь же! Сила оружия в новизне, только в новизне! А теперь, когда секрет раскрыт, все кончено, но не так, как вы думаете.

– Оружие, внушение, гипноз! – вдруг бешено вскрикнул Бизи. Слова его вылетали, как плевки. – Да если бы это! Люди внизу или кто? Вы бы видели, как они подчинялись внушению! Их радость на лицах… Словно кто им шепнул заветное слово «дозволено!». Им все осточертело… Проклятие, проклятие! Выбито оружие – ха! Они могли и без внушения, теперь я верю… Что вы с этим поделаете?! Что?! Ничего, ничего!

Бизи смолк, обессилев. Полынов ничего не ответил, да Бизи и не ждал ответа. Вокруг расстилалась ночь. Вдали вставала темная гряда гор. Там их пути разойдутся.

У истории свои сроки, а век людской короток, и кризис кажется человеку обвалом, а крутой зигзаг – тупиком пути. Полынов не знал, когда жизнь ответит на вопрос Бизи, не знал, доживет ли до этого времени сам. Но человек нетерпелив, и Полынов надеялся, что доживет.

Егор Лавров
ДОЖДЯ СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ
(Рассказ)

1

Яшел за гробом Орса и плакал. На то было много причин. Во-первых, опять лил дождь, а я, обманутый ясным утром, не взял плаща. Во-вторых, окружающая процессия усердно пользовалась носовыми платками, и чувство приличия не позволяло вносить диссонанс в заданную атмосферу. В-третьих, сердцу моему слышалось жалобное мяуканье Дармоеда, одиноко запертого в машине… Да и вообще, что может быть гнуснее похорон по страховке! Впрочем, других теперь почти не бывает.

Оркестр впереди скулил и побулькивал водой, налившейся в трубы. По сторонам уныло теснились кресты и обелиски с эмблемой УПИ на верхушке. Вдоль боковых дорожек они становились всё ниже, и стандартная эмблема, не считавшаяся с пропорциями, кощунственно лезла в глаза. Пухлая благостная ладонь, распростертая в охранительном жесте над человеческой фигуркой. Уж здесь-то кого и от чего она могла оградить?

Мои туфли – суперпластик, верх элегантности – пропускали воду, как решето. Я знал за ними эту подлость, но пришлось их надеть – единственная черная пара в моем гардеробе.

Еще поворот. Окраина кладбища, почти захолустье. Между надгробиями вместо полосок чистого дерна – раскисшая рыжая глина с порослью сорняков. Теперь мы двигались гуськом и поневоле медленно. Мокрые ноги мерзли.

Ну, наконец-то! Последние шаги, и все скучились возле безобразного окопа, до половины налитого жидкой глиной. Гроб поставили на землю, не открывая: Орса сильно измордовало. Но умер он мгновенно. Неплохо при современном развитии страховки и медицины, когда искусственные органы могут тащить тебя сквозь годы мучений, пока не иссякнет счет в банке…

Прощальное слово потянуло монет этак на пять – под напором дождя оратор избрал наикратчайший из утвержденных текстов. Затем гроб опустили в яму. По-моему, он держался на плаву.

Я внес свою лепту в поливание крышки гроба грязью. Стоявшие рядом выразили мне соболезнование. По-видимому, я должен был ответить тем же кому-нибудь из близких Орса. Выбрав женщину с самым безутешным лицом, я произнес какую-то стандартную фразу. Скорбная маска не дрогнула, но глаза раскрылись в изумлении. Дурень я – ну конечно же, профессионалка от УПИ! И все другие тоже. Похороны по пятому разряду: двенадцать провожающих, четыре оркестранта и «мраморная» плита сроком на три года.

Рабочие орудовали лопатами, земля с отвратительным звуком плюхалась вниз. С меня было довольно. Оттирая выпачканные пальцы, я зашагал прочь. Два воспоминания останутся у меня о брате. То, как лет двадцать пять назад он навсегда уходил из дома, а мама держала меня на руках, глядя вслед. И то, как гроб его сегодня забрасывали грязью.

На центральной аллее меня нагнал коренастый субъект в яркой непромокаемой кепке. У могилы он стоял с непокрытой головой и выглядел более пристойно.

– Господин Оргель! – сказал он неожиданно низким благородным голосом.

– Да? – отозвался я.

– Я был другом вашего брата, господин Оргель. Киприан Чет, – представился он на ходу, потому что скорости я не сбавлял: ни секунды лишней не намерен я был мокнуть из-за этого Киприана.

– Рад слышать, что среди наемников оказался хоть один друг Орса.

– О, разумеется! – невпопад воскликнул он, воровато оглянулся и, взяв меня за локоть, потянул вправо.

– Прошу сюда. Мы срежем угол и попадем прямиком к стоянке.

И действительно, дорожка вывела нас к неприметной калитке в ограде, и совсем рядом я увидел свой добрый старый «спидди».

Пока я доставал из багажника тряпку, друг Орса наклонился к ветровому стеклу и с любопытством обозрел Дармоеда, лежавшего врастяжку на переднем сиденье. Но вместо ожидаемого вопроса о том, зачем возить с собой кошку, он неожиданно произнес:

– Какой грустный, грустный день! Право, в такие минуты дурно оставлять человека одного!

Не знаю, кого – себя или меня он имел в виду, но определенно набивался на выпивку. Я промолчал, протирая стекло.

– Представьте, до вчерашнего дня я даже не слышал, что у Орса есть родной брат! – И он улыбнулся мне проникновенной улыбкой.

– Приятно было познакомиться, – ответил я и нырнул в машину.

Чет придержал дверцу.

– Почему бы нам не скоротать часок где-нибудь в тепле и уюте? – вкрадчиво предложил он. – Посидим, помянем Орса.

– Честно говоря, господин Чет, я не при деньгах. – И в сущности, это было правдой.

– О-о! – расцвел Чет. – Помилуйте, о чем речь! – И он таки забрался в машину, слегка смягчив меня лишь тем, что оставил переднее сиденье за Дармоедом.

Кот сладко зевнул и полез было на колени, но тотчас отдернул лапку – вот до чего я был мокрый. Находись мы тет-а-тет, я разъяснил бы Дармоеду, что это свинство – безмятежно дрыхнуть, пока я мерзну под дождем. Но сзади сопел довольный Киприан Чет, и мы уже ехали в «отличное, скажу вам, господин Оргель, заведение». По случаю дождя заведение отнюдь не пустовало, и народ там подобрался явно крепкий и неторопливый.

– Прошу прощения, господин Чет. Несколько минут.

Пусть пока попробует протолкаться к стойке, а мне надо что-нибудь сделать с ногами.

– Нужное вам место направо, – догадливо подсказал Чет, зорко оглянулся и ринулся в зал.

В нужном месте я выжал носки и дважды напихивал в свои «супер» туалетную бумагу. Сухо не стало, но теперь по крайней мере не хлюпало. Отжал волосы в полотенце и пошел поминать Орса. Увидя Чета за лучшим столиком в уголке зала, я твердо решил, что заплачу за себя сам.

– Для начала заказан «Старый конюх», – сообщил Чет, сияя.

– Ценю знатока.

Конечно, мне известно о брате очень немного. Но человеку по имени Орс Орб-Оргель решительно «не идут» друзья вроде Киприана Чета с его вульгарными бачками, знанием топологии страхового кладбища, привычкой воровато оглядываться и с умением мгновенно раздобыть столик в переполненном баре. Официант приблизился с подносом:

– Два больших «Старых конюха».

Больших. Чет не скупился. Спору нет, «Конюх» – неплохое пойло хотя бы потому, что его трудно подделать с помощью суррогатов. Но пить его «для начала», да еще в подобных количествах!..

– Давно вы дружили с Орсом, господин Чет?

– О! Он был довольно замкнут… но мы регулярно встречались с тех пор, как Орс вернулся из Африки. Ах, Орс, бедный наш Орс… аристократ духа в полном смысле слова!

Из дальнейших разглагольствований Чета не удалось почерпнуть ничего интересного. Образ брата не обретал реальности. Холост, бездетен. Жил на дивиденды с ценных бумаг. Я почти перестал слушать. От «Конюха» осталось немного. Глотков пять – шесть – и – можно прощаться.

– Свое небольшое состояние он завещал приюту для бездомных собак…

– Для бездомных собак?

Уловив мое недоверие, Чет с готовностью назвал адрес приюта. Наконец-то мне сделалось грустно. Мир праху твоему, брат мой.

– При всей оригинальности жест гуманный, не правда ли?

Еще не хватало, чтобы Чет извинялся за Орса Орб-Оргеля!

– Как насчет «Адама и Евы», господин Чет? – сказал я неожиданно для себя. – За бездомных собак?

– Вы предвосхитили мою мысль!

– Везде эта пакость, – пробормотал я и передвинул стул, чтобы не видеть рекламного плаката УПИ на стене: «Вашу жизнь и здоровье… любое движимое и недвижимое имущество… на любой срок… от хищения и пожара… единственный путь к покою и безопасности…»

– За бездомных собак, – торопливо напомнил Чет.

Я осторожно поднял бокал. Голубой «Адам» не должен раньше времени смешаться с розовой «Евой». Цвета были чисты, и граница между ними почти не размыта. Веселый коктейль, развязывающий языки. Напиток для влюбленных. С брюк моих перестало наконец капать. На щеках Чета проступил румянец.

Может быть, я зря зачислил моего собутыльника в безнадежные прощелыги? Сейчас в его улыбке сквозило нечто человеческое, в голосе поубавилось фальшивого пафоса. Пожалуй, он даже терпим – как эпизод в дождливую погоду. Минут через пять я обнаружил, что мы условились о совместном посещении собачьего приюта. «Старый конюх» работал добросовестно. Беседа текла все оживленней. Видимо, нашлись общие темы – ума не приложу какие. Помню только, что виц опустевшего бокала в собственной руке озадачил меня и навел на благую мысль, не пришло ли время закругляться. Но Чет уже шептался с официантом.

– Обожаю чудаков, Гео. Понимаешь, у кого есть какая-нибудь слабость… или хобби.

Оказывается, мы уже называем друг друга по имени.

– У тебя, Гео, нет хобби?

– Да нет, Кип.

Но тут на меня навалились Адам с Евой, и я проговорился о Дороге. Киприан горячо заинтересовался. Он долго меня расспрашивал и под конец клятвенно обещал раздобыть модель старинного паровоза с расширяющейся кверху трубой.

– С расширяющейся трубой… – сказал я завороженно.

– Да, Гео. Представь, заправляют бензином и водой, и он пыхает настоящим паром!

Это было как чудесное видение, и я прикрыл глаза. Потом полез в мокрый карман и пощупал бумажник.

– Такая модель стоит кучу денег, Кип. Боюсь, что…

– О нет! В память об Орсе! Обойдется тебе в сущие пустяки.

Стыдно признаться, но я пожал ему руку. Откуда-то появились полные бокалы. По-моему, это была «Мертвая голова».

– Взамен, Гео, я попрошу о маленькой услуге.

– Все что угодно!

Киприан понизил голос и наклонился ко мне:

– Страховочка.

Словно сунули под нос тухлое яйцо. На язык запросились слова, которые я обычно произносил, когда предлагали страховку. Не далее как сегодня утром они мигом отшили агента «Юниона». Но человеку, с которым второй час сидишь в баре, таких слов не скажешь. Физиономия Чета отразила острую тревогу.

– Гео! – выдохнул он. – Речь о совершенной безделице! Недельная страховочка от несчастного случая…

Я продолжал молчать.

– Ведь мы же договорились! Что тебе стоит!

– Никогда ничего не страхую. Принципиально.

– Но старинная модель, Гео… со свистком… и дым из трубы… Ну сколько ты получаешь в неделю?

– От двухсот до трехсот.

– Значит, паровозик встанет тебе в какие-то двадцать пять монет! Ты подумай!

Я подумал. Морена за такую модель продал бы душу, не только принцип. Рука Чета положила на стол передо мной сложенный вчетверо листок.

– Прочти, Гео. Ты убедишься – совершенный пустяк!

Эх, будем надеяться, какая-нибудь безобидная мелкая компания. Я развернул бланк. Увидел выведенное тщательно: «Гео Орб-Оргель» и пухлую ладонь, распростертую над фигуркой. Над моей фигуркой!

– Работаете на УПИ, господин Чет?

– Подрабатываю, Гео… тяжелые времена, семья. Крайне меня обяжешь… В память об Орсе!

Я машинально отхлебнул. Делать этого не следовало. «Мертвая голова» не поладила с кем-то из прародителей. Все странно смешалось: бездомные собаки, гроб Орса, бормотание Чета и текст страхового контракта – «Гео Оргель обязуется выплатить компании десять процентов от сумм, имеющих поступить в его распоряжение за текущую неделю, включая воскресенье, десятого сентября. Компания со своей стороны…»

– Пришлю в пятницу – у тебя будет впереди целый уикэнд!

Я залпом опорожнил бокал: для самооправдания на будущее. Если принцип будет нарушен, то в состоянии крайнего опьянения. Откуда-то издалека Чет протягивал мне толстый «Скриптос».

Я плюнул и расписался под красным штампом: «Расторжению не подлежит». По-моему, я вырубился лишь на две-три секунды, но, когда в глазах посветлело, стул напротив был пуст. «Друг Орса» исчез.

– Кофе! – скомандовал я в пространство. – Двойной!

Это был царский жест, но все равно по счету не расплатиться, а кофе вернул бы хоть способность соображать. Но на мое плечо ласково легла ладонь.

– Прежде алко-ликвид, Гео. А потом сколько угодно кофе.

Возвращение Чета удивило меня несравненно больше, чем исчезновение. Я механически взял стакан.

– Да тут зверская доза…

– Выдержишь. Зажми нос – и разом.

К горлу заранее подкатывалась тошнота.

– Пусть хоть выдохнется.

– Ни в коем случае! Ты за рулем, а компания не должна нести убытки, – тяжеловесно пошутил он.

Ладно, зажмем нос и… Ой-ой-ой! Чет вытирал мне лоб и отпаивал чем-то горячим. Со второй чашки я начал различать вкус кофе.

– Молодцом, Гео. Худшее позади. – Он подозвал официанта и рассчитался.

– К сожалению, вынужден тебя покинуть. Срочное дело. – Он крепко пожал мою вялую руку. Глаза его погрустнели. – Вряд ли захочешь встречаться… потом. Но модель я пришлю.

Обернувшись, я тупо смотрел вслед. Дождь поутих, и сквозь широкое окно я увидел, как Киприан Чет по-хозяйски уселся в роскошный серый лимузин, стремительно взявший с места.

Вытрезвилка расползалась по телу, изничтожая молекулы алкоголя. Работы ей хватит еще минут на пятнадцать. Снисходительно-сочувствующий взгляд официанта поднял меня на ноги.

Дармоед в машине чинно вылизывал белый животик. Мы с ним немного поговорили и поехали домой. Путь предстоял неблизкий – либо через город, либо кругом, по автостраде «Ринг». Мы предпочли автостраду – меньше пробок и вони.

Если и дальше возить с собой кота, то моей славной репутации лихача конец. В первый день я два раза довольно резко тормознул, он шмякался оба раза с сиденья на пол и очень обижался. Теперь я езжу с оглядкой. Так мы двигались не спеша, по широкой дуге приближаясь к дому, где я жил уже восьмой год, а Дармоед – уже неделю.

Вдруг я понял, чего недостает в начале Дороги: там, где поворот налево и сторожка, должен впритык к полотну стоять холм. Тогда пейзаж за ним будет открываться постепенно, и даже мелкие детали заиграют, появляясь не скопом, а одна за другой.