Текст книги "Мир приключений 1980 г."

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Кир Булычев,Александр Грин,Дмитрий Биленкин,Андрей Балабуха,Александр Кулешов,Всеволод Ревич,Георгий Шах,Егор Лавров,Борис Володин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 54 страниц)

А вот не получилось…

Погиб от ножа. Взял этого бандюгу на прием, но что-то, видимо, не так, соскользнула рука, тот и ударил. Главное, удар-то ерундовый был в плечо. Отпусти его Рубцов, и все в порядке, тем более наши уже подбегали. Да разве Рубцов отпустит! Как в клещи зажал. Тот его еще, потом еще и еще. Восемь ударов нанес, три смертельных. Но Рубцов его так и не выпустил.

Скромно хоронили, по-военному. Пышных траурных церемоний у нас не принято устраивать. Просто всегда помним о нем.

Так что главное счастье на свете – это жить, любить, радоваться, что живешь. Не только для себя живешь – для людей.

Ну, а если ради этих людей приходится иногда отдавать жизнь, что ж поделаешь – такая профессия…

И не считайте меня пессимистом, это я так, в связи с Рубцовым.

Зря волновать людей, тем более близких, спецификой моей службы не вижу никакого смысла.

К вечеру я все узнаю об обычном дне Вадима и Лены. А вот о моем обычном дне они не узнают ничего. Это я вам рассказал о нем. А если я расскажу Лене, то наведу ее на разные ненужные мысли.

Так что перейдем лучше к другим делам.

Например, отпускным.

Мы с Ленкой давно мечтаем путешествовать. Иногда даже намечаем на карте маршрут. Вадима это оставляет равнодушным. Он энергично подключается лишь тогда, когда мы проделываем наши заочные путешествия на глобусе. Тут другое дело! Глобус вертится, вдоль него какая-то блестящая железка. Все это очень интересно, и Вадим не может остаться в стороне.

А мы с Ленкой хотим попасть в Прибалтику, в ее старые уютные городки, в дюны вдоль бесконечного песчаного пляжа, хотим в Тбилиси, Ереван, Баку – восточные шумные столицы, посмотреть древние храмы и музеи, подняться в горы, спуститься к волнам жаркого Черноморья, мы хотим побродить меж карельских синих озер, по молдавским зеленым холмам, по уральским горам, пожариться на солнце в Бухаре и Самарканде. И вот – в тайгу, которой нет конца и края. Которая прямо пугает своей необъятностью, как Вселенная.

Как-то я присутствовал при разговоре одного моего друга – инструктора самбо и дипкурьера – его друга.

Этот дипкурьер объехал весь мир – полсотни стран, наверное. В Париже побывал, в Нью-Йорке, в Африке, в Южной Америке, в Австралии. Всю жизнь в пути.

А мой друг объехал весь Союз. Так вот он того дипкурьера спрашивает:

– Ты омуля на Байкале ел? Нет? А вино прямо в подвалах в Молдавии пил? Тоже нет? А восходы в Петропавловске-на-Камчатке наблюдал? А заходы в Заполярье? И на Памире воздухом не дышал? И по Алтаю не ходил? И Ташкент не видел? Так что ж ты видел, дорогой? Ты же красоты земли не знаешь!

Ну, Нью-йорки, Парижи – бог с ними. Тут свою-то страну объездить жизни не хватит. Но, как говорится, к этому надо стремиться.

Вот мы с Ленкой и стремимся. Пока по карте.

Впрочем, я – то кое-что все же повидал. Это когда был в армии. Я служил в воздушно-десантных войсках. Удивительные войска! Там проходишь такую школу, что на всю жизнь десантником остаешься. И не только по приобретенным навыкам и умениям, а в душе. Сам черт тебе не брат! Десантники ничего не боятся.

Между прочим, в милиции немало есть нашего брата десантника. Я-то после демобилизации, когда мне предложили в МВД идти, не сразу согласился.

Пригласили на беседу, спрашивает меня полковник:

– Пойдешь к нам служить?

Честно признаюсь, я тогда и представления не имел, что такое милиция, – недооценивал; помню, меня ею бабка в детстве пугала, когда я каши не хотел есть.

Но на полковника этого милицейского смотрю с уважением, поскольку у него орденских планок в пять рядов и парашютный значок с цифрой «100».

– А что буду делать? – спрашиваю.

– Что захочешь, – улыбается, – к чему склонность есть. У нас для каждого работа по душе найдется.

– У вас, товарищ полковник, – говорю, осмелев, – наверное, для меня ничего интересного не найдется.

– Вот что, сержант, ну что мы с вами будем друг друга уговаривать. Мы тут экскурсию в нашу школу устраиваем. Посмотрите все своими глазами. Тогда и поговорим.

Повезли нас в эту школу. И поверите, я потом ночь не спал, все вспоминал. Чего только там не насмотрелись!

И лаборатории у них научные, и классы автовождения, и всякой техники специальной…

Нажимает преподаватель кнопку, и опускаются шторы, появляется киноэкран, раздвигаются стены, возникают цветные телевизоры, карта всей области. Голос из динамика рассказывает о преступности, а на карте вспыхивают цветные лампочки.

Экзамены машины принимают.

Тир – так у нас такого в дивизии не было. Все автоматизировано. А класс оружия! Фото! Всякой криминалистической техники!..

Но особенное впечатление на меня произвел спортзал и зал для занятий самбо. Я к тому времени уже был перворазрядник и в чем, в чем, а в самбо разбирался. И сразу оценил, какое здесь совершенное оснащение, а главное, как владеют самбо ребята, что там занимались. Высокий класс!

А потом нам многое рассказали из истории милиции, показали фильмы, привели к стене, на которой большие фото. Много фото, и высечены имена. Это всё погибшие при исполнении служебного долга. В схватке с преступниками.

Разные там лица – молодые и не очень, красивые и так себе, могучие, словно из камня высеченные, и совсем ребячьи. Одно общее – глаза. Взгляды у всех твердые, смелые. И я понимаю, что в свой смертный час ребята эти глаз не опускали.

Словом, на следующей беседе, когда полковник спросил меня:

– Ну как?

Я ответил:

– Подаю заявление!

– Не спеши, – улыбается. – Хорошо подумал? Кем стать хочешь: ученым, экспертом, следователем, воспитателем в колонии, оперативником, сыщиком, а может, кинологом? (Я и не знал тогда, что это значит. Думал, кино крутить. А оказалось – это все знать про собак.) Есть у нас и политработники, и внутренние войска, и железнодорожная милиция, и охрана метро, и речная милиция. И воздушная. Есть ГАИ, паспортный стол, есть детские комнаты, участковые, опорные пункты, есть штабная работа, спортивная, вневедомственная охрана. Конная милиция тоже есть. Нам радисты нужны, снайперы, вертолетчики, водолазы, авто– и мотогонщики-виртуозы, самбисты-чемпионы, опытные педагоги, бухгалтеры, экономисты, лингвисты, даже историки, даже музейные работники. На инструменте не играешь? Поёшь, может? Нам руководители в ансамбли тоже нужны. И свои киностудии у нас есть, и студии художников, и газеты и журналы… Выбирай. Куда хочешь?

– Хочу, где с убийцами и бандитами сражаются! – брякаю. – Или вот в воздушную милицию – я ведь парашютист…

– Ясно. Значит, в отдел по борьбе с особо опасными преступлениями или в воздушную. Хотя, прямо скажу, с парашютом там вряд ли придется прыгать.

Словом, нашли для меня в милиции подходящее место.

Однажды только, когда женился и Лена стала понимать, в каком подразделении я служу, попыталась она осторожно, конечно (характер мой она уже изучила), отговорить, вернее, уговорить перейти в другое.

– Ты же умный человек, – толкует, – ты бы мог стать ученым, специалистом. Ну для чего тебе со всяким сбродом иметь дело, там и убить могут. Что, других нет, кто больше подходит?

– Нет, – говорю, – я самый подходящий. Посмотри на меня. Ну кто с таким справится? Даже тебе не по плечу.

– Да ну тебя, – обижается, – я серьезно.

– А если серьезно, Лена, – говорю, – брось этот спор. Я люблю свое дело. Я считаю его самым важным. Конечно, вор, жулик, спекулянт наносят большой вред. Но убийца с ножом или пистолетом ведь непосредственно посягает на жизнь человека. Не деньги, не вещи у него отнимает – жизнь. Значит, тот, кто оберегает эту жизнь, кто борется с убийцами, насильниками, с особо опасными преступниками, тот делает главное дело. (Это, разумеется, немного преувеличено – в конечном счете все мы делаем общее дело, и звенья нашей работы тесно взаимосвязаны, но так для Лены наглядней.)

– Но это же опасно!

– Лена, а прыгать с парашютом не опасно? А летать на истребителе-перехватчике, а испытывать самолеты, а охранять границу? Я военный человек, хоть и служу теперь в МВД. Опасность, риск всегда сопровождают жизнь военного человека даже в мирное время.

– Вон Сережка, который в паспортном столе…

– Перестань! Завтра объявится особо опасный преступник, всех поднимут на поиск, и в решающую минуту лицом к лицу с преступником может столкнуться как раз твой Сережка.

– Ну хорошо, еще три года, пять, – подходит она с другого конца, – ты уже постареешь (это значит, когда мне стукнет лет двадцать пять – двадцать семь), что будешь делать?

– Вот тогда пойду учиться; в академию, между прочим, до тридцати пяти принимают. Я могу стать инструктором по самбо, по стрельбе, по мотоспорту. Да мало ли есть для меня специальностей, когда я стану через три – пять лет седобородым, как ты считаешь, стариком…

– Я вижу, с тобой бесполезно спорить, – надувается она.

– На эту тему – да, – твердо говорю я и целую ее.

Больше мы к этому разговору не возвращались.

А вот к разговорам о путешествиях не раз.

Кое-где нам все-таки удалось с Леной побывать. Мало, конечно. Так чего спешить – вся жизнь впереди.

Однажды мне достали путевки на пароход. По Волге. Замечательное путешествие! Все эти бескрайние луга, поля, что проплывают на берегу, темные густые боры, веселые рощи, перелески, крохотные деревушки, широкие села, белые в зелени города…

Да, и потом еще удалось нам провести вместе отпуск под Москвой зимой.

Уходили с Леной на лыжах в такую даль, что, кажется, еще немного – и куда-нибудь в Тулу или Рязань придем. Лыжница Ленка отличная. Никак не хочет от меня отстать. Она очень сильная и выносливая, а не хватит сил, на самолюбии выедет.

Один раз отдыхали на море. На Азовском. Но тут нам не повезло. Какие-то шторма, дожди, ветры. Купаться удалось лишь несколько раз, загорать и того меньше. И наверное, потому у нас с Леной появилось к югу настороженное отношение.

Вот, в общем-то, и все наши отпуска. Не густо, конечно, но ведь и до серебряной свадьбы нам далековато. Сколько мы вместе? Всего ничего.

В этом смысле у Вадима жизнь куда богаче. Он уже дважды выезжал на лето с детским садом километров за сто от города. А для него это – Австралия. Там такие впечатления, что потом ползимы он – по своей манере крайне обстоятельно – нам повествует об этом. Значительное место в его рассказе занимают бабочки, жучки, птицы, стрекозы и, разумеется, воспоминание на всю жизнь – еж! Еще долгое время после того лета весь животный мир для Вадима подразделялся на два вида: «больше ежа» и «меньше ежа».

Например, читая ему сказку о Коньке-горбунке и упомянув о ките, я немедленно услышал вопрос: «А кит больше ежа или меньше?»

Вопросы кончились, когда мы впервые (уж не знаю, почему с таким опозданием) повели Вадима в зоопарк.

Это явилось потрясением.

Повидав слона, бегемота, верблюда, он вдруг понял, сколь жалок размерами был еж. Вадим очень переживал за ежа, он плакал и с тайной надеждой все спрашивал:

– А большие ежи бывают?

– Бывают, – отвечал я и повел его смотреть дикобраза.

Дикобраз немного утешил Вадима – он все же был больше ежа, но не настолько, чтобы принести окончательное утешение. Некоторое время он крепился, но потом все же спросил:

– А больше слона ежи бывают?

– Бывают, – неожиданно вмешалась Лена, – если они хорошо кушают. Если съедают весь суп, например.

Но Вадим оказался хитрей. Он сразу раскусил наивный Ленин педагогический прием, проследил логическую связь и, тщательно все продумав, изрек:

– Пусть еж кушает суп. – И, забивая последний гвоздь в несостоявшийся воспитательный маневр матери, торжествующе добавил: – Я не еж!

По внешности, конечно, нет. А что касается характера, это еще подлежит изучению…

…Когда-нибудь на земле переведутся все преступники (или хотя бы наиболее опасные), и тогда отпадет потребность в милиции (только ГАИ останется).

Тогда я как раз и пойду учителем физкультуры в школу, или стану лесным парашютистом-пожарником, или, на худой конец, буду руководить хором в милицейской самодеятельности (ах, да, милиции-то не будет, ну ладно, в самодеятельности какой-нибудь кондитерской фабрики).

Удивительная профессия у милиционеров – делать все возможное, чтобы остаться без работы!

Глава IV. ПОЛЕТ

Откинувшись в кресле, я вспоминаю свою службу в отделе по борьбе с воздушным терроризмом. Только, бывало, проснусь – звонок: «Леруа, к шефу, и давай пошевеливайся!»

Приезжаю и получаю рейс. Это значит, что я должен отправиться с таким-то рейсом куда-нибудь к черту на кулички. Иногда один, иногда вдвоем, даже втроем, на Ближний Восток, например. В общем-то, не такая уж тяжелая работенка – сидишь себе, смотришь фильм, слушаешь музыку, пьешь, ешь за счет службы. А если лечу один и знаю, что мои коллеги меня не видят, то и выспаться можно. Потому что у меня своя тактика. Я присматриваюсь к пассажирам еще там, на аэродроме, намечаю подозрительных. Ну сколько их может быть? Один, два. И приклеиваюсь к ним. Сажусь в самолете рядом.

Конечно, трудно определить, «кто есть кто», хоть глаз у нашего брата и наметанный. Поди разберись, кто террорист, кто нет. На лбу они себе, во всяком случае, вывесок не вешают.

Ну хоть эти девицы из компании Баадер – Майнхофф. Все с высшим образованием, да каким – социологи, юристы, философы. У всех родители солидные, может быть, не миллионеры, но уж никак не нищие – банкиры, адвокаты, бизнесмены. Доченькам дорогим все дали – и машины, и колледжи, и университеты, и туалеты.

Ан нет! Пустились девицы в авантюры. Сперва вопили, что борются за справедливость, за бедняков, за угнетенных. «Собственность – это, мол, кража!» А потом сами стали банки грабить. Оказывается, красть чужую собственность – не кража! А? Как вам нравится?

Значит, если у них деньги – то честно заработанные (хоть и грабежом), если у меня – кража! Вот так.

Разложил бы я на месте родителей этих милашек да так выпорол, что они сразу бы сообразили, у кого чьи деньги.

И вот теперь они уже не капиталы стали похищать, а самолеты! Ну, понимаю – мужчины, эти бандюги, которые в их шайку входят (хотя, впрочем, тоже ведь интеллигенты). Но девки-то!

Так что когда я вижу среди пассажиров какую-нибудь изящную чистенькую девушку с дорогой сумочкой через плечо, то вглядываюсь особенно внимательно – не лежит ли у нее в этой сумочке пара гранат. Кто ее знает…

Так о чем я говорил? Ах, да. Значит, если подозрительных никого нет, я спокойно заворачиваюсь в одеяло и сплю себе всю дорогу. Потом, конечно, докладываю начальнику, что была там одна группа… весь рейс был в напряжении… не отдохнул, не спал, не ел…

Да, все же я жалею о той службе. Хотя, конечно, бывали и там переделки. Правда, не со мной – с коллегами.

Дело в том, что эти террористы, а по-моему, просто бандиты, тоже не лыком шиты: мы их распознаем, но и они нас распознавать научились. Среди двух десятков захваченных на нашем континенте в этом году самолетов по крайней мере в половине летели наши агенты, такие вот, как я. И что? Четверых пристукнули сразу же, а остальные сидели тише воды, ниже травы, лишь бы бандиты не догадались, кто они такие. Тут ведь все зависит от тебя самого – готов ты, например, дать себя продырявить ради всего этого стада баранов, что сидят в салоне и которые, если ты их спасешь, не то что спасибо не скажут, а еще жалобу напишут, что шум в кабине мешал им спать…

А теперь вот в полной безопасности, поев, похлебав шампанского (за счет службы), пребываю на седьмом небе (в буквальном смысле).

Нет, нынешняя моя работа не такая уж плохая. Довезу голубчиков до Токио, сдам с рук на руки японским коллегам. Побуду пару деньков, пусть коллеги меня сводят в свои знаменитые бани, покажут Осакусу с ее веселенькими ночными заведениями, у них там есть что посмотреть.

И – домой.

Дома тоже ждут всякие приятные дела.

Штука в том, что мы тут с одним моим коллегой нащупали неплохой бизнес.

Значит, так. Выслеживаем группу пушеров, не крупных, наоборот, чем меньше, тем лучше – начальство не заинтересуется. Выслеживаем. Это азбука профессии – у нас информаторов, которых мы держим на крючке, хватает, потом на допросах у самих наркоманов кое-чего добиваемся. Надо их попридержать немножко, потом только покажи порцию – они тебе все на свете выложат (вот это как раз самое опасное, а то такое наговорят, что с ног собьешься – и все зря).

Конечно, это не очень законные методы, но в нашем деле, если придерживаться закона, далеко не уедешь.

Словом, выслеживаем мы группу пушеров, а они всегда собираются в каком-нибудь ресторанчике завалящем, в ночном баре или где-нибудь в этом роде. Устраивают там себе штаб-квартиру.

Наркоманы уже знают: если требуется «зелье», надо зайти в такой бар, и хозяин сам тебе скажет, к кому и как обратиться, где кого найти. У хозяина глаз наметанный – он наркомана сразу определит, а не уверен, так устроит проверочку – ну там следы уколов посмотрит или на жаргоне поговорит, два-три вопроса задаст. Таким образом, хозяин заведения как бы контрольная инстанция, без него новому клиенту до пушера не добраться.

А иногда хозяин служит даже передаточным звеном – ему оставляют товар для клиента, а клиент – деньги для пушера. Ну, естественно, получает за это свой процент.

И вот, выследив группу пушеров, мы их не заметаем – ну, заберем, доставим в управление, и какой нам с этого толк? (Иногда, конечно, производим аресты, чтоб начальство видело, какие мы старательные). Делаем по-другому. Приходим к хозяину, выкладываем фото, которые незаметно сделали, называем имена, даты, цифры, суммы, ссылаемся на показания арестованных наркоманов (иногда подлинные, чаще выдуманные) и смотрим на него невинными глазами.

И если он не дурак (а я что-то среди них ни одного дурака или непонятливого не встречал), то неожиданно проникается он к нам такой симпатией, что обязательно норовит сделать какой-нибудь подарок к Новому году, к национальному празднику, на рождество, пасху, день рождения (а дней рождения, как теперь выяснилось, у меня чуть не сотня в году).

Все зависит, конечно, от его возможностей, то есть от процента, который он получает от пушеров (и на чьи плечи, разумеется, переложит стоимость подарка). Тут уж, конечно, царит справедливость. Мы никого не грабим, мы все же честные люди и понимаем, что и у хозяев этих баров жизнь по нынешним временам не масленица. (А потом, кто ж рубит сук, на котором сидит!)

Так вот, как раз перед отъездом мы нащупали такое гнездо, такую аферу, такого кровососа – владельца сразу трех ночных баров и так его прижали, что он поклялся всеми святыми подарить нам по квартирке в лучшем доме на лучшем этаже с террасой и подземным гаражом.

Мы с другом прикинули – он еще дешево отделался. Ничего, годик подождем и снова заявимся с подойником… От нас не убежишь. Надо только смотреть в оба, чтобы другие не перехватили. Вы что ж думаете, мы одни такие в нашем отделе? Наивные люди!

Хотите, я вам скажу, какое самое страшное несчастье для работников отдела по борьбе с контрабандой наркотиков?

Не знаете? Чтобы эта контрабанда прекратилась. Чтобы исчезли наркоманы!

Тогда нам придется жить на одно жалованье. А такой беды я и врагу не пожелаю.

Вот такие приятные философские мысли приходят мне в голову, пока я дремлю в своем кресле.

Пассажирам надоело сидеть, они то и дело встают, подходят к знакомым, идут в уборную, откуда возвращаются, распространяя вокруг запах одеколона. Слышны смех, излишне громкие крики (кое-кто нанес небось немалый ущерб запасу спиртных напитков в баре). Из салона первого класса выходит один из моих подопечных – тот, что с переломанным носом, и не спеша направляется в хвост самолета в туалет. (С чего бы это? В первом классе есть свой.) По пути внимательно разглядывает пассажиров. На мгновение наши взгляды встречаются. Я весь съеживаюсь, дрожь проходит по спине. Ну и взгляд! Да, не хотел бы я встретиться с этим типом на ринге, тем более в темном переулке. Да вообще где-нибудь. Как хорошо, что мы летим в самолете, из которого не выйдешь на ходу. А если б я должен был следить за ним на улицах города пешим порядком или в машине, даже в поезде? За такими последишь! Они тебя в одну минуту засекут, и тогда уж за мою жизнь я не дал бы и полгроша.

Он так же не спеша возвращается на свое место. Ох и спинища! Сколько он может весить? Небось под сотню. Интересно, схватись мы, справился бы я с ним с моими дзю-до и каратэ? Наверняка нет. Он бы одним этим своим взглядом меня парализовал. Удав! Нет, в таких случаях лучше вспомнить, как я когда-то бегал стометровку…

На световом табло загораются обычные предупредительные надписи: «Застегните ремни…» – и раздается бархатный голос стюардессы: «…через несколько минут мы совершим посадку в московском аэропорту Шереметьево. Стоянка один час».

Смотрю в окно. Ага, вот и аэродром. Куда хватает глаз – выстроились белые самолеты с красным флажком на хвосте. Да и самолетов других авиакомпаний хватает.

Мы тяжело садимся, подпрыгиваем, снова шлепаемся, снова подпрыгиваем, наконец стукаемся еще раз так, что в самолете все звенит и трещит. Пассажиры ворчат. Они правы – нашему пилоту не самолеты, а самосвалы водить.

Словно хромая, мы катим по бесконечному пути к зданию аэропорта. Честное слово, будто поезд постукивает на стыках. Ну и пилот!

Наконец останавливаемся.

Начинается долгая обычная процедура. Замолкают двигатели, открываются двери, подкатывают трапы.

Потом, еще оглушенные полетом, выходим.

У правого колеса (ростом с меня) толпятся механики, летчики, еще какой-то народ, что-то разглядывают, качают головами, спорят, машут руками.

Мы садимся в желтые автобусы и мимо круглой, похожей на большой стеклянный гриб штуки катим к длинному серому зданию аэропорта.

Одного автобуса не хватает, подгоняют другой, но я врываюсь в первый, поскольку мои подопечные находятся в нем.

Впрочем, куда они денутся? Останутся в Москве? Сомневаюсь. Здесь, по моим сведениям, наркотиками особо не расторгуешься: русские ребята серьезные, с ними шутки плохи.

Нас приводят в транзитный зал – длинный, одна стена стеклянная. Все очень мило. Можно выпить, полистать журналы.

Бросаю взгляд на моих подопечных. И настораживаюсь. Они чем-то явно обеспокоены. Сгрудились вокруг русской стюардессы постарше – видимо, о чем-то ее расспрашивают, советуются.

Я уже собрался было подойти прислушаться, как мой сосед, какой-то толстенький человек, спрашивает меня:

– В Москве бывали?

– Нет, – говорю.

– Я-то бывал. Замечательный город! Очень интересный. Советую побывать.

– Спасибо за совет, – ворчу.

– Ну ничего, хоть снаружи увидите, по улицам проедете за те же деньги. Повезло. Если, конечно, не торопитесь.

Видя, что я не понимаю, охотно объясняет (есть, знаете, такие люди, которые обожают всем все объяснять или первыми сообщать всякие новости, особенно неприятные).

– Повреждение у нашего самолета. Не видели? С правым шасси что-то случилось. Исправлять будут. Так что рейс переносится на завтра. Сейчас отвезут в отель. Да вы не беспокойтесь – отель великолепный, «Аэрофлот», я в нем однажды ночевал. Покормят прекрасно. Все будет о’кэй. Но из отеля не выпустят, уж такой порядок – мы ведь транзитники. Я вам советую…

Он еще что-то болтает, но я не слушаю.

Вот так номер! Застряли. Но в Токио-то нас – моих подопечных и меня – ждут именно с этим рейсом. Как же теперь? Все ломается! Понятно, почему они так заволновались: у них там, наверное, все обговорено – кто встречает, как пройти таможню с их набитыми деньгами чемоданами, куда ехать. И вдруг такое дело…

Смотрю в их сторону. Что за черт! Повеселели, благодарят за что-то немолодую стюардессу, передают ей билеты, деньги.

Эге-ге! Я устремляюсь туда же. И когда мои подопечные отходят к бару, радостно болтая, а стюардесса уходит к какой-то двери, я догоняю ее и спрашиваю по-английски (по-английски какая стюардесса не говорит?):

– Простите, мои друзья, – и киваю в сторону четверки, – сказали, что вы сможете мне помочь. Они говорят, вы очень любезны. (Весь в напряжении: угадал или попал пальцем в небо?) Я выдаю ей мою обольстительную улыбку № 1, которую трачу лишь в исключительных случаях.

– Пожалуйста, – отвечает она, – вам на тот же рейс? Места еще есть, но только в первый класс. Придется доплатить.

Она сообщает время вылета советского самолета по маршруту Москва – Токио (через сорок минут), сумму доплаты, забирает мой билет, деньги и исчезает.

Я вытираю пот со лба. Ну-ну!

Еще бы немного, и Мегрэ-Леруа спокойно бы дрых в отеле «Аэрофлот», а мои подопечные благополучно летели на советском лайнере в Токио, где по прибытии растворились в пространстве.

Ну и дела!

Не проходит и двадцати минут, как появляется моя спасительница, вручает мне новый красивый зеленый билет с красным флагом на обложке, сдачу, которую я пытаюсь ей всучить и от которой она возмущенно отказывается.

В это время, словно сговорившись, из разных дверей появляются две стюардессы.

Одна забирает пассажиров нашего рейса и ведет их к автобусу, на котором они поедут в отель. Другая приглашает мою четверку и меня за собой.

Подопечные смотрят на меня сначала изумленно, потом подозрительно, о чем-то шепчутся. И вдруг к нашей теперь уже пятерке присоединяется еще один летевший с нами, такой средних лет, поджарый, с энергичным лицом. Он в последний момент, видимо, тоже перерегистрировал билет. Спешит.

Уж лучше бы он не спешил…

Мы покидаем транзитный зал, садимся в желтый автобус, подъезжаем к самолету. Нам предъявляют наши чемоданы, выгруженные из «боинга». Четверка испускает вздох облегчения. Мне наплевать – мой чемодан пустой.

Нас торопят. Мы поднимаемся в ИЛ-62. Красивый, длиннющий самолет.

Нам указывают места – у русских они нумерованы. Четверка и мы с «сухарем» располагаемся в салоне первого класса. Кроме нас, там лишь какая-то японка с ребенком.

Захлопываются двери, зажигаются табло, стюардессы, такие же хорошенькие, как наши, идут вдоль рядов, разносят конфеты, следят, чтобы все застегнули ремни.

Взвывают двигатели. Самолет долго едет по аэродрому, затем замирает, как бегун на старте, и, стремительно набирая скорость, мчится по взлетной полосе.

Мы в воздухе.

Я впервые лечу на ИЛ-62. Хороший самолет. Летит, не спотыкается. Легкость какая-то у него в полете. Отделка внутри у «боинга», конечно, лучше, зато здесь кормежка будь здоров. Даже икра!

Захожу во второй салон. Осматриваюсь – кто летит со мной?

А, черт их разберет – кто. Ну, моя четверка, я и этот «сухарь» – ясно. А так… Ага, вот японцы. Молодые красивые девушки. Мордашки прямо как фарфоровые. И ребята тоже ничего. Мелковаты, но такие жилистые, крепкие. Догадываюсь, что это какой-то танцевальный ансамбль. С ними еще две-три старухи и сморщенный старик – наверное, руководители. Ох, до чего ж пожилые японцы страшные!

И еще есть японцы. Несколько семей с маленькими детишками. Вот япончата очень симпатичные, похожи на кукол.

Есть еще какие-то нерусские – сразу видно. Два здоровенных бородача в джинсах и майках с изображением губастого толстяка с цепями на шее. Великовозрастные хиппи. В хвосте сидят, наверное, туристы и, наверное, американские – женщины и мужчины, из которых самым молодым лет по сто. Уже выпили, уже орут.

Еще две-три семьи вполне европейского вида с детьми. У одной пары – пятеро, и все девочки.

В первом ряду какой-то полупарализованный старик, с ним монашка с красным крестом на крахмальном чепчике.

Остальные русские.

Наверное, дипломаты едут или возвращаются к месту службы. Тоже с детьми. Какая-то делегация – у всех на лацкане одинаковый значок – небось на конгресс. Все солидные, важные, в очках. Профессора, наверное.

И еще спортивная делегация – судя по виду, гимнастки или художественные гимнастки – молоденькие крепкие девчата в тренировочных костюмах.

Ну и еще разный народ.

Смотрю, мой «боксер» выбирается из своего кресла и тоже начинает прогуливаться.

И поглядывает на меня и на «сухаря». В общем-то, ничего удивительного в этом нет – мы единственные, кто летел с ними в поломавшемся самолете. Но мне это все-таки не нравится. Очень мне не нравится, как он смотрит на меня.

Я решаю заговорить с «сухарем».

– Повезло нам, – говорю, – летим вот, а другие пассажиры нашего рейса в Москве застряли.

– Да, – говорит, – повезло. Не знаю, как вам, но мне опаздывать никак нельзя. Никак.

– Простите, – спрашиваю, – если не секрет, вы, наверное, бизнесмен? Контракт может уплыть, – улыбаюсь.

– Да нет, какой бизнесмен, я парикмахер. Спешу на международный конкурс. Опоздаю – вылечу из игры. А у меня все шансы. Кроме русских, других конкурентов не вижу.

– Да? – я удивлен. – Парикмахер? А что, русские очень сильны в этом деле?

– Ого-го! Еще как сильны, особенно женщины!

– А что за конкурс? – спрашиваю.

– Как, вы не знаете? – и пошел, и пошел мне рассказывать.

Но я не слушаю. Я с беспокойством слежу за «боксером». Его явно интересует наша беседа с «сухарем». Неужели они догадываются? Впрочем, большого значения это не имеет, поскольку до Токио они не сбегут, а там за ними будут следить японцы, я же исчезну, и подозрения их рассеятся.

Вот так и летим.

Скоро я думаю тоже поспать. Никуда мои подопечные не денутся…