Текст книги "Мир приключений 1980 г."

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Кир Булычев,Александр Грин,Дмитрий Биленкин,Андрей Балабуха,Александр Кулешов,Всеволод Ревич,Георгий Шах,Егор Лавров,Борис Володин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 54 страниц)

Глава X. И СНОВА ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ АЛЕКСЕЯ ЛУНЕВА

– Ну что, товарищ Лунев, товарищ старший лейтенант Лунев, – улыбается врач и косит глаз на мои еще лейтенантские погоны, – прощайте. Знаете, госпиталь, наверное, одно из немногих мест, где лучше, чтобы тебе говорили «прощайте», чем «до свидания». Желаю успеха!

– Спасибо за пожелание, – говорю, – и за все спасибо.

Я ничего не понимаю в медицине. Когда меня тогда вывели с перевязанной рукой из самолета (сам шел), мне казалось, что это ерундовое ранение. Проваляться же пришлось в госпитале страшно долго; три операции… Из-за чего? Нерв какой-то поврежден, кость раздроблена…

Тогда же на аэродроме все было так здорово! Уже потом я понял, насколько серьезные были у нас противники, когда читал протоколы их допросов. Ну, а операцию мы провели неплохо. Не обвиняйте меня в нескромности. Я ведь это только вам говорю.

А по службе – «задание выполнено», доложили, и все.

Но задание-то было (это опять-таки только вам) чертовски трудное. И вот то, что все прошло, как любят выражаться космонавты, нормально, что не было потерь, никто из пассажиров и из наших не пострадал (разве что рука моя, так это не в счет, издержки производства), то, что не зря готовились, не зря тренировались, что «все системы» себя оправдали, – вот это главное.

Во всяком случае, первое, что я испытал тогда, спускаясь по трапу, это чувство удовлетворения.

Меня сразу утащили на разные операции, уколы, перевязки, рентгены и всю эту муру.

Я протестовал, отбивался, пока старший врач не прикрикнул на меня:

– Слушайте, Лунев, мы, врачи, ведь не лезем задерживать преступников, это ваша работа, так уж, будьте любезны, и вы не лезьте в нашу! Я врачом работаю дольше, чем вы на свете живете. Шагом марш в операционную!

Ну что тут будешь делать.

На следующее утро ко мне допустили только одного посетителя-женщину, японку. Вернее, двоих – еще ее сына, того малыша, которого бандиты держали заложником.

Японка говорила очень быстро и много, а переводчик переводил всего несколько фраз – он так и пояснил:

– Понимаете, она очень красиво говорит, цветисто – я суть передаю.

Она сказала, что не забудет никогда то, что я сделал для нее, для ее мужа, для ее отца (многих родственников перечислила), последним назвала Coco – так зовут мальчугана.

Смешной, наверное, Вадиму ровесник. Аккуратненький, чистенький, кожа гладкая, глаза черные-черные. И не разглядишь в щелках. Очень воспитанный, тихий.

Мать сказала, что теперь я ее сыну вроде второго отца, потому что благодаря мне он как бы снова родился на свет А иначе… (тут она всякую мистику развела – переводчик объяснил). Теперь, говорит, каждый год в этот второй свой день рождения Coco будет мне присылать открытку, рассказывать о себе. Когда научится писать, конечно.

Пригласила в гости в Японию.

Потом подтолкнула ко мне сынишку. Тот подошел, чего-то пролепетал (поблагодарил-объяснил переводчик), погладил мою перевязанную руку и поклонился. Низко, а руки по швам держал. Мать тоже так.

Ну, вот и расстались.

Я действительно получил очень красивую открытку – роща зеленого бамбука и маленький пруд. На обороте один большой неумелый иероглиф – это, видимо, Coco изобразил. До сих пор так и не знаю, что он означает. Может быть, солнце? Потому что в углу открытки также неумело, уж наверняка тем же Coco, нарисовано солнце и человечек – небось он сам.

Мне потом Коршунов рассказывал, как все было.

Пассажиров увезли в город, разместили в отеле.

Все благодарили, особенно американские туристы – они сказали, что это было замечательным дополнением к их туристической программе.

Бородачи подошли, спросили, кто у нас начальник, и обратились с просьбой – нельзя ли хоть на полчасика выдать им главаря бандитов.

Они дают слово, что то, что от него останется, вернут обратно.

Японцы составили делегацию и поехали к председателю горсовета официально выразить благодарность.

Советские пассажиры жали руки моим товарищам, а женщины всплакнули, целовали нас.

Летчики и стюардессы были безутешны. Они тяжело переживали гибель подруги.

А на следующий день все пассажиры полетели дальше – рейс продолжался.

Жизнь тоже.

Не для всех, правда.

Преступников судили. На открытом заседании. Понаехали журналисты, в том числе иностранные. Выступило много свидетелей. Я тоже. И еще их полицейский – с таким смешным сочетанием имени и фамилии: Джон Леруа. Мы с ним много общались, и я прозвал его «Петрович». Он спросил, почему Не знаю, говорю; Джон, Леруа, пусть еще Петрович прибавится. Смеется.

Он работал агентом отдела борьбы с воздушным терроризмом, потом в отделе по борьбе с контрабандой наркотиков и считает, что из-за него весь сыр-бор загорелся. Мол, заметили его во время пересадки в Москве Рокко и компания и поняли, что к чему.

На процессе выяснилось, что он таки прав. Бандиты все рассказали. Они, между прочим, ничего не скрывали. Назвали всех своих клиентов, поставщиков, все свои связи, всех сообщников.

Удивляться тут нечему. Я давно заметил, что пресловутая воровская солидарность, когда пойманный преступник якобы молчит, словно воды в рот набрал, и не выдает сообщников, – легенда, романтическая сказочка.

Они так валят друг на друга, так стараются друг друга утопить, лишь бы сделать это раньше остальных, что любо-дорого смотреть!

Поверьте – нигде вы не сыщете столько предательства, подлости по отношению друг к другу, злобы, зависти, готовности выдать сообщника (если, конечно, самому хуже не будет), сколько в преступной среде.

А легенды о солидарности сами же воры и поддерживают. Белинду приговорили к пятнадцати годам, Рокко и вторую женщину – ту, что убила стюардессу, – к смертной казни.

Это никого не удивило. В том числе и самих преступников.

Белинду направили на излечение – она, оказывается, уже была наркоманка со стажем.

Рокко, выслушав приговор, только усмехнулся. «Надо было раньше выходить из игры», – пробормотал.

А та молоденькая произнесла целую речь: в последнем слове во всем обвинила своих родителей, несовершенство современного общества, непонимание взрослыми молодых, отсутствие подлинной свободы личности, чтобы каждый делал, что хочет, «и, – добавила она, – убивал, кого хочет». Словом, несла всякую ахинею.

Ее даже подвергли медицинской экспертизе, но признали абсолютно нормальной.

Хотели приехать ее родители. Им разрешили даже с адвокатами. Но девчонка заявила, что не желает их видеть, ненавидит и, если они приедут, она покончит с собой.

Да, так вот этот Леруа. Мы много с ним беседовали, он интересовался всякими техническими подробностями – какие, например, приемы самбо применяли. Когда прощались, сказал:

– До свидания, друг, может, еще встретимся, желательно в другой обстановке (смеется). Что тебе сказать? У вас одно, у нас другое, по-разному мы к одним и тем же вещам и делам относимся. Но хочу, чтоб знал: таких, как ты, я всегда буду уважать. Тебе от этого толку мало, потому что я немногого стою, и уважение такого человека, как я, – не велик подарок. Зато, скажу тебе по секрету, я никого никогда в жизни не уважал, нет вокруг меня таких, не встречал, что поделаешь. А вот тебя – уважаю. Ты человек! И ребята твои тоже. Будь здоров.

Он уехал. И уж не знаю, где теперь и что делает…

На следующий день после всей этой истории, когда я лежал в госпитале (как раз только что ушли Coco и его мать), прилетела Лена.

Она не плакала, не распускала нюни.

Вошла деловитая, нахмуренная, с какими-то банками с компотом (наверное, условный рефлекс: раз в больницу – значит, тащи компот).

Подошла к постели.

– Какая рука? – спрашивает.

Я здоровую руку выпростал из-под одеяла, она к ней прижалась щекой, да так сильно… Долго-долго сидела неподвижно.

– Ну и черт с ней, – говорит неожиданно, – главное, что жив, правда?

– То есть как это черт с ней? – спрашиваю. – Это с кем черт? С моей рукой? Легко бросаешься. Она мне еще пригодится. Через месяц все пройдет.

– Конечно, – говорит, – это я так, к слову. Вадим просил, чтобы ты долго не задерживался. У него какие-то важные дела к тебе.

– Какие?

– Не знаю, не говорит. Сказал: «Папе расскажу». Я спросила: «А мне?» – «Ты мама», – отвечает. И знаешь, таким тоном, будто говорит: «Ты еще маленькая». Как тебе это нравится!

– Ну что ж, правильно: у нас, мужчин, знаешь, свои дела. Вы, женщины, в них ничего не понимаете, – эдак свысока цежу.

Лена возмущается:

– Вадим – мужчина? Соплячок!

– Ну ладно, не ревнуй, – успокаиваю ее. – Если Вадим разрешит, посвятим тебя в тайну.

Тайна оказалась важнейшей, грандиозной, можно сказать. Вадим принял решение: он станет милиционером! К этому великому решению он пришел не сразу, не без колебаний и мучительных сомнений.

Пришел через полярника и космонавта, летчика и моряка, водолаза и шофера, кондуктора и хоккеиста, телевизионного мастера и ночного сторожа в детском саду, через водопроводчика и участкового врача… Словом, через всех, с кем сталкивала его не очень-то долгая жизнь и иллюстрации в книжках, которые я ему читал.

Но теперь выбор был сделан окончательно и бесповоротно: он станет милиционером!

Если возможно, то конным. Если нет, то хоть «мотоциклетным». Милиционером он, судя по всему, намерен стать очень хорошим. Во всяком случае, когда он тщательно ощупывал и осматривал мой новенький орден, то пообещал: «У меня тоже такие будут, много, как у дяди». Выяснилось, что «дядя» – это мой генерал, который заезжал за Леной, когда они летели ко мне.

Ну что ж, Вадим, в добрый путь.

Когда вышел из госпиталя, мы поехали с Леной в санаторий. На юг. Купаться, в общем-то, было уже поздновато, хотя я бодро окунался по утрам.

Так что плавали в закрытом бассейне.

По вечерам сидели на балконе, смотрели на море. Оно и осенью красиво. Особенно если светит луна. Хотел сказать, что море все в серебристой чешуе, потом подумал: до чего избитое сравнение, но лучше все равно не скажешь. Действительно, будто гигантская серебристая рыба перед тобой плещется. Вдали мигают огни пароходов. Зажигается и гаснет маяк у входа в бухту.

Высоко-высоко проплывает, перемигиваясь сам с собой красными огоньками, самолет. Лети, лети спокойно, мы тебя в обиду не дадим…

Мы с Леной строим планы на будущее.

Дают новую двухкомнатную квартиру. Лена с энтузиазмом планирует расстановку (несуществующей) мебели, оформление стен, окон, а главное, немыслимые удобства и красоту кухни (которой тоже пока нет).

– Может быть, теперь, – замечаю я безразлично, – окончательно посвятишь себя дому?

– Домостроевец, – мгновенно парирует она. – Еще бы! Теперь с твоим старшелейтенантским огромным, а не скромным лейтенантским жалованьем я могу ничего не зарабатывать…

– Бери работу на дом, – вставляю я.

– Поразительно, до чего вы, мужчины, ничего не понимаете в жизни, – продолжает Лена, не обратив внимания на мою реплику. – Тебе, надеюсь, известно, что у тебя есть сын по имени Вадим Алексеевич, который, представь себе, растет? А соответственно растут и расходы на него. Не сегодня-завтра он пойдет в школу.

– Ну уж, не сегодня-завтра…

– Да, да, не заметишь, как время пролетит!

Наш вялый спор продолжается еще некоторое время. Но какой может быть спор под запах олеандров, туи и еще каких-то экзотических южных растений, о которых я не имею представления!

Я думаю о своих товарищах, о Коршунове, о Тверском, о Рунове, веселых моих товарищах, всегда готовых на шутку, на смех, на какое-нибудь интересное «мероприятие» – рыбалку, театр, турпоход, концерт, лыжную вылазку, баню…

О моих товарищах, с которыми столько соленого пота пролито на тренировках, столько чернил на лекциях…

Добрых товарищах.

Я вижу их в те секунды, в самолете, суровых, быстрых, твердых. Какая уж тут доброта в глазах! Лед.

Вспоминаю, как мы работали, – единый, точно слаженный механизм.

Я должен вам сказать, что я и мои товарищи, в общем-то, добрые и веселые. Мы все жизнерадостные, все оптимисты. Мрачных мизантропов, ворчливых, ревнивых, завистливых, желчных среди нас нет.

Но не обольщайтесь! Если потребуется, мы будем беспощадными, даже жестокими. Рука у нас не дрожит и сомнений не бывает, когда надо выполнять наши служебные обязанности.

Наши служебные обязанности – это бороться с особо опасными преступниками. А к таким жалости нет! Гуманность прекрасное чувство. Только не надо, чтобы гуманность к одним превращалась в безразличие, а то и жестокость к другим.

Когда мы жалеем преступника, мы перестаем жалеть его жертву. А вот это недопустимо.

…Мы хорошо тогда отдохнули. Я укрепил, как полагается говорить в таких случаях, свое здоровье, свои нервы (на которые и раньше никогда не жаловался).

Укрепление нервов мне пригодилось, как только я пришел на медкомиссию.

Не буду вам описывать этот печальный период моей жизни. Освидетельствования, переосвидетельствования, мои протесты, возмущенные рапорты, начальственные резолюции, беседы в кабинетах от непосредственного начальника до заместителя министра…

Ничего не помогло. Есть, оказывается, начальство поважнее любого министра. Это врачи. Их приговор обжалованию, к сожалению, не подлежит.

И потом есть еще совесть.

– Сходите в спортзал, пойдите в тир, Лунев, – сказал мне в конце концов генерал, – если посчитаете, что все осталось по-прежнему, что ранение вам не мешает, скажите. Обещаю вам: вернетесь в подразделение.

Я пошел в спортзал, пошел в тир.

Уж лучше бы мне туда не ходить! Одно дело, когда слова «Не пригоден к…» написаны в твоей медицинской карточке, совсем другое, когда ты убеждаешься в этом собственными глазами.

Ребята вначале помогали, а потом утешали как могли.

Но я и сам все понял.

Видите ли, можно быть очень здоровым, сильным, даже ловким мужчиной в обычной жизни. Но это не значит, что ты годишься в олимпийские чемпионы.

Можно очень неплохо владеть приемами самбо, стрелять, метать ножи. И задержать хулигана, даже грабителя, даже какого-нибудь подонка пострашней это тебе позволит. Но когда ты имеешь дело с преступниками особо опасными, так сказать бандитами-профессионалами, которые сами великолепно владеют и приемами рукопашного боя, и холодным и огнестрельным оружием, для которых человеческая жизнь абсолютно ничего не значит, а порой и своя собственная, – тогда уже ты не можешь быть просто мастером нашего дела. Ты должен быть супермастером, виртуозом, каким я был, теперь уже это не прозвучит хвастовством. Был.

А иначе ты не только ставишь под угрозу собственную жизнь, но и, что неизмеримо важней, жизнь тех, кого ты призван защищать.

Вот так. Я это понял. Я не в обиде.

И теперь я работаю в штабе. У меня иные обязанности. Я теперь сам читаю лекции – передаю опыт, так сказать. Повысили меня в звании, повысили в должности. Нахожусь на руководящей работе. Солидно звучит. В спортзал хожу так, для себя, и в тир хожу; впрочем, мы все в милиции, где бы ни работали, занимаемся соответствующей подготовкой.

Я вообще много времени отдаю спорту: хожу на лыжах с Леной, на каток с Вадимом, летом плаваю. Словом, кто не знал меня раньше, пощупав мои мускулы и увидев, как я стреляю, провожу приемы самбо, поднимаю гири, работаю на гимнастических снарядах, решит, что я прямо-таки гроза бандитов.

Только сам я знаю (да мои товарищи), что все это лишь бледное отражение того, каким я был.

Ничего. Привык. Оказывается, к бумажной писанине, как я это презрительно называл, зря так относился. Когда вошел в курс дела, по-настоящему понял: за этими сухими строчками стоит жизнь, стоят большие дела, людские судьбы, горькие и радостные, стоит покой и безопасность людей, возмездие и неотвратимость наказания для преступников.

Как на войне.

Есть передовая со стрельбой, разрывами снарядов, атаками, непосредственным риском жизни.

А есть штабы, над которыми снаряды не рвутся (хотя тоже бывает), где разрабатываются операции, намечаются пути наступления и маневра. А без этого все атаки оказались бы бесполезны.

Так что дело не в том, где работать, а в том, как. Конечно, это выражение я слышал сто раз, но только сейчас понял его реальное значение.

Подал в академию. Надеюсь, примут.

По-прежнему работаю в милиции – а что может быть почетней?

Но кто доволен дальше некуда, так это Ленка. Ну как вам нравится? Прямо – рот до ушей – не устает улыбаться.

– Чему радуешься? – спрашиваю. – Муж – инвалид. Списали в архив, – прибедняюсь, – говорят, скоро переведут в ночные сторожа. Наш ларек папиросный охранять.

– Вот и чудесно! – смеется. – Буду знать по крайней мере, где муж ночи проводит: стоит из окна выглянуть – видно. И перестань плакаться. Внеочередное звание получил, орденом наградили, должность выше. И оклад, кстати…

– Ну какое это имеет значение! – взрываюсь.

– Для тебя, может быть, никакого, – парирует, – не ты по магазинам бегаешь. А для меня имеет. Но согласна, это не главное. Зато по крайней мере у тебя человеческий рабочий день – как вы говорите, «от звонка до звонка»…

– Это мы не про рабочий день говорим, – ворчу.

– Неважно. У меня теперь душевный покой – это что, тебя не трогает? Я за тебя не боюсь…

– И зря. Вот нагрянет проверка, – замечаю зловеще.

– Пусть нагрянет. Я за тебя спокойна. Работник ты у меня образцовый – что стрелять, что лекции читать. Нет, все чудесно.

– Чудесно, чудесно… – ворчу.

– Да, чудесно! – и смотрит на меня с вызовом. – Я теперь спокойна, что мой муж доживет до ста лет. И желательно, с одной и той же женой.

А в общем-то действительно чудесно. Ну чего я ворчу? Все же осталось по-прежнему: у меня любимая работа, замечательная семья, интересные, как принято выражаться, перспективы.

Иногда немножко щемит сердце. Ребята-то вот всегда рискуют жизнью. А я в безопасности и покое. Ну да что поделаешь – такая теперь у меня служба. Хотя у милиционера никогда не знаешь, сколько продлится покой. Может, год, а может, и минуту.

Когда мы собирались на новогодний вечер (подбросив, разумеется, Вадима бабке), Лена, выгладив мой китель, аккуратно приколола орден.

– Не низко? – говорю.

– Нет, – отвечает, – там надо оставить место для следующего.

И, взявшись за руки, как в первые дни, мы отправились на новогодний праздник…

От автора.

Следующим орденом старший лейтенант Алексей Лунев был награжден за мужество, проявленное при задержании особо опасных вооруженных преступников, напавших на женщину в ту самую новогоднюю ночь.

Посмертно…

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А.С.ГРИНА

В этом году исполняется столетняя годовщина со дня рождения автора «Алых парусов» и «Бегущей по волнам», замечательного советского писателя Александра Степановича Грина.

Три рассказа, которые вошли в этот сборник «Мира приключений» – «Нож и карандаш», «Обезьяна», «Бочка пресной воды», – были опубликованы более пятидесяти лет назад (первый из них тогда еще под названием «Талант») В собрания сочинений А.С.Грина их не включали, как, впрочем, и еще многие десятки его превосходных рассказов, и с конца 20-х годов не переиздавали. Между тем рассказы эти и сегодня живы. Потому что воспето в них самое могучее и самое дорогое в человеке – то, что и делает его человеком: талант и сила духа, неуемное стремление быть собою и отдавать себя другим, способность преодолеть все преграды и сделать невозможное возможным.

Ведь невозможно же, в самом деле, представить, что «обезьянничанье», слепой инстинкт подражания, может развиться у обезьян до такой степени, что они смогут сыграть целый акт из поставленной людьми пьесы! Ну, а если люди, которым они подражают, труппа актеров, заброшенных случаем в тропический лес, сыграли этот акт поразительно талантливо? А если сила их таланта способна покорить не только зрителей-людей, но и обезьян? Как тогда? И Грин всей силой, всем волшебством своего писательского таланта убеждает нас, читателей, что тогда невозможное становится возможным и даже неизбежным.

Ну, а если подвиг совершают сами люди? Двоим морякам, едва не погибшим от жажды, удается не только доплыть на лодке до пресной воды, преодолев расстояние почти в сто километров, им удается преодолеть в самих себе величайший соблазн и не польститься на сверкающий самородок золота, не польститься на него потому, что они люди, а человеку не подобает ради золота оставить умирать без воды товарищей, команду судна

Да, если уж подвиг совершают люди, они зовут за собой всех, кто об этом узнал. И когда юнга О’Мультан, сраженный нервным параличом, находит в себе силы обличить преступника и набрасывает на листке бумаги черты лица убийцы, доктор из больницы, где он лежит, спешит по его зову в суд спасать невинно осуждаемого моряка.

А за ним спешим и мы, читатели. Нас тоже зовет подвиг Вот почему до сих пор в разных уголках Советского Союза возникают юношеские клубы «Алые паруса», а в Феодосии и в Старом Крыму уже несколько раз в гриновские дни, в конце августа каждого года, появляются Зурбаган, Лисе, Гель-Гью – гриновские, воображаемые, но для ребят, которые их возводят, вполне достоверные города.

И вот почему страна, созданная талантом Грина и давно уже вошедшая в наш язык под названием Гринландия, и сегодня жива в воображении не только ребят, но и взрослых, и когда художник и архитектор Савва Бродский украшал Музей А.С.Грина в Феодосии, он был охвачен стремлением не просто украсить музей, а ввести зрителей в эту самую Гринландию: показать им каюту капитана Геза из «Бегущей по волнам», познакомить с картой Гринландии. И этот музей, не похожий на другие литературные музеи, влечет к себе людей. За первые девять лет существования его посетило более полутора миллионов человек. И каждый слышал, верно, призыв капитана Грэя – делать чудеса своими руками. В то, что на это способен каждый человек, Грин верил сам и призывал верить нас. Об этом и те три рассказа, которые вы сейчас прочитаете.

Вл. Россельс