Текст книги "Няня по приказу (СИ)"

Автор книги: Ари Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 26. Карьерный соблазн

Лика

Звонок раздался в самый обычный вторник. Миша был в школе, Демид на работе, а я сидела в гостиной с ноутбуком, в очередной раз просматривая вакансии в сфере IT – просто чтобы не терять квалификацию, просто чтобы знать, что происходит в мире, который я покинула три месяца назад.

– Лика Соколова? – голос в трубке был бодрым, деловитым.

– Да, слушаю. – Меня зовут Аркадий Петровский, я глава отдела разработки в «НекстДжин». Мы с вами пересекались на хакатоне два года назад, вы заняли тогда первое место. Помните?

Я помнила. «НекстДжин» была компанией, о которой мечтают выпускники моего профиля. Инновации, передовые технологии, работа с нейросетями. И зарплаты, о которых можно только мечтать.

– Да, конечно, – ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Мы ищем руководителя группы разработки в новом проекте. Ваше резюме мне попалось случайно, но я сразу вспомнил ту вашу работу. У вас редкое сочетание технического гения и умения работать с командой. Я хочу предложить вам встретиться, обсудить возможность сотрудничества.

В ушах зашумело. Руководитель группы. В «НекстДжин». Это был не просто шаг вперёд – это был прыжок на орбиту, о которой я и мечтать не смела.

– Я… – голос предательски дрогнул. – Мне нужно подумать. У меня сейчас некоторые… обстоятельства.

– Понимаю, – легко согласился Петровский. – Возьмите время. Но не слишком много. Такие предложения долго не ждут. Вот мой прямой номер, позвоните, когда будете готовы встретиться.

Я положила трубку и уставилась в стену. Руководитель группы. «НекстДжин». Зарплата, которая позволит не думать о деньгах вообще. Карьера, о которой я мечтала с первого курса.

Три месяца назад я бы прыгала от счастья. Три месяца назад я бы бегом собиралась на собеседование, не думая ни о чём другом.

А сейчас… сейчас я сидела в пентхаусе на пятидесятом этаже, смотрела на разбросанные по полу игрушки Миши и чувствовала, как внутри разворачивается холодная, липкая пустота.

Весь день я ходила сама не своя. Забрала Мишу из школы, покормила, погуляла, почитала сказку на ночь – всё на автомате. Мысли метались, как обезумевшие птицы.

Вечером пришёл Демид. Я слышала, как он раздевается в прихожей, как идёт на кухню за водой. Потом его шаги направились в гостиную, где я сидела, уставившись в одну точку.

– Что случилось? – спросил он с порога. Его голос был спокойным, но в нём звучала тревога. Он уже научился читать меня, как открытую книгу.

Я подняла на него глаза. Он стоял в свете торшера, такой надёжный, такой родной. И от этого было ещё больнее.

– Мне предложили работу, – сказала я.

Он замер. На его лице ничего не отразилось, но я видела, как напряглись мышцы на шее.

– Работу?

– В «НекстДжин». Руководителем группы разработки. Это… это работа мечты, Демид. Та, ради которой я пахала пять лет. Та, о которой мечтает каждый второй в моей сфере.

Он медленно подошёл, сел в кресло напротив. Его лицо было невозмутимым, но в глазах я видела бурю.

– И что ты решила?

– Я не знаю, – выдохнула я. – Моя голова говорит: это шанс, который выпадает раз в жизни. Отказаться от него – безумие. Ты же знаешь, сколько я работала, чтобы оказаться на таком уровне.

– А сердце? – тихо спросил он.

Я посмотрела на него. На этого человека, который три месяца назад был для меня врагом, тираном, тюремщиком. Который стал… всем.

– Сердце… сердце не хочет никуда уходить, – прошептала я. – Сердце хочет быть здесь. С вами.

Он молчал долго, очень долго. Потом встал, подошёл ко мне, сел рядом на диван, взял мои руки в свои.

– Лика, – сказал он, глядя мне в глаза. – Я не буду тебя удерживать. Я не имею права. Ты пришла сюда строить карьеру, а не хоронить её. Если ты уйдёшь, я пойму. Миша поймёт. Мы справимся.

– Ты… ты правда так думаешь? – в моём голосе звучало недоверие.

– Правда, – кивнул он. Но в его глазах было что-то такое, отчего у меня сжалось сердце. Боль. Настоящая, живая боль, которую он пытался скрыть. – Но я хочу, чтобы ты знала: я не хочу, чтобы ты уходила. Не как няня. Не как сотрудник. Как… как ты. Как человек, который стал для нас семьёй. Если ты выберешь остаться, я буду счастлив. Но это должен быть твой выбор. Только твой.

Я смотрела на него и понимала: он говорит правду. Он действительно отпустит меня, если я решу уйти. Не будет держать, не будет давить, не будет использовать Мишу как рычаг. Он слишком сильно уважает меня, чтобы так поступить.

– Я не знаю, что делать, – призналась я. – Я разрываюсь на части.

Он притянул меня к себе, обнял крепко, надёжно.

– Ты не должна решать сегодня, – сказал он в мои волосы. – Подумай. Взвесь. Послушай себя. А я… я буду рядом. Что бы ты ни выбрала.

Мы сидели так долго, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и далёким шумом города. Я вдыхала его запах, чувствовала тепло его тела, и думала о том, как странно устроена жизнь. Три месяца назад у меня была цель. Была карьера. Был чёткий план. А сейчас у меня было это. И этот выбор был самым трудным в моей жизни.

Ночью я не спала. Лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове варианты.

С одной стороны – «НекстДжин». Проект мечты. Коллеги, которые говорят на моём языке. Возможность расти, развиваться, создавать что-то важное. Деньги. Статус. Уважение в профессиональной среде.

С другой – Демид. Миша. Этот странный, сросшийся быт втроём. Утренние завтраки, вечерние сказки, совместные ужины. Его улыбки, которые становились всё чаще. Его руки, которые научились обнимать. Его глаза, в которых я видела своё отражение.

Я вспомнила, как Миша вчера сказал: «Лика, а ты навсегда с нами?». Как замер в ожидании ответа. Как выдохнул и прижался, когда я сказала: «Навсегда».

Навсегда. Слово, которого я боялась. Которое не планировала. Которое случилось само.

Утром я встала с твёрдым решением. Зашла в комнату Миши – он ещё спал, раскинув руки, сжимая во сне своего плюшевого динозавра. Потом зашла в спальню Демида (впервые сама, без приглашения) и села на край кровати.

Он проснулся сразу, как будто ждал.

– Решила? – Да, – сказала я. – Я позвоню Петровскому и откажусь.

Он сел, глядя на меня с удивлением.

– Ты уверена? – Уверена, – кивнула я. – Потому что я поняла одну вещь. Карьера – это то, что я могу построить в любом месте. В любой компании. В любое время. А то, что у нас… это не строится по заказу. Это случается раз в жизни. И я не готова это потерять.

Он смотрел на меня, и в его глазах разгорался тот самый свет, который я так любила.

– Лика… – Не надо, – остановила я его, прикладывая палец к его губам. – Я делаю это не ради тебя. И не ради Миши. Я делаю это ради себя. Потому что здесь, с вами, я счастлива. По-настоящему. А карьера… карьера подождёт.

Он выдохнул – длинно, с облегчением, и притянул меня к себе. Мы сидели обнявшись, слушая, как за стеной возится просыпающийся Миша, и я знала, что сделала правильный выбор.

– Но знаешь что? – сказала я, отстраняясь. – Я всё равно буду работать. Не в «НекстДжин», так удалённо на фрилансе. Я не могу совсем без дела.

– Конечно, – улыбнулся он. – Я и не предлагал тебе сидеть дома. Ты не создана для заточения в четырёх стенах.

– Даже в таких роскошных, как эти? – усмехнулась я.

– Даже в таких, – подтвердил он.

В дверях показался Миша, лохматый, сонный, с отпечатком подушки на щеке.

– Вы чего обнимаетесь без меня? – возмутился он и тут же влез между нами, раскинув руки.

Мы рассмеялись. Все трое. И в этом смехе не было ни тени сомнения. Карьерный соблазн остался позади. Впереди была жизнь. Настоящая, наша, общая. И это стоило любых денег и любых амбиций.

Глава 27. Признание Миши

Лика

После моего решения остаться в пентхаусе воцарилось какое-то особенное, прозрачное счастье. Демид смотрел на меня так, будто я подарила ему все звёзды с неба. Миша, хоть и не знал деталей, чувствовал общую атмосферу и светился, как маленький фонарик.

Мы жили. Просто жили. Утро начиналось с завтраков, день – с прогулок и игр, вечер – с совместных ужинов и тихих разговоров на кухне после того, как Миша засыпал. Я почти забыла, что когда-то существовал контракт, что когда-то я была здесь чужой, что когда-то между нами стояли стены.

Но дети всегда чувствуют то, что взрослые пытаются спрятать за словами.

Это случилось в обычный субботний вечер. Мы втроём валялись на огромном ковре в гостиной, доедая попкорн и досматривая какой-то мультфильм про космических путешественников. Миша лежал между нами, устроив голову на моём плече, а ноги – на коленях у Демида. Идеальная картина семейного уюта.

Мультфильм закончился. Миша не шевелился, и я думала, что он уже спит. Но вдруг он повернул голову и посмотрел на меня своими огромными, серьёзными глазами.

– Лика?

– Что, малыш? – Ты уйдёшь когда-нибудь?

Вопрос повис в воздухе, как взведённая пружина. Я почувствовала, как напрягся Демид с другой стороны. Сердце пропустило удар.

– Почему ты спрашиваешь? – осторожно ответила я, хотя знала почему. Дети, однажды потерявшие маму, всегда ждут, что следующий взрослый тоже исчезнет.

– Просто, – Миша нахмурился, теребя край моей футболки. – Тётя Аля ушла. И другие тоже уходили. А ты… ты долго уже. Дольше всех.

У меня перехватило горло. Я посмотрела на Демида – его лицо было бледным, в глазах застыла боль.

– Миша, – начал он тихо, но я остановила его взглядом.

– Слушай меня внимательно, – сказала я, поворачивая Мишу к себе и глядя ему прямо в глаза. – Я не тётя Аля. Я не другие. Я – Лика. И я не собираюсь никуда уходить.

– Правда? – его голос дрогнул.

– Правда.

Он приподнялся на локте, вглядываясь в моё лицо с такой интенсивностью, будто искал там ответ на главный вопрос жизни.

– А навсегда? Ты останешься навсегда?

Я открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не могу произнести ни слова. Не потому что не хотела. А потому что это обещание было слишком огромным. Слишком важным. Слишком страшным после всего, что он пережил.

– Миш, – снова попытался вмешаться Демид, но я подняла руку.

– Подожди, – сказала я, не отрывая взгляда от мальчика. – Ты правда хочешь, чтобы я осталась навсегда?

– Да! – выпалил он с такой страстью, что у меня защипало в глазах. – Ты же… ты моя. И дядина. Ты наша. Мы же семья. Правда?

«Мы же семья». Три простых слова, которые разрушили последние барьеры в моей душе.

Я посмотрела на Демида. Он смотрел на нас, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, мужские, не пролитые, но уже не скрываемые. Он кивнул мне – едва заметно, но я поняла.

– Правда, – сказала я, обнимая Мишу и прижимая его к себе. – Мы семья. И я останусь с вами навсегда.

Он выдохнул – длинно, с облегчением, как будто скинул с плеч невидимый груз. Потом прижался ко мне всем телом и замер. Через минуту его дыхание стало ровным – он уснул, прямо так, в моих объятиях, на ковре среди остатков попкорна.

Мы с Демидом сидели молча, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Наши взгляды встретились над спящей головой Миши.

– Ты слышала? – прошептал он.

– Слышала.

Он протянул руку через Мишу и взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожащими.

– Он никогда никого не просил остаться навсегда. Никогда. Даже меня.

У меня сжалось сердце.

– Почему? – Потому что он знал, что я никуда не денусь. Я обязан. А ты… ты выбрала. Ты могла уйти. Ты не обязана. И он это чувствует.

Я смотрела на спящего мальчика – такого маленького, такого хрупкого, такого доверчивого. Он поверил мне. Он открыл своё израненное сердечко и сказал: «Останься навсегда».

– Я не подведу его, – прошептала я, скорее себе, чем Демиду. – Никогда.

– Я знаю, – ответил он. – Потому что ты – это ты. Ты не умеешь подводить.

Мы ещё долго сидели так, втроём, на ковре, под светом умирающего вечера. Миша спал, доверчиво прижавшись ко мне. Демид держал мою руку. А я смотрела на них и понимала: вот оно. То самое «навсегда», о котором я никогда не думала, которое не планировала, которое случилось само. И оно было лучше любых карьерных вершин. Лучше любых амбиций. Лучше всего, что я могла себе представить.

Позже, когда мы всё-таки перенесли Мишу в кровать и уложили, Демид обнял меня у двери его комнаты.

– Ты сделала его счастливым, – сказал он в мои волосы. – Ты сделала нас счастливыми.

– Мы сделали друг друга счастливыми, – поправила я. – Это работает только так.

Он поцеловал меня – долго, нежно, с такой благодарностью, от которой у меня подкашивались колени.

– Навсегда, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Ты слышала? Он попросил тебя остаться навсегда. И я… я прошу тебя о том же. Не как няню. Не как… не знаю, кого. Просто как тебя. Как Лику. Останься с нами. Навсегда.

Я смотрела в его глаза – такие серьёзные, такие открытые, такие уязвимые. И видела в них всё: страх, надежду, любовь. Всё, что он никогда не говорил вслух.

– Я уже осталась, – ответила я. – Разве ты не понял? Я уже давно никуда не собираюсь.

Он улыбнулся – той редкой, настоящей улыбкой, которая освещала всё его лицо и делала его почти мальчишеским.

– Я понял. Просто хотел услышать.

– Слышишь? – я привстала на цыпочки и прошептала ему в самое ухо: – Навсегда.

В ту ночь мы впервые уснули вместе. Не потому что планировали, не потому что искали повод. Просто потому что не могли быть порознь. Потому что «навсегда» началось прямо сейчас, и не хотелось терять ни минуты.

А утром нас разбудил Миша, который влез между нами в кровать и заявил:

– Я так и знал! Теперь вы точно никуда не денетесь, потому что я вас поймал!

Мы рассмеялись. И в этом смехе, в этом утре, в этой новой, уже окончательной реальности было столько счастья, что его хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Навсегда. Такое страшное и такое прекрасное слово. Оно больше не пугало. Оно грело.

Глава 28. Срыв Демида

Лика

После того вечера, после Мишиного «навсегда», после нашей первой ночи, наступило затишье. Такое обманчивое, предгрозовое затишье, когда воздух становится тяжёлым, а птицы замолкают.

Мы были счастливы. Слишком счастливы. Я должна была понять, что так не бывает. Что у всего есть цена.

Всё началось с мелочи. С детской лжи.

Миша разбил вазу. Не какую-то там, а антикварную, стоявшую на комоде в коридоре – единственную вещь, которую Демид, кажется, действительно ценил из обстановки. Говорил, что она принадлежала его бабушке.

Миша испугался. Он не пришёл к нам, не признался. Он просто собрал осколки, запихнул их под комод и сделал вид, что ничего не случилось. Я обнаружила это случайно, когда искала закатившийся мячик.

– Миша, – позвала я спокойно. – Иди сюда.

Он пришёл, глядя в пол. Уже знал.

– Ты разбил вазу?

– Нет, – быстро сказал он. Слишком быстро.

– Миша, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них был страх. Не перед наказанием. Перед тем, что его прогонят. Я вдруг поняла это так отчётливо, что у меня защемило сердце.

– Я не буду ругаться, – мягко сказала я. – Но врать нельзя. Ты разбил вазу?

Он помолчал. Потом кивнул, и из глаз брызнули слёзы. – Прости... я не хотел... я просто играл в футбол в коридоре, а она упала... я испугался, что ты уйдёшь...

Я присела, обняла его.

– Глупенький. Я же сказала – навсегда. Я не уйду из-за вазы. Даже из-за сотни ваз. Но врать нельзя. Понимаешь? Если ты врёшь, я не знаю, что на самом деле случилось, и не могу тебе помочь. Мы всегда говорим правду. Хорошо?

Он кивнул, утирая слёзы.

– Хорошо. – А теперь пойдём убирать. И подумаем, как сказать дяде Деме.

Я думала, что инцидент исчерпан. Что мы обсудили, проговорили, простили. Но я забыла, что у Демида свои методы.

Он вернулся вечером. Я встретила его, рассказала о случившемся, о нашем разговоре, о том, что мы вместе убрали осколки. Демид слушал молча, и его лицо становилось всё мрачнее.

– Где он? – спросил он, когда я закончила.

– В своей комнате. Демид, он всё понял, мы поговорили... – Я сам поговорю.

Он прошёл в комнату Миши, не постучавшись. Я пошла следом, чувствуя неладное.

– Миша, – голос Демида был ледяным. – Ты разбил вазу и соврал. Ты понимаешь, что это значит?

Миша сидел на кровати, сжавшись в комок.

– Я... я уже извинился... – Извинился? – Демид повысил голос. – Ты разбил единственную вещь, которая осталась от моей бабушки. И думаешь, что «извинился» достаточно?

– Демид, – вмешалась я, – он испугался. Мы уже обсудили...

– Не вмешивайся, – бросил он, даже не взглянув на меня. – Это мой сын. Я буду воспитывать его так, как считаю нужным.

– Он не просто «твой сын», – я не отступала. – Он ребёнок, который боится, что его прогонят за любую ошибку. И этот страх важнее любой вазы.

Демид резко обернулся. Его глаза горели.

– Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что значит воспитывать ребёнка, который уже потерял мать. Если я не научу его ответственности сейчас, потом будет поздно. Он должен понимать, что у поступков есть последствия. – Последствия – да. Но не страх. Не унижение.

– Я не унижаю его! – рявкнул Демид, и Миша вздрогнул. – Я учу его!

– Криком? – мой голос тоже зазвенел. – Ты пугаешь его, Демид. Посмотри на него. Он дрожит. Это воспитание?

Мы стояли друг напротив друга, как враги. Между нами – маленький мальчик, который смотрел на нас с ужасом в глазах.

– Знаешь что, – Демид сжал кулаки, сдерживаясь, – может, ты и хороша в играх и развлечениях. Но в настоящем воспитании ты ничего не понимаешь. Ты здесь всего три месяца. А я с ним с тех пор, как он остался один. Я знаю, что делаю.

Слова ударили больнее пощёчины. «Всего три месяца». Он бросил это мне в лицо, как будто всё, что было между нами – ночи на кухне, болезнь Миши, его «навсегда», наша близость – ничего не значило. Как будто я была просто нанятым персоналом, который превысил свои полномочия.

Я отступила на шаг. Горло сдавило так, что я не могла говорить.

– Если ты так считаешь, – выдавила я наконец, – тогда зачем я здесь?

В комнате повисла тишина. Миша заплакал – тихо, беззвучно, размазывая слёзы по лицу. Демид смотрел на меня, и в его глазах вдруг мелькнуло осознание. Осознание того, что он сказал. Что он наделал.

– Лика, я...

– Не надо, – я подняла руку, останавливая его. – Не сейчас.

Я вышла из комнаты. Прошла в свою спальню, закрыла дверь и села на пол, прислонившись спиной к стене. В груди разрывалось что-то важное. То, что строилось с таким трудом, что росло медленно, но верно, разбилось об одну фразу. «Всего три месяца».

Он прав. Всего три месяца. Кто я такая, чтобы учить его воспитывать Мишу? Кто я такая, чтобы вмешиваться в их жизнь?

Я сидела в темноте и смотрела, как за окном зажигаются огни огромного города. Города, где у меня не было ничего, кроме них. И вдруг поняла: ничего не было и у них. Только мы трое. И если мы сейчас развалимся, разобьёмся об эту дурацкую вазу, об этот спор, об этот крик – мы потеряем всё.

Через полчаса в дверь постучали.

– Лика, – голос Демида был хриплым, севшим. – Можно?

Я не ответила. Он открыл сам.

Он стоял на пороге, осунувшийся, постаревший за этот час. В руках он держал Мишу – тот обнимал его за шею, уткнувшись носом в плечо, и всё ещё всхлипывал.

– Мы пришли извиниться, – сказал Демид тихо. – Оба.

Я поднялась с пола, чувствуя, как затекло тело.

– Миша, иди ко мне.

Он перебрался ко мне на руки, прижался, дрожа. Я гладила его по спине, шептала что-то успокаивающее, а сама смотрела на Демида.

– Я был неправ, – сказал он. – Во всём. В том, как говорил с ним. В том, что накричал при нём. И в том, что сказал тебе. Ты не просто три месяца. Ты – всё.

– Ты ранил его, – тихо сказала я. – И меня.

– Знаю. – Он провёл рукой по лицу. – Я... я сорвался. Увидел осколки, вспомнил бабушку, вспомнил, как мало осталось от прошлого... и просто... переклинило. Прости меня.

Я смотрела на него – такого огромного, сильного, но сейчас совершенно потерянного. И понимала, что не могу на него злиться. Потому что за этим срывом стояло столько боли, сколько я, наверное, никогда не узнаю.

– Мы все ошибаемся, – сказала я. – Главное – уметь признавать.

Миша поднял голову, посмотрел на дядю, потом на меня.

– Вы больше не будете ссориться? – шёпотом спросил он. – Не будем, – ответил Демид, подходя ближе и обнимая нас обоих. – Обещаю.

Мы стояли втроём, прижавшись друг к другу, посреди маленькой комнаты, залитой светом ночного города. Разбитая ваза осталась в прошлом. Впереди было то, что важнее любых вещей – доверие, которое мы чуть не потеряли, но успели спасти.

– Я люблю вас, – вдруг сказал Миша. – Обоих. Не ссорьтесь больше никогда.

Мы с Демидом переглянулись поверх его головы. В его взгляде было столько всего – сожаление, благодарность, любовь.

– Никогда, – пообещал он. – Мы будем учиться. Вместе.

В ту ночь мы заснули втроём на моей кровати. Миша между нами, как живой мостик, соединяющий два берега. И я думала о том, что семья – это не только радость. Это ещё и умение прощать. Умение признавать ошибки. Умение оставаться, даже когда хочется убежать.

Мы остались. И это было главным.