Текст книги "Няня по приказу (СИ)"

Автор книги: Ари Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава 12. Сломанный фасад

Лика

После зоопарка что-то сдвинулось. Не глобально. Микроскопически. Но воздух в пентхаусе стал другим – менее разреженным, менее стерильным. Правила остались, но теперь они напоминали не устав военного времени, а… расписание детского сада. Жёсткое, но имеющее смысл.

А потом сломался лифт. Вернее, не сломался, а его отключили на плановое техобслуживание на целые сутки. В нашем небоскрёбе это было событием уровня небольшого апокалипсиса. Для всех жильцов – проблема. Для Демида Волкова, живущего на пятидесятом этаже – вызов, брошенный самой вселенной его священному порядку.

Я узнала об этом утром от слегка паникующей Надежды Ивановны. «Господин в ярости», – шепнула она, делая круглые глаза. – «Говорит, у него переговоры в 10, а он в пижаме! Ему должны были привезти костюм из химчистки, а тут вот какая оказия приключилась!»

Интересно, подумала я. Что важнее для «господина»: прибыль или презентабельный вид? Оказалось, оба фактора одинаково важны и их одновременная недоступность ввергла его в ступор.

Я застала его в прихожей. Он стоял перед зеркалом, но не для того, чтобы поправить галстук. Он был в тех самых мягких спортивных брюках и простой футболке, с мокрыми от душа волосами. В руке он держал телефон, и его лицо было искажено редкой для него гримасой беспомощной ярости.

– …спуститься по лестнице? С пятидесятого? Вы с ума сошли? – шипел он в трубку. – У меня через сорок минут видеоконференция с Цюрихом! Нет, вы мне пришлите вертолёт на крышу. Что значит «нет разрешения»? Купите разрешение!

Он бросил телефон на консоль так, что стекло задрожало, и провёл руками по лицу. В этот момент он увидел меня в отражении. Его плечи напряглись, но расслаблять позу он уже не стал. Фасад был треснут.

– Лифт, – глухо констатировал я, стараясь сохранить нейтральный тон.

– Гениальное наблюдение, – отрезал он, не оборачиваясь. – Теперь я заперт здесь, как… – он не договорил, но было ясно, что сравнение было бы нелестным.

– Можно спуститься по лестнице, – предложила я.

– Спасибо, не догадался, – язвительно бросил он. – Пятьдесят этажей, Соколова. Это около тысячи ступеней. Вы представляете?

– Представляю, – кивнула я. – Но у вас есть выбор: опоздать на переговоры или явиться на них потным и в спортивных штанах после пробежки в тысячу ступенек. Или… – я сделала паузу.

Он медленно обернулся. Его взгляд был острым, усталым и лишённым обычной непроницаемости.

– Или? – Или провести переговоры отсюда. В пижаме.

Он замер, переваривая эту кощунственную мысль. Вести многомиллионные переговоры из дома? В непрезентабельном виде? Это было против всего его кодекса.

– Камера, – сказал он наконец. – Она захватит фон.

Я оглянулась. Стеклянная стена, диван, абстрактная картина. Всё кричало о деньгах и бездушии. – Фон можно изменить, – сказала я. – Виртуальный. Или… – мои глаза упали на дверь в комнату Миши. – Или сделать его человечным.

Он смотрел на меня, будто я предлагала ему выйти на переговоры в костюме клоуна.

– Что ты имеешь в виду? – Пойдемте, – сказала я, не став объяснять, и пошла в гостиную.

Через десять минут мы создали «офис». Не в кабинете с его леденящей атмосферой, а в углу гостиной. Отодвинули диван, чтобы в кадр попала не панорама города, а стена с единственной в этой комнате личной вещью – большой, слегка кривой, но яркой акварелью Миши, которую мы недавно повесили в раму (мой тихий саботаж, который Демид почему-то проигнорировал). Я принесла из его кабинета ноутбук, док-станцию, поставила на журнальный столик. Свет падал сбоку, мягко, не создавая бликов.

Демид стоял посреди этой импровизации, всё ещё в своих домашних брюках, но уже с наброшенной на плечи тёмной пилоткой – единственным элементом «офисного» стиля, который я смогла найти. Он смотрел на тестовое изображение с камеры. На экране был он, на фоне детского рисунка с весёлым солнцем и синим слоном.

– Это непрофессионально, – пробормотал он, но без прежней уверенности.

– Это по-человечески, – возразила я. – Это показывает, что у вас есть жизнь помимо графиков. Что вы не робот. Инвесторам это нравится.

Он бросил на меня взгляд, полный сомнения, но время поджимало. Он сел, поправил камеру, глубоко вздохнул.

– Хорошо. Всем покинуть зону видимости. И тишина.

Я забрала Мишу (который с интересом наблюдал за процессом) к себе в комнату. Мы сидели на ковре и строили замок из лего, но я прислушивалась. Сначала звучал его голос – привычно чёткий, властный, отстранённый. Потом пауза. Ответ на английском. Ещё пауза. И вдруг… он засмеялся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех. Потом его голос стал другим – менее гладким, более заинтересованным, живым. Он спорил, приводил доводы, и в его тоне не было прежней стальной непогрешимости. Была увлечённость.

Минут через сорок дверь приоткрылась. Он вышел, всё ещё с наушником в одном ухе, но на лице у него было странное, отсутствующее выражение.

– Всё хорошо? – тихо спросила я.

Он вынул наушник, взглянул на меня, словно впервые видя.

– Они… приняли условия. Без поправок, – сказал он неверию. – И сказали, что рады видеть «более человечное лицо компании». Что за чушь?

Я улыбнулась.

– Не чушь. Стратегия.

Он молча смотрел на меня, потом на свою пижаму, потом на рисунок Миши в гостиной. Его фасад, выстроенный из дорогих костюмов, кабинетов с видом на город и безупречного контроля, сегодня дал трещину. И оказалось, что под ним… ничего не рухнуло. Мир не перевернулся. Сделка состоялась. А он сидел в мягких штанах, и ему было… удобно.

Вечером он не ушёл сразу в кабинет. Он остался в гостиной, с ноутбуком, на том же месте. Миша пристроился рядом с планшетом. Я читала книгу в кресле. Никто не говорил. Но это молчание больше не было враждебным или неловким. Оно было… общим. Тихим гулом жизни, которая, наконец, пробилась сквозь бетон и стекло.

Перед сном, проходя мимо, он остановился.

– Соколова. – Да? – Спасибо. За… решение.

Он не сказал «за помощь». Он сказал «за решение». Это был высший комплимент от человека, который ценил только эффективность. Но в его глазах я увидела нечто большее – признание. Признание в том, что моё «непрофессиональное» человеческое решение оказалось эффективнее всех его безупречных планов.

Фасад был сломан. И сквозь трещину наконец-то стал виден человек. Не идеальный. Не всесильный. Но настоящий. И, возможно, именно такой, какой был нужен. И мне, и Мише. И, как начинало казаться, ему самому.

Глава 13. История сестры

Лика

Тишина сгустилась после ужина. Не та, что была раньше – ледяная и натянутая. А какая-то густая, предгрозовая, полная невысказанного. Миша заснул, истощённый днём, полным открытий (сегодня мы «исследовали» свойства магнитов, и половина холодильника была облеплена фигурками из конструктора). Демид, как и вчера, остался в гостиной, но не работал. Он сидел в кресле у окна, смотрел на ночной город, в руке – стакан с водой, но он его не пил. Просто держал, как якорь.

Я убирала на кухне, чувствуя это напряжение в воздухе. Оно висело между нами с того самого зоопарка, с того признания «я был неправ». Сегодняшний сломанный фасад обнажил ещё один слой. И теперь в этой новой, хрупкой тишине оставалось что-то важное, что нужно было назвать. Или проигнорировать, обрекая снова нарастать стене.

Я вышла в гостиную, чтобы забрать свою чашку. Он не повернулся.

– Ещё не спите? – спросила я из вежливости, хотя ответ был очевиден. – Нет.

Я уже хотела уйти, но он заговорил. Не оборачиваясь, глядя в своё отражение в тёмном стекле.

– Вы спрашивали. О ней. О Тане.

Я замерла, держа в руках фарфоровую чашку. Он никогда не произносил это имя. Для Миши она была «мамой», для Надежды Ивановны – «покойной барышней». Для него – просто «сестра». А теперь – «Таня».

– Я не спрашивала, – осторожно сказала я.

– Спрашивали глазами. Каждый раз, когда смотрите на него, – он кивнул в сторону комнаты Миши. – Хотите понять, откуда эта энергия, этот блеск. И эта… боль, которую он иногда прячет так глубоко, что кажется, её нет.

Он сделал глоток воды, поставил стакан.

– Она была его полной противоположностью, – начал он, и его голос звучал приглушённо, как будто он говорил не со мной, а с тем отражением в окне. – Хаотичная. Безрассудная. Яркая. Хотела стать художником. Родители… не одобряли. Я… пытался быть мостом. Потом опорой, когда они… – он махнул рукой. – Она ушла из дома в восемнадцать. С жильём, с деньгами помогал я. Она рисовала, продавала открытки на набережной, жила в крошечной студии. Была счастлива. Потом появился он. Отец Миши. Талантливый, весёлый, такой же безответственный. Я видел катастрофу. Говорил. Она не слушала.

Он замолчал, снова взяв стакан, но не пил.

– Он ушёл, когда Таня была на пятом месяце. Сказал, что не готов. Исчез. Она… сломалась. Но не сдалась. Родила Мишу. Это было самое светлое время. Она была потрясающей матерью. Не такой, как в книгах. Она могла забыть поесть, но всегда помнила, какую сказку он любит. В её студии вечно был хаос из красок, игрушек и детского смеха. А я… – его голос дрогнул, – я был занят. Строил империю. Звонил раз в неделю. Присылал деньги. Думал, что этого достаточно.

Горькая усмешка тронула его губы.

– В день… в тот день у меня был подписание контракта на поглощение. Миллиарды. Я был на другом конце города. У неё сломался замок в квартире. Она позвонила мне, паникуя, что Миша (ему было три) может выбежать на лестницу. Я сказал, что вышлю сантехника. Через два часа. Через два часа… – он сжал стакан так, что костяшки побелели. – Она не стала ждать. Побежала к соседке за помощью. Оставила его одного. Спившейся сосед сверху… забыл выключить газ. Небольшая утечка. Она вернулась, почуяла запах… В панике бросилась к плите. Искра.

Он выдохнул. Длинно, содрогаясь. В комнате стояла тишина, такая густая, что в ушах звенело.

– Не взрыв. Вспышка. Огонь охватил занавески мгновенно. Она успела… она успела схватить его, завернуть в мокрое одеяло и выбросить из окна на руки соседу с первого этажа, который как раз вышел курить. А сама… – он не договорил. Не надо было.

Я стояла, не дыша. Чашка в моих руках казалась невероятно тяжёлой.

– Вызвали меня. С контрактом в руках. Я приехал, когда уже всё было кончено. Когда его, обгоревшего, но живого, уже везли в ожоговый центр. А её… – он резко встал, отвернулся к окну, но я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. – Я опоздал. На два часа. На два проклятые часа, которые стоили ей жизни. И навсегда изменили его.

Теперь всё становилось на свои места. Его маниакальный контроль. Его панический страх, когда мы ушли. Его запрет на хаос. Это была не просто блажь тирана. Это была попытка построить непробиваемый купол над тем, кто уцелел в огне его вины. Каждый раз, отпуская Мишу из виду, он, вероятно, снова видел тот огонь. Слышал тот звонок. Чувствовал тот невозможный груз – «я должен был быть там».

– Она была бы в ярости, увидев, как я его воспитываю, – хрипло произнёс он. – Она бы назвала это тюрьмой. Она была права. Я построил ему самую безопасную тюрьму в мире. Потому что не знаю, как быть иначе. Как любить, не боясь каждую секунду потерять.

Он обернулся. Его лицо в полутьме было измождённым, старым. В глазах не было слёз. Там была пустота выгоревшего поля.

– Вот почему вы здесь, Соколова. Не потому что вы лучшая няня. А потому что вы похожи на неё. В ваших глазах тот же огонь. Та же жизнь. И я ненавижу это и цепляюсь за это одновременно. Потому что вы… вы заставляете его смеяться так, как смеялся он с ней. И это единственное, что, как мне кажется, я могу для него сделать – дать ему кусочек того света, который я когда-то не сумел уберечь.

Он сказал это. Всю правду. Без прикрас, без оправданий. Вывалил к моим ногам свою вину, свой страх, свою беспомощность. И в этом не было просьбы о сочувствии. Это было признание. Капитуляция.

Я не знала, что сказать. «Мне жаль» звучало бы пошло и бесполезно. Я подошла к нему, осторожно, как к раненому зверю. Поставила чашку на стол рядом с его стаканом. И просто встала рядом, глядя с ним в одну точку в ночном городе.

– Она была бы благодарна, – сказала я тихо. – За то, что он жив. За то, что у него есть вы. Даже если вы делаете это… ужасно неумело.

Он фыркнул, коротко, беззвучно.

– Она бы меня прибила. – Возможно. Но потом простила бы. Потому что вы любите его. Так же безумно, как любила она.

Он закрыл глаза. Долго стоял так.

– Я не знаю, как, – прошептал он. – Как не бояться. – Никто не знает, – ответила я. – Но можно научиться жить, даже когда боишься. День за днём. Как мы сегодня учили магниты. Просто пробуешь, ошибаешься, и снова пробуешь.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Без масок, без стен.

– Спасибо, – сказал он просто. За то, что выслушала. За то, что не убежала. За то, что осталась.

Я кивнула. Больше ничего не было нужно. Мы стояли в тишине, в которой наконец-то не было невысказанного. Была только боль, признанная вслух, и странное, новое чувство – не ответственности по контракту. А чего-то большего. Сопричастности. Мы были двумя людьми, которые по крупицам собирали счастье для того, кто спал в соседней комнате. И история сестры, история Тани, больше не была призраком, разъедающим его изнутри. Она стала частью нашего общего прошлого. Трагической, страшной, но общей. И, может быть, именно с этого начинается семья. С общей памяти. И с решения идти дальше, несмотря на всё.

Глава 14. Уроки веселья

История Тани висела в воздухе еще несколько дней, как тонкая паутина печали. Демид стал тише, задумчивее. Он не отгораживался, но в его взгляде на Мишу появилась новая, щемящая нежность – как будто он видел не только племянника, но и отблеск сестры в его улыбке. А я теперь смотрела на него и видела не просто строгого дядю, а травмированного мальчика, который в одночасье стал взрослым и теперь отчаянно пытался не уронить ношу.

Именно это видение и натолкнуло меня на мысль. Он умел обеспечивать. Контролировать. Защищать. Но он разучился… радоваться. Его понятие «хорошо для Миши» сводилось к безопасности и развитию. А про «весело» он, кажется, совсем забыл. Да что там Миша – он и сам, вероятно, лет пятнадцать как не делал ничего просто так, ради смеха.

План созрел, когда я застала его в субботу утром за изучением какого-то отчета. Миша слонялся по квартире, явно скучая.

– Демид, – сказала я, подходя к столу. – У вас есть час? Он поднял на меня усталый взгляд. – Есть. В чем дело? – Я хочу дать вам урок. Его брови поползли вверх. – Урок? По уходу за ребёнком? Я думал, с этим мы… – Не по уходу, – перебила я. – По веселью.

Он уставился на меня, будто я предложила урок полёта на метле.

– Я не понимаю. – Именно, – кивнула я. – Поэтому и нужно учиться. Миша! – позвала я. – Иди сюда, будем учить дядю Дему веселиться!

Миша примчался с восторженным визгом. Демид отодвинулся от стола, глядя на нас, как на двух сумасшедших.

– Первое упражнение, – объявила я. – «Подушечные бои». Правила простые: кто на диване – защищается, кто на полу – атакует. Цель – сместить противника с дивана. Боеприпасы – вот эти, – я швырнула ему в лицо большую диванную подушку.

Он поймал её рефлекторно, ошеломлённый.

– Вы с ума сошли? Это… – Атакуй, Миша! – крикнула я, и Миша с боевым кличем бросился на диван, лупя дядю своей маленькой подушкой.

Демид замер, явно в конфликте между инстинктом самосохранения и полным недоумением. Подушка Миши шлёпнула его по плечу.

– Дядя Дема, защищайся! – завопил мальчишка.

Что-то в Демиде дрогнуло. Очень медленно, будто совершая преступление, он поднял свою подушку и легонько толкнул ею Мишу. Тот залился смехом и удвоил натиск. Через минуту Демид уже не просто отбивался. Он парировал. Уворачивался. И на его лице, сквозь маску неловкости, пробилась первая, неуверенная улыбка. А потом он, защищаясь, неловко двинул подушкой, и Миша с визгом скатился с дивана на ковёр.

– Ура! Победа! – закричал Демид. И замолчал, осознав, что только что крикнул «ура». Его улыбка замерла, стала растерянной. Но она была.

– Отлично! – похвалила я. – Урок усвоен. Переходим к упражнению два: «Неудержимая походка».

Я включила музыку. Не громко. Весёлую, ритмичную. Не ту, что запретил когда-то.

– Задание: пройти из кухни в гостиную. Но не как обычно. А так, – я продемонстрировала, изображая нелепую, подпрыгивающую походку робота.

Миша тут же подхватил, заковыляв, как пингвин. Демид смотрел, и в его глазах читалось: «Я CEO многомиллиардной компании. Я не буду этого делать». Но он смотрел и на Мишу, который хохотал, спотыкаясь о собственные ноги. И, кажется, в нём снова случился тот внутренний надлом – между «должен» и «хочу».

Он вздохнул, снял часы, аккуратно положил их на стол. Потом сделал первый шаг. Неуклюжий, деревянный. Потом второй. Он пытался изобразить что-то, среднее между страусом и роботом, и это было так нелепо и так трогательно одновременно, что я рассмеялась. И он, услышав мой смех, не смутился. Напротив, уголки его губ дрогнули, и он позволил себе улыбнуться по-настоящему, смущённо, по-мальчишески.

– Ты как большой неуклюжий динозавр! – закричал Миша.

– Тираннозавр Рекс! – согласился Демид, и, к моему изумлению, издал рык. Слабый, фальшивый, но это был РЫК.

Миша захохотал так, что сел на пол. Демид подошёл к финишу (дивану) и обрушился на него, делая вид, что падает от усталости. Миша тут же запрыгнул на него сверху, и началась возня.

Я стояла и смотрела, и в горле стоял ком. Этот огромный, сильный, всегда собранный мужчина валялся на ковре, позволяя шестилетке залезть себе на спину и орать: «Но-о-о! Поскакали, динозавр!». И он «скакал», изображая недовольное ворчание, а в глазах у него светилось что-то давно забытое, детское. Он учился. Учился отпускать контроль. Учился позволять себе быть глупым. Учился веселью не как награде, а как простому, естественному состоянию.

Когда они наконец устали, все трое лежали на ковре, глядя в потолок. Миша пристроился между нами, его дыхание постепенно выравнивалось.

– Урок три, – тихо сказала я, глядя в потолок. – «Ничегонеделание». Просто лежать и смотреть, как плывут облака. Только у нас вместо облаков – потолок с точечной подсветкой.

Демид лежал молча. Потом повернул голову ко мне.

– Это сложнее, чем кажется, – сказал он. – Что? – Ничего не делать. Не планировать, не оценивать, не контролировать. Просто… быть.

– Это самый важный урок, – согласилась я. – Его невозможно выучить за один раз. Нужна практика. Каждый день. Хотя бы пять минут.

Он снова замолчал. Потом его рука, лежавшая на ковре, медленно, неуверенно приблизилась и накрыла мою. Не сжимая. Просто легла сверху. Тепло, вес, доверие.

– Спасибо, – сказал он так тихо, что я едва расслышала. – За урок.

Миша, почти заснувший, пробормотал:

– Дядя Дема, ты теперь умеешь веселиться? Демид посмотрел на его сонное личико. – Начинаю учиться, командир. Начинаю учиться.

Мы так и лежали втроём на тёплом ковре, под пристальным взглядом точечных светильников, которые внезапно стали очень похожи на звёзды. И я поняла, что это был не просто урок веселья. Это был урок доверия. Урок жизни. И, возможно, первый по-настоящему семейный урок, который мы прошли вместе.

Демид

Она сказала: «Урок веселья». Я подумал, что у неё отвалился последний болт, соединяющий мозг с реальностью. Веселье – это не предмет для изучения. Это побочный эффект безответственности. Или детства. Я и то, и другое давно исключил из своего жизненного уравнения.

Но она стояла передо мной с этой своей… с этой ужасающей, заразительной уверенностью. А Миша смотрел на меня такими глазами, в которых читалось немое: «Ну давай же, ты же можешь, ты же все можешь». И я понял – это не прихоть. Это ловушка. Невыполнимая миссия. Сказать «нет» означало снова стать для него тем холодным, непробиваемым дядей-роботом. Тем, кем я, в сущности, и был.

Первая подушка прилетела мне в лицо. Я поймал её на автомате, мой мозг лихорадочно оценивал ситуацию: мягкое оружие, низкий риск травмы, можно позволить. Разрешил. И тут же получил удар от маленького, но яростного противника. Его смех ударил по мне сильнее подушки. Он был таким… чистым. Неистовым. Таким, каким смеялась Таня.

Я поднял свою подушку. Движение было механическим, неловким. Я толкнул. Легонько. Он рассмеялся ещё громче. И во мне что-то щёлкнуло. Очень тихий, давно заржавевший выключатель. Позволить себе это. Не думать о расписании, о рисках, о цифрах на экране. Просто… играть. Как будто мне снова шесть, и нет ни миллиардов за плечами, ни выжженного пятна вины на совести.

Когда он скатился с дивана, слово «ура!» вырвалось само. Я замер, оглушённый им. Я не кричал «ура» со времён… со времён, которые даже не хотел вспоминать. А потом я увидел, как она смотрит. Лика. Не с осуждением, не с насмешкой. С… гордостью? Как тренер на боксёра-дебютанта, который всё-таки смог выйти на ринг.

Потом было второе испытание. «Неудобная походка». Музыка. Я должен был идти под неё. Не шагать, как на совещании, а двигаться. Это было унизительно. И одновременно… освобождающе. Как будто я сбрасывал с себя кожу, которую носил годами. Я снял часы. Этот простой жест почему-то стал символическим. Я отложил время. Своё время, расписанное по минутам, поставил на паузу.

И я пошёл. Чувствуя себя идиотом. Чувствуя, как её смех обволакивает меня не колючими шипами, а чем-то тёплым и безопасным. Она смеялась со мной, а не надо мной. И Миша смеялся. И этот общий смех, в котором я вдруг тоже стал частью, был похож на электросварку в темноте – ослепительно, болезненно и необратимо. Он сваривал нас. Втроём.

Рык тираннозавра вышел жалким. Но он вышел. И в этот момент я не был Демидом Волковым. Я был просто большим существом, которое рычит, чтобы рассмешить ребёнка. Это было примитивно. Это было гениально.

И потом – лежание на полу. «Ничегонеделание». Самый сложный тест. Мозг тут же попытался заполнить паузу: «Проверить почту. Утвердить отчёт. Позвонить юристу». Но я заставил его замолчать. Смотрел на светильники, на эти искусственные звёзды. Чувствовал тёплый бок Миши, прижавшегося ко мне. Чувствовал её присутствие в полуметре. Тишина, наполненная спокойным дыханием, была громче любой музыки.

И тогда я потянулся. Моя рука нашла её руку. Я не планировал этого. Это было бессознательно. Как будто в этом новом, странном, безопасном пространстве, которое она создала, исчезли и запреты на прикосновения. Её кожа была прохладной. Я просто накрыл её своей ладонью. Чтобы заякориться. Чтобы сказать без слов: «Я здесь. Я в этом. Спасибо».

И в этот момент, лежа на полу в полном беспорядке, я поймал себя на мысли, которая была абсолютной ересью. Я не просто учусь веселью для Миши.

Я учусь этому для себя.

И учитель… Учитель невероятно опасен. Потому что она не просто показывает, как смеяться. Она показывает, как жить. Как дышать полной грудью. Как отпускать. Она своим существованием стирает границы, которые я выстраивал годами. И я… я начинаю бояться не того, что она что-то нарушит. Я начинаю бояться, что когда эти три месяца кончатся, эта комната, этот ковёр, этот смех – опустеют. И я снова останусь один на один со своими звёздами на потолке, которые никому не показывал. Кроме неё.

Это чувство – тёплое, беспокойное, растущее где-то под рёбрами – было ещё незнакомым. Но оно уже не казалось чужим. Оно казалось… следующим уроком. Самым страшным. И самым желанным.