Текст книги "Няня по приказу (СИ)"

Автор книги: Ари Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 9. Ночные кошмары

Лика

Кошмары у Миши были особенные. Они не приходили с плачем и криками. Они приходили с тишиной. Он просыпался, и я слышала это по звуку – не по стуку в дверь, а по тому, как в соседней комнате наступала неестественная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием.

Обычно он шёл ко мне. Забирался под одеяло, прижимался горячим лбом к моему плечу, и через какое-то время, после моих бессвязных шёпотов о том, что всё хорошо, что это просто сон, засыпал. Но в ту ночь что-то пошло иначе.

Я проснулась от другого звука – приглушённого разговора за стеной. Не за моей, а за стеной кабинета Демида. Я встала, накинула халат и бесшумно вышла в коридор. Свет под дверью кабинета горел. И оттуда доносился голос. Не Демида-начальника. Другого. Сорванного, почти срывающегося на шёпот, полного такой беззащитной боли, что у меня перехватило дыхание.

– …не мог, понимаешь? Я просто не мог быть там! – это был он. – Самолёт задержали, потом пробки… Ты не представляешь, как я…

Пауза. Он слушал кого-то по телефону? Или говорил сам с собой?

– …да, я знаю. Я знаю, что должен был. Каждый день об этом думаю. И теперь он здесь. И я не знаю, как… как сделать так, чтобы у него было всё. Всё, чего он лишился.

Я прижалась к холодной стене, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Он говорил о Мише. О своей сестре. О том роковом дне, который, видимо, навсегда разделил его жизнь на «до» и «после».

– Нет, – его голос стал резче, снова вернув оттенок привычной твёрдости, но теперь я слышала за ней надлом. – Нет психологов. Они будут ковыряться в его голове. В моей. Это лишнее. У него теперь есть… есть няня. Она справляется.

«Справляюсь». От этого слова стало горько. Я была не психологом, не спасителем. Я была костылём. Удобным решением, чтобы не ковыряться в своей собственной ране.

Вдруг я услышала скрип. Не из кабинета. Из комнаты Миши. Дверь приоткрылась, и в щели показалась его перепуганная физиономия. Он тоже слышал. Услышал боль в голосе дяди, которого привык видеть только непоколебимой скалой.

Наши взгляды встретились в полутьме коридора. В его глазах был немой вопрос и страх. Не от кошмара. От того, что его опора, его грозный дядя Дема, звучал так, как будто он сам вот-вот разобьётся.

Я быстро подошла к нему, присела.

– Всё хорошо, – прошептала я. – Дядя Дема… он просто тоже иногда видит плохие сны.

Миша посмотрел на светящуюся полоску под дверью кабинета, потом на меня.

– Ему страшно? – шёпотом спросил он. – Взрослым иногда тоже бывает страшно, – осторожно сказала я. – Но они стараются этого не показывать.

В этот момент голос за дверью смолк. Потом раздались шаги. Мы с Мишей замерли. Дверь кабинета резко открылась.

Демид стоял на пороге. Он был бледен, на лице – следы усталости, а в глазах – та самая боль, которую он только что изливал в тишине. Но, увидев нас, он моментально надел маску. Его взгляд стал остекленевшим, отстранённым.

– Что происходит? Почему вы не спите?

Его тон был привычно жёстким, но в нём дрожала тончайшая, едва уловимая трещина.

– Мише приснился плохой сон, – быстро сказала я, поднимаясь и прижимая мальчика к себе. – Мы… вышли попить воды.

Я не стала упоминать, что слышала. Не стала показывать, что знаю. Это была его запретная зона. Его ночной кошмар наяву.

Демид перевёл взгляд на Мишу, который смотрел на него не с привычным озорством или страхом наказания, а с какой-то новой, детской жалостью.

– Иди спать, – сказал Демид, и его голос немного сдал. – Завтра… завтра будет новый день.

Он не сказал «хороший». Он сказал «новый». Это было всё, на что он сейчас был способен.

Миша неожиданно вырвался из моих объятий, подбежал к Демиду и обнял его за ноги, уткнувшись лицом в складки домашних брюк.

– Не бойся, дядя Дема, – прошептал он. – Мы с Ликой тут.

Демид застыл, как громом поражённый. Его руки повисли в воздухе, будто он не знал, что с ними делать. Потом, очень медленно, одна из них опустилась и легла на взъерошенную мальчишечью голову. Не погладила. Просто легла. Контакт. Признание.

– Иди, – снова сказал он, и в его голосе уже не было ни стали, ни льда. Была лишь бесконечная, невыносимая усталость. – Иди с Ликой.

Я взяла Мишу за руку и повела его обратно в комнату. Оглянувшись, я увидела, как Демид всё ещё стоит в дверном проёме, смотря в темноту коридора, в пустоту. Его фигура, всегда такая уверенная и мощная, вдруг показалась невероятно одинокой и сломленной.

Уложив Мишу (он заснул почти мгновенно, теперь, когда знал, что дядя тоже может бояться), я вернулась в коридор. Свет под дверью кабинета погас. Он снова заперся в своей келье. Но на этот раз он знал, что мы знаем. Что его ночные демоны были услышаны.

Я не пошла к нему. Не стала стучать. Что я могла сказать? «Я слышала, как вы страдаете»? Это было бы вторжением. Грабежом. Вместо этого я сделала единственное, что пришло в голову.

Я прошла на кухню, налила в ту самую, спрятанную в глубине шкафа «кружку-дядю» немного молока, поставила в микроволновку. Пока оно грелось, я намазала маслом кусок чёрного хлеба и посыпала его сахаром – глупый, детский рецепт от бессонницы, которому меня научила бабушка. «Сладость и тепло, дитя, прогонят любую тоску».

Я подошла к его двери, поставила поднос с кружкой тёплого молока и этим нелепым бутербродом на пол. Постучала один раз, легко, и быстро-быстро ушла в свою комнату, притворив дверь, но оставив щель.

Я слышала, как его дверь открылась. Долгая пауза. Потом звук, как поднос поднимают с пола. Ещё пауза. И тихий, почти неслышный щелчок – дверь закрылась.

Я не знала, выпьет ли он это молоко. Съест ли этот дурацкий бутерброд. Но я знала, что он увидел. Увидел знак. Не приказ. Не сочувствие. А простое, молчаливое признание: «Твою боль услышали. И она не пугает. Ты не один».

В ту ночь в пентхаусе на пятидесятом этаже не было начальника и няни. Не было тюремщика и пленника. Были три человека, каждый со своими ночными кошмарами. И впервые за всё время между нами не было стены. Была лишь тонкая, трепещущая нить понимания, протянутая сквозь темноту. И кружка с тёплым молоком у двери.

Глава 10. Неудачный побег

Лика

Мысль пришла как озарение, пока я смотрела на свой ноутбук – тёмный, немой укор в углу стола. День выборов. День, когда вся страна погружалась в предвыборную лихорадку, а мой университет превращался в штаб волонтёров. Мы с Лерой всегда были там – раздавали листовки, помогали на участке, чувствовали причастность к чему-то большему, настоящему. Это был наш ритуал. Наш глоток свободы от кода и дедлайнов.

«Он занят», – прошептал мне внутренний голос. Демид с утра ушёл на важное совещание в правительственный квартал, связанное как раз с выборами и IT-безопасностью. Он вернётся не раньше вечера, а то и к ночи. Надежда Ивановна ушла к себе после обеда – у неё ревматизм разыгрался. Мы с Мишей были одни. И у меня был план.

Побег. Не навсегда. Всего на несколько часов. Чтобы вспомнить, кто я. Чтобы вдохнуть воздуха, не отфильтрованного системами пентхауса.

– Миш, – сказала я, присаживаясь перед ним. – Хочешь настоящее приключение?

Его глаза мгновенно загорелись. При слове «приключение» он забывал обо всём. – Какое? – Мы сбежим. – Куда? – прошептал он, оглядываясь, будто стены могли донести. – На мою старую базу. В университет. Там сегодня праздник, много людей, можно будет поесть уличной еды, посмотреть, как голосуют взрослые. Прямо как шпионы.

Идея стать шпионами перевесила все возможные сомнения. Через пятнадцать минут мы были одеты – я в свои джинсы и свитер, Миша в самую неприметную куртку – и крались к лифту. Мой пульс зашкаливал. Это было безумие. Но это было моё безумие. Мой крошечный акт неповиновения.

Мы выскользнули из здания, смешались с толпой на улице. Первый глоток осеннего, прохладного, пахнущего жареными каштанами воздуха показался мне эликсиром свободы. Я взяла Мишу за руку, и мы пошли. Он таращился на всё – на плакаты, на очереди у избирательных участков, на уличных музыкантов. Его щёки раскраснелись от возбуждения.

В университетском дворе царило оживление. Студенты с горящими глазами, запах кофе из термосов, смех. Я увидела знакомые лица. Кто-то махнул мне рукой: «Лика, ты где пропадала?». Я лишь улыбнулась в ответ, потянув Мишу дальше. Я купила ему хот-дог, себе – чашку какао. Мы сели на холодные ступеньки главного корпуса, и я с наслаждением ощутила, как сладкая теплота разливается по телу. Это было просто. Человечно.

– А дядя Дема голосует? – спросил Миша, размазывая кетчуп по щеке.

– Наверное, – сказала я. – Где-то в своём закрытом, особенном месте для важных людей. – А мы с ним не важные? – Мы самые важные, – улыбнулась я. – Потому что мы – шпионы.

Он засмеялся, и этот смех звенел в воздухе, такой естественный, такой непохожий на приглушённый смех в звукоизолированных стенах пентхауса. В этот момент я почувствовала себя по-настоящему счастливой. И в этот же момент всё закончилось.

Тень упала на нас. Длинная, знакомая, леденящая душу. Я медленно подняла голову.

Демид Волков стоял перед нами. Он не был в правительственном костюме. На нём было тёмное пальто, накинутое на плечи поверх рубашки. Лицо – маска из мрамора. Но в глазах бушевал ураган. Не гнева. Хуже. Разочарования. И чего-то, похожего на панический, животный страх.

– Лика, – произнёс он. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря. – Что. Вы. Здесь. Делаете.

Миша притих, сжав в руке недоеденный хот-дог. Вокруг замерли несколько студентов, почуяв напряжение.

– Мы… гуляли, – выдавила я, поднимаясь. – Хотели подышать воздухом. – «Гуляли», – повторил он, и в его голосе зазвучала ледяная издевка. – В двух километрах от дома. Среди толпы незнакомцев. Без предупреждения. Это ваш профессиональный подход к безопасности подопечного?

– Я…

– Не важно, – он перебил меня, сделав шаг вперёд. Его близость была физически подавляющей. – Сейчас же в машину.

Он даже не посмотрел на Мишу. Просто развернулся и пошёл к чёрному внедорожнику, припаркованному у тротуара с нарушением всех правил. Водитель уже держал дверь открытой.

Вся моя радость, всё ощущение свободы испарилось, оставив после себя горький привкус стыда и страха. Я взяла ошеломлённого Мишу за руку и потянула за Демидом.

Поездка назад прошла в гробовом молчании. Миша прижимался ко мне, чувствуя грозовую атмосферу. Демид сидел напротив, глядя в окно, но я видела, как сжаты его кулаки на коленях. Это был не просто гнев начальника. Это была… травма.

В пентхаусе он взорвался, едва за нами закрылась дверь.

– Вы с ума сошли?! – его голос впервые по-настоящему гремел в этих стенах, отражаясь от стекла и бетона. – Вы имеете малейшее представление о том, какие угрозы могут быть? О том, что его могут… что с ним может что-то случиться?! Вы отвечали за него! Единственной вашей задачей было обеспечить его безопасность! А вы повели его в самое людное место в городе!

– Я была рядом! Ничего же не случилось! – попыталась я защититься, но мои слова прозвучали жалко.

– «Ничего не случилось»?! – он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание. В его глазах читалась настоящая, неконтролируемая паника. – Вы не понимаете? Я его уже один раз… – он резко оборвал себя, сжав челюсти. Глотаю. Отвернулся. Когда он снова заговорил, голос был хриплым и сдавленным. – Если вы не способны осознать ответственность, вы нам не нужны. Контракт будет расторгнут. Завтра.

Он бросил этот приговор и ушёл в кабинет. На этот раз дверь не просто закрылась. Она захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в гостиной.

Я стояла посреди безупречной гостиной, держа за руку перепуганного Мишу, и понимала, что всё кончено. Мой побег не просто провалился. Он разрушил хрупкое доверие, которое, возможно, начало зарождаться после ночи с молоком. Я увидела не тирана, а напуганного человека, одержимого страхом потерять последнее, что у него осталось. И своим безответственным поступком я подтвердила все его худшие опасения.

«Завтра». Это слово висело в воздухе, холодное и окончательное. Мой маленький бунт стоил мне всего.

Глава 11. Первый семейный выход

Лика

«Завтра» наступило. Но контракт расторгнут не был. Вместо этого в 8 утра я получила от Надежды Ивановны новый, распечатанный лист. «Инструкция по сопровождению М.Д. за пределами жилого комплекса. ВЕРСИЯ 2.0». В ней было всё: разрешённые маршруты (три, в пределах охраняемого квартала), разрешённые виды транспорта (пеший, личный автомобиль с водителем), список запрещённых мест (любые массовые скопления людей, парки с неогороженной территорией, любые точки общепита). И главное: «Любое перемещение за установленные рамки возможно ТОЛЬКО в сопровождении Д.В.».

Это был не приговор. Это был новый, усиленный режим строгого содержания. И в нём, на последней строке, красовалась приписка: «Зоопарк. 14:00. Присутствие обязательно».

Зоопарк. По приказу.

В 13:55 мы стояли в прихожей. Миша – в новеньких синих штанах и куртке, ёрзая от нетерпения. Я – в том же свитере и джинсах, чувствуя себя солдатом, которого ведут на расстрел, прикрываясь культурным мероприятием. Демид вышел из лифта ровно в 14:00. На нём не было костюма. Тёмные джинсы, простой свитер цвета хакки, ветровка. Он выглядел… обычным. Опасно обычным. Его взгляд скользнул по нам, задержался на моём лице на долю секунды дольше, чем нужно, и я прочитала в нём всё ту же смесь разочарования и вынужденной решимости.

– Всё готово? – спросил он, не глядя.

– Готовы, – ответила я нейтрально.

Он кивнул и вышел вперёд. Мы последовали. Внизу нас ждал не чёрный внедорожник с тонировкой, а большой, удобный внедорожник с панорамной крышей. «Для лучшего обзора», – как бы говорил этот выбор.

Поездка прошла в молчании, нарушаемом только щебетом Миши: «А жирафов покажут? А слонов?». Демид односложно отвечал: «Покажут». Больше он со мной не заговаривал.

Зоопарк в будний день был почти пуст. Осеннее солнце слабо грело, запах опавшей листвы и сена смешивался с терпким ароматом зверинца. Миша, как заведённый, носился от вольера к вольеру. Я шла следом, а Демид держался немного поодаль, его взгляд постоянно сканировал пространство, как камера наблюдения, оценивая угрозы.

– Лика, смотри! Обезьянка корчит рожи! – Миша хохотал, вцепившись в решётку.

Я подошла, улыбнулась. Чувствовала на спине пристальный взгляд.

У вольера с волками Миша вдруг остановился и тихо спросил:

– А они скучают? Здесь же тесно. Я замялась, не зная, что ответить. – У них есть всё необходимое для выживания, – раздался сзади голос Демида. Он подошёл ближе, глядя не на Мишу, а на серых хищников, лениво расхаживающих по вольеру. – Крыша, еда, безопасность. Иногда этого достаточно.

Он говорил о волках. Но я слышала подтекст. Это был его мир. Безопасный, обеспеченный, тесный вольер.

– Но им же хочется бежать в лес! – не согласился Миша.

– В лесу опасно, – сказал Демид, и его взгляд на миг встретился с моим. – Можно заблудиться.

Мы пошли дальше. У слонов Миша захотел мороженого. Я потянулась за деньгами, но Демид был быстрее. Он купил не одно, а два. Протянул мне одно, не глядя.

– Вам тоже, наверное, хочется, – бросил он и отвернулся, делая вид, что изучает табличку о слонихах. Я взяла стаканчик, ошеломлённая этим жестом. Не приказом. Жестом. Пусть и неловким.

И тут случилось непредвиденное. Пока мы стояли, к Мише подбежал мальчик лет пяти, такой же озорной. Они мгновенно нашли общий язык, начали что-то строить из палок и шишек рядом с вольером. Я хотела вмешаться, но Демид вдруг поднял руку, останавливая меня.

– Пусть, – коротко сказал он. – Он… учится взаимодействовать.

Мы стояли в стороне, наблюдая, как дети смеются. И в этот момент случилось нечто странное. Мы стояли плечом к плечу. Не как охранник и заключённый. А как… родители. Как двое взрослых, наблюдающих за своим ребёнком. Тишина между нами была уже не враждебной. Она была… задумчивой.

– Я был неправ, – внезапно, глядя в пространство, сказал Демид. Голос был тихим, как будто слова вырывались против его воли. – Вчера. С выборами. Я… перегнул. Просто когда я узнал, что вас нет… – он оборвал, сжав челюсти.

– Я понимаю, – тихо сказала я. – Я не подумала. Я хотела просто… вырваться.

– Я знаю, – он вздохнул. – Этот дом… он может давить. – Он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном. В том, что его идеальная крепость была и его тюрьмой тоже.

Миша, заметив, что мы разговариваем, подбежал. Его щёки горели, глаза сияли.

– Дядя Дема, а можно мы с Васей пойдём к пингвинам? Они рядом! Демид посмотрел на меня. Не с вызовом. С вопросом. Впервые спрашивал моё мнение.

Я кивнула.

– Иди. Но в пределах видимости.

Миша радостно утащил нового друга. Мы остались одни на аллее.

– Спасибо, – сказала я, не глядя на него. – За… за это. И за мороженое. – Не за что, – он пробормотал. Потом, после паузы: – Ему здесь хорошо. Видно.

– Да, – согласилась я. – Ему не хватает просто… жизни. Шума, других детей, случайных встреч.

Он ничего не ответил. Но когда мы шли обратно к выходу, он уже не шёл сзади, как надзиратель. Он шёл рядом. Иногда его плечо почти касалось моего. А когда Миша, выбегая вперёд, споткнулся, мы оба, как по команде, сделали рывок вперёд, чтобы подхватить его. И наши руки на секунду соприкоснулись над его курткой.

Это не было примирением. Это было перемирие. Хрупкое, молчаливое. Первый семейный выход не по приказу, а по необходимости превратился во что-то большее. Он стал первой трещиной в образе врага. Я увидела в нём не только страх и контроль. Я увидела человека, который, закусив удила, пытался сделать то, чего не умел: быть просто дядей на прогулке. И у него, пусть и скрипя, получалось.

Когда мы садились в машину, Миша, уже на полуслове засыпая от впечатлений, пробормотал, уткнувшись мне в бок:

– Классно сегодня. Как будто мы правда семья.

Демид, садясь на переднее сиденье, услышал это. Он не обернулся. Но я видела, как его плечи на мгновение напряглись, а потом медленно, очень медленно, опустились. Как будто с них сняли тяжёлый, невидимый груз. Или, наоборот, возложили новый – тёплый, пугающий и желанный одновременно.

Глава 11.1. Демид

Демид

Совещание с министерским чиновником превратилось в фарс. Я смотрел на его самодовольное лицо, на графики на экране, и вместо анализа угроз видел одно: пустую детскую площадку у корпусов университета. Какой идиот размещает избирательный участок в таком месте? Какой идиот…

Я прервал свою же мысль. Не какой идиот. Какая идиотка. Лика.

Она взяла его. Просто взяла и увела. Из моего дома. Без предупреждения. Без охраны. В толпу. Мой палец непроизвольно дёрнулся, отправив презентацию на десять слайдов вперёд. Чиновник запнулся. Мне было плевать.

Я получил уведомление от системы безопасности ровно через три минуты после того, как они пересекли геозону. Холодная стальная игла вошла прямо в солнечное сплетение. «Объект М.Д. покинул разрешённый периметр». За ней – второй удар: координаты. Университет.

Мозг мгновенно выдал кадры. Толкучка. Потеряться. Чужая рука, хватающая за плечо. Несчастный случай. Авария. Шантаж. Пропажа. Пустота.

Я даже не извинился. Просто встал и вышел, оставив за спиной возмущённое бормотание. В машине приказал водителю лететь, нарушая все правила. Ладонь была мокрой от пота. В груди колотилось что-то тяжёлое и живое – тот самый страх, который я похоронил за тоннами работы, бетона и правил. Страх, который вернулся, напоминая о другом звонке. О другом сообщении, которое навсегда разделило жизнь на «до» и «после». Тогда я тоже был не там, где должен был быть.

Я нашёл их на ступеньках. Он ел какую-то дрянь с уличного лотка. Она сидела рядом, улыбаясь своему какао, с каким-то глупым, свободным выражением лица. Облегчение, ударившее в виски, было таким мощным, что тут же превратилось в ярость. Белую, слепую. Как она посмела? Она несла ответственность за единственное, что у меня осталось. За свет, который я, сам того не понимая, держал под колпаком, лишь бы он не погас.

В машине я молчал, боясь, что если открою рот, сорвусь. В пентхаусе сорвался. Кричал. Видел, как она съёживается, как в глазах Миши появляется испуг – не за себя, а, кажется, за неё. И за меня. Это было невыносимо. Я выбросил ультиматум. «Завтра». Потом заперся в кабинете и трясущимися руками наливал виски, которое не пил года три.

Рисунок. Его детский рисунок в рамке смотрел на меня. «МИША ДЕМЕ». Я подвёл её. Снова. Позволил Лике увести его в потенциальную опасность. Потому что был слаб. Потому что впустил в свою жёстко выстроенную систему переменную по имени Лика, которая не подчинялась алгоритмам.

Я не мог её уволить. Осознание пришло утром, хмурое и неоспоримое. Потому что Миша, за завтраком, спросил не «Где Лика?», а «Лика ещё здесь?». И в его голосе была та самая дрожь, которая появлялась, когда он спрашивал о маме в первые месяцы. Не страх, а предчувствие новой потери.

Я создал для неё новый контракт. Усиленный. Режим строгого содержания. Для неё или для себя? Чтобы снова обрести иллюзию контроля. И добавил туда пункт, который сам не понимал зачем. «Зоопарк». Как будто, выполняя ритуал «нормальной семьи», я мог исправить свою ошибку. Или её.

Когда я увидел их в прихожей – её в простом свитере, его, ёрзающего в нетерпении, – я понял, что чувствую не только гнев. Я чувствую стыд. Стыд за свой вчерашний срыв. Стыд за тот животный страх, который она увидела. Мне захотелось… объяснить. Но слова застревали в горле, оборачиваясь сухими командами.

В зоопарке я выполнял функцию. Сканировал угрозы. Считал людей. Но постепенно её тихое присутствие, её спокойные ответы Мише начали гасить внутреннюю тревогу. Она не была безответственной. Она была… живой. И она давала ему то, чего не мог дать я – лёгкость.

А когда она приняла то дурацкое мороженое и сказала «спасибо» так тихо, что это было похоже на доверие, что-то во мне дрогнуло. И когда я стоял с ней рядом, наблюдая, как Миша играет с другим мальчишкой, этот навязчивый образ «я должен всё контролировать» вдруг потускнел. Ей можно доверять. Не просто как сотруднику. Как человеку. Эта мысль была одновременно пугающей и… освобождающей.

Я сказал ей, что был неправ. Эти слова обожгли горло, как чужие. Но они были правдой. И в её глазах я не увидел торжества. Я увидел понимание. То самое, которого мне не хватало все эти годы.

Она была не врагом. Не слугой. Она была… партнёром. В этом самом странном и важном проекте под названием «Миша». И когда он, засыпая, пробормотал про «семью», это слово не вызвало привычного спазма отторжения. Оно тихо легло куда-то в область груди, ещё пустую, но уже не такую холодную.

Я не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время «завтра» не казалось мне просто следующим пунктом в расписании. В нём была какая-то неопределённость. И, как ни странно, в этом было что-то живое.