Текст книги "Ловушка для защитника миров (СИ)"

Автор книги: Антонина Штир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Ловушка для защитника миров

Пролог

500 лет назад

Междумирье

Защитники миров – ахтари впервые столкнулись с таким сильным и опасным врагом. Крэд не был похож ни на одно живое существо, когда-либо встреченное ими. Бесплотное, бесформенное нечто, но при этом разумное. Оно питалось страданиями и болью и сеяло страх везде, где появлялось.

Пытаясь уничтожить крэда, ахтари заблокировали портал в его мир – мрачный Эргер, где не осталось ничего живого.

И когда казалось, что всё кончено, жена старейшины ахтари Рига заболела.

Блокируя портал вместе с другими, она случайно коснулась крэда, всего лишь пальцем.

Она рассказывала Ригу потом, что её палец словно погрузился в ничто, потерял чувствительность. Она тут же отдёрнула руку, но это не помогло: палец более не ощущался частью тела, словно его никогда и не было.

Теперь прошло уже две недели с того дня, и Майя умирала. Она лежала на постели, высохшая, бледная и настолько слабая, что даже дышать ей было трудно. Лучшие лекари Междумирья вынесли вердикт: болезнь не поддаётся лечению. Да что там, они даже не смогли сказать, что это за болезнь.

Риг днями и ночами сидел в её комнате, держа Майю за руку и время от времени погружаясь в дремоту.

– Риг, – слабо позвала она, и старейшина наклонился к её губам, чтобы лучше слышать. – Я хочу увидеть солнце… в последний раз.

– Не говори так, элори, – на древнеахтарском это значило «любимая», – у нас впереди ещё много счастливых дней. Тебя обязательно вылечат.

– Нет, Риг, я умираю. Лекари… сказали тебе… но ты не хочешь меня пугать. Выполни, пожалуйста, мою просьбу, дай попрощаться с Междумирьем.

Риг не мог отказать жене. Перед домом поставили навес и под ним, на перинах, уложили Майю. Она долго смотрела на солнечный диск, пока слёзы не потекли из потухающих глаз, но при этом улыбалась кроткой, доброй улыбкой.

– Обещай мне, Риг, – прошептала она, – что ты останешься таким же мудрым и понимающим ахтари, как сейчас. Обещай… что не озлобишься из-за моей смерти.

Она зашлась в сильном кашле, потратив все силы на эту речь.

– Обещаю, – тихо сказал он, твёрдо глядя ей в глаза. – Клянусь звездой, из которой рождён!

– Я люблю тебя, Риг! – еле слышно прошептала она. – И буду любить, даже когда умру.

Майя умерла вечером того же дня, проследив за последним лучом закатного солнца. Она и после смерти улыбалась, словно оказалась в мире, где больше нет тревог, забот и болезней.

Риг не отходил от мёртвого тела пять дней. Оно уже начало разлагаться и распространять ядовитые миазмы, и ахтари с трудом забрали его у старейшины, чтобы сжечь в погребальном костре.

Рождённый из звёзд – возвращается к звёздам. Вот и Майя туда вернулась.

С тех пор Риг не находил себе места: он не ел, почти не спал и перестал бриться. Обросший, с глазами, красными от усталости, он бродил по любимым местам Майи – озеру Желаний, поляне в лесу с её любимыми лилиями. Он растравлял свою боль, ждал, когда же сердце насытится ею и станет легче.

Но легче не было: чем больше времени проходило, тем сильнее он скучал по ней и тем острее чувствовал непоправимость произошедшего.

Его пытались утешить, напомнить о долге перед ахтари. Жизнь продолжалась, миры нуждались в спасении, а он не мог и не хотел ни за что отвечать. Зачем вообще жить, если её больше нет?

Иногда ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Исподтишка, прячась по углам, словно присматриваясь к Ригу. Нет, он никого не видел и не слышал. Лишь ощущал чьё-то присутствие, неуловимое, но цепкое. Кто-то следил за ним и ждал. Или, возможно, Риг медленно сходил с ума.

В тот день старейшина, как всегда, лежал в темноте и вспоминал последний день с Майей.

– Если бы я мог её вернуть или хотя бы не чувствовать эту боль, – прошептал он.

И со страхом вскочил с постели, когда услышал:

– Вернуть твою жену я не могу, но зато могу избавить тебя от страданий.

– Кто здесь? – заметался Риг, зажигая свечу и осматривая тёмные углы. – Выходи, или я за себя не отвечаю!

– Не думаю, что ты захочешь увидеть меня. Я тот, кого твоя жена пыталась отправить обратно в Эргер.

– Крэд? – изумленно воскликнул ахтари. – Но ты ведь остался в портале.

Еле уловимая тень промелькнула за спиной – крэд переместился.

– Не совсем. Твоя жена старалась, очень старалась. Но меня не так просто победить. В последний момент я проник в её тело, поэтому она и умерла.

– Ты! – вскричал Риг. – Я уничтожу тебя, я заставлю тебя испытывать ту же боль, что и я.

– Вряд ли, – прошелестел крэд. – Я никого не люблю и ничего не чувствую. Ты тоже можешь стать таким, если захочешь.

Риг направился к двери, чтобы объявить тревогу. Нужны все свободные ахтари, чтобы справиться с крэдом.

– Если расскажешь обо мне, я не смогу тебе помочь. Даже месть не вернёт тебе жену. Ты будешь жить ещё долго и всегда будешь помнить о ней.

– Тогда я убью себя! – в отчаянии простонал Риг. – После смерти нет боли.

Крэд рассмеялся тихим, злорадным смехом.

– Ты не сможешь себя уничтожить. В глубине души ты очень хочешь жить. А для задуманного нужно мужество, которого у тебя нет.

Риг опустился на колени, обессиленный. Крэд прав – он слишком слаб сейчас. И пока его раздирают тоска и скорбь по Майе, он таким и останется.

– Решайся. Равнодушие – разве это не прекрасно? Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти.

Чувствовать боль или не чувствовать ничего – для Рига выбор был очевиден.

– Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти, – повторил он вслед за крэдом. – Хорошо. Я согласен.

Глава 1
Мия

Если за последним домом на единственной улице деревни Кузькино путник свернёт направо, пройдёт по лугу, а затем поднимется на верх невысокого холма, то окажется в Диком лесу. Тишина и покой обнимут прохожего, едва он ступит под сень высоких елей и стройных берёз, но и этот покой, и тишина обманчивы. Нет в округе более загадочного, странного и тревожного места, чем Дикий лес.

Доподлинно никто не знал, что же такого страшного в нём. Ходило много разных слухов, один другого нелепее. Кто-то болтал о жутких монстрах, которые водятся в чаще, кто-то твердил о разбойничьем притоне, а иные шептались о диком звере, отпугивающем своим свирепым видом. Одно было несомненно: кто входил в Дикий лес, пропадал в нём навсегда, и никто уже не видел его ни живым, ни мёртвым. А раз так, лучше обходить стороной скверное место.

Жители деревни Кузькино так и поступали. Никто из них не собирал в лесу грибы и ягоды, не рубил сухие стволы деревьев на дрова и не рвал цветы для букетов на опушке. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Я не жила в Кузькино постоянно, лишь приезжала в гости к любимой бабушке. Но, конечно, истории о лесе тоже знала с детства. Поначалу я верила в страшные сказки и боялась даже смотреть в сторону гиблого места. К тому же в деревне и без того хватало интересных занятий.

Лежа на сером речном песке, поливая бабушкины огурцы и помидоры или помогая раскатывать тесто для пирогов, я чувствовала себя счастливой и нужной. А по вечерам засыпала под тихий бабулин голос, рассказывающий сказки о прекрасных принцах и принцессах, о далёких странах и неведомых существах.

Но постепенно, по мере взросления, страх уходил, уступая место любопытству. Дикий лес притягивал меня, как пирожное с кремом сластёну. Он был красив, этот страшный лес, особенно перед закатом, когда солнце чуть касалось верхушек деревьев. Хотелось запечатлеть его на картине, но, увы, рисовать я не умела. Однажды я сфотографировала лес на старый плёночный фотоаппарат, но фотография не передала и сотой доли его красоты.

Порой мне казалось, что деревья зовут меня, и тогда я поднималась на холм, ложилась на землю, чтобы меня не видели снизу, и лежала так по нескольку часов, слушая их таинственный шелест. В конце концов приходила обеспокоенная бабушка и уводила меня домой.

– Не ходи туда больше, Мия, – говорила она, когда мы возвращались в деревню. – Ты ведь знаешь, там очень опасно.

Мия – короткое и звонкое имя, похожее на звук колокольчика, дала мне мама. Я почти не помнила её – она умерла в мои неполные пять. Но все говорили, что мама очень меня любила и души во мне не чаяла. Мое имя и её старая фотография – вот и все, что осталось на память о ней.

– Почему опасно, бабуля? – снова и снова спрашивала я. – Там правда чудовища?

– Ну что ты, внученька, конечно, нет.

– Тогда почему? Ну, скажи, ба?

– Просто нельзя, и всё. Ты можешь заблудиться и пропасть, а мне без тебя будет очень грустно, Миечка.

Когда бабушка так меня называла, мне сразу хотелось вести себя хорошо.

Но Дикий лес не отпускал, и на следующий день я шла к нему снова. Иногда молчала, иногда пела, когда тоска по матери становилась невыносимой. Мне казалось, что лес слышит меня и грустит вместе со мной.

Один раз я почти решилась войти: просунула руку сквозь ветви росшей на опушке ели и тут же отдёрнула, испугавшись. Мне почудилось, кто-то сжал мои пальцы твёрдой холодной ладонью. Я бежала не останавливаясь до самого дома, а лес гудел и завывал за моей спиной.

Этот случай отбил во мне тягу к запретному месту, и я думала, что навсегда. Я по-прежнему любила приезжать в Кузькино, но в сторону Дикого леса даже не смотрела. А вскоре папа женился второй раз, и у меня появилась мачеха, а вместе с ней другие проблемы.

Нет, мачеха не обижала меня, но требовала много. Мои дни были расписаны поминутно: я училась, следила за порядком в доме и ходила на танцы (для гибкости и пластичности, говорила она). Отца я видела редко – он работал допоздна, а в редкие выходные отсыпался. Мир сжался до многочисленных обязанностей и редких минут отдыха.

Проходили дни и годы, я росла и однажды увидела в зеркале уже не девочку, а девушку восемнадцати лет от роду. Украдкой я разглядывала своё лицо в надежде понять, насколько красива. Вроде бы ничего особенного: длинные волосы, рыжеватыми завитками падающие на плечи, зеленоватые глаза, щёки, легко краснеющие к месту и не к месту. Ну хоть губы не подкачали: красиво очерченные, пухлые, соблазнительные.

Бабушка говорила, я похожа на маму, но я смотрела на фото и не видела сходства. Она была в сто, нет, в тысячу раз красивее, чем я. Хотелось думать, что, даже умирая, она оставалась привлекательной, но я этого не помнила.

Зато я помнила мамин запах: она пахла апельсиновым гелем для душа. Терпкий и сладкий аромат олицетворял для меня любовь и счастье. В год её смерти он сменился на запах лекарств и лежалого тела – мама умирала долго и трудно.

Говорили, что моё рождение подорвало мамино здоровье, и смерть была лишь вопросом времени. Поначалу я даже считала себя виноватой в её смерти, и, возможно, продолжала бы так думать ещё долго, если бы не бабушка.

После маминых похорон бабуля жила вместе с нами в городской квартире, чтобы поддержать нас с отцом в это трудное время. Она старалась отвлечь меня от грустных мыслей, но я замкнулась в себе, словно заледенела.

Однажды она сказала, внимательно глядя мне в глаза:

– Ты совсем перестала играть, Миечка. Ты скучаешь по маме, правда?

Я зашмыгала носом, готовясь заплакать, в первый раз за всё время.

Бабушка обняла меня, крепко прижала к себе.

– Поплачь, Миечка, поплачь. Тебе, наверное, очень больно сейчас.

– Ба-бу-ля-а-а! – всхлипывая, говорила я. – Мама… Она ушла из-за меня? Потому что я родилась, да?

Бабушка отстранилась от меня и нахмурилась:

– Ты что такое говоришь, дочка? Твоя мама любила тебя больше всего на свете. Она была счастлива каждую секунду жизни рядом с тобой. Ты ни в чём не виновата, просто иногда люди болеют и умирают. Но мама будет ждать тебя на небесах.

Я не всё тогда поняла в её словах, но чувство вины ушло, уступив место печали.

Тринадцать лет прошли тихо и мирно, я почти привыкла жить без матери. И всё же в мой восемнадцатый день рождения мне было немного грустно, что мама не увидит меня взрослую, не узнает, какой я стала. Я рассказала бы ей, что поступила учиться на повара-кондитера, люблю печь торты и пироги и живу просто отлично.

День рождения получился просто замечательным. Я получила в подарок золотые серьги от мачехи и новый мобильник от отца.

Вечером, сидя за накрытым в мою честь столом, я тихо радовалась. Мы пригласили бабушку и устроили маленький семейный праздник на четверых. В центре стола возвышался мой любимый медовый торт, из ноутбука играла тихая скрипичная мелодия, а за окном лил осенний дождь, в полном соответствии с октябрьской погодой.

Тогда я ещё не знала, что это наш последний совместный ужин. Месяц спустя бабушка умерла от инфаркта, тихо и быстро. Ноябрь прошёл как в тумане – мое сердце лишилось ещё одного кусочка. Днём я держалась изо всех сил, стараясь улыбаться, а ночью плакала в подушку.

Чтобы меньше тосковать по бабушке, я с головой погрузилась в учёбу, наверное, это меня и спасло. Перед праздниками начались зачёты, я много готовила и вечером, укладываясь спать, мгновенно засыпала от усталости. Праздничного настроения не было, отмечать ничего не хотелось. К тому же за неделю до тридцать первого декабря папу направили в командировку, а мачеха по такому случаю уехала к своей тётке.

И вот накануне Нового года я успешно сдала все зачёты, и в моей жизни наступило некоторое затишье. Вечером, тридцатого декабря, я лежала в своей постели, смотрела в потолок, и вдруг меня потянуло в бабушкин дом. Отец собирался продать его, но не успел, мы только раздали некоторые вещи соседям.

Повинуясь внезапному порыву, наутро я купила билет до Кузькино и в полдень переступила порог столь памятного мне дома.

Я совсем не боялась ночевать одна. В призраков я не верила, а знакомые с детства стены успокаивали и согревали сердце.

Дом встретил меня тишиной и холодом – газификация до Кузькино так и не дошла. Было странно возвращаться в бабушкин дом без неё, как странно и отмечать Новый год одной. Но одинокой себя я почему-то не чувствовала.

Засучив рукава, я принялась за работу, и вскоре в печке трещало весёлое пламя, полы сияли чистотой, а из кухни доносились запахи жареного мяса и отварной картошки.

Осталось лишь развесить в зале гирлянды, и всё будет готово к празднику. Обычно бабушка ставила еще и живую ёлку, но сегодня я решила обойтись без неё.

Удовлетворенная результатами своих трудов, я легла на диван и сладко уснула. А когда проснулась, был уже поздний вечер.

Погода за окном испортилась: поднялся ветер, он завывал в печной трубе и стонал, словно живой. Я включила телевизор – он у бабушки был стареньким, ещё ламповым, и долго крутила комнатную антенну, но, увы, сигнал был слишком слабым.

Ну ничего, решила я, просто посижу в тишине.

До Нового года оставалось три часа, я накрыла стол, зажгла гирлянды. В доме сразу стало уютно и празднично.

Зазвонил мобильник – это папа хотел поздравить меня с наступающим. Поговорив с ним, я наложила себе картошки с мясом, но нормально поесть в тот вечер мне так и не удалось.

За окном ветер всё ещё рвал и метал, и вдруг мне показалось, что меня кто-то зовёт. Как в детстве, когда я бегала к Дикому лесу.

– Мия! Мия! – звал голос.

Я слышала и боялась пошевелиться. Казалось, стоит мне сдвинуться с места, как я побегу на звук, пока не обнаружу его источник.

Но голос не прекращал звать меня, он проникал сквозь стены и окна, звучал в вое ветра за окном и треске огня в печи. Миии-я-аа! Сюда-а!

Почему-то я знала: сюда – значит в Дикий лес.

Я заткнула уши, но голос звучал внутри, ощущался в ударах моего сердца, в ритме моего дыхания. Страшный, ужасающий и восхитительный голос.

Да, таким же восхитительным он был в детстве, когда я лежала на холме, поверяя Дикому лесу свои печали. И, как в детстве, меня снова тянуло прочь из дома, и было трудно сопротивляться.

Нет, сегодня я не выйду, ни за что не выйду. Пусть Дикий лес ищет другую дурочку.

Я легла на диван, завернулась с головой в одеяло – так я буду в безопасности. Если только высуну руку, то не смогу удержаться и сбегу.

Часы на стене отстукивали секунды. Сколько я уже лежу – пять минут, час или вечность? Голос продолжал звать меня, завывая на разные лады:

– Мии-я-аа! Миии-я-аа!

Вскоре под одеялом стало душно, но я терпела. Голос становился всё тише, тише и вдруг умолк.

Я осторожно выглянула из шерстяного укрытия. Неужели всё?

И тут, как по сигналу, стукнула входная дверь, хотя я точно помнила, что закрыла её на крючок изнутри, и принялась ходить взад-вперёд, словно кто-то невидимый со всей силы ею хлопал.

Я вскочила с дивана, подбежала к двери, попыталась поймать её, но тщетно. В сени ворвался ветер, взъерошил мои волосы, напустил морозный дух в дом.

– Что тебе нужно? – в отчаянии вскричала я. – Ты хочешь, чтобы я пошла в Дикий лес? Ладно, я пойду, только перестань.

Как только я произнесла эти слова, дверь с силой захлопнулась и все затихло. Только голос продолжал выкрикивать моё имя.

Часы на стене пробили одиннадцать – остался час до Нового года. Значит, выбора нет – мне всё-таки придется проверить страшные слухи. В последние годы, говорят, люди перестали пропадать, может, ничего и не случится.

Пятнадцать минут ушло на сборы: я кинула в рюкзак электрический фонарик, верёвку – так, на всякий случай, и спички. Надела джинсы с начесом и толстовку, шею обмотала шарфом. Шапка, шуба и рукавицы довершили наряд.

На улице я поняла, что не дойду пешком – снегу намело столько, что ноги просто проваливались в него по колено. Пошарив в сарае, нашла свои старые лыжи – деревянные, с облупившейся зелёной краской и верёвочными креплениями – наследие советских времён. Сапоги никак не хотели влезать в крепления, я кое-как впихнула ноги, затянула ремни потуже. Всё, теперь готова.

До леса я долетела мигом – по свежему снегу лыжи скользили, как по льду. Ветер подгонял меня в спину, а у подножия холма стих, словно не хотел мне мешать.

На вершине устало опустилась на снег, взглянула на тёмную громаду деревьев. Может, ещё не поздно передумать? Сейчас развернусь и съеду вниз, а голос пусть зовёт сколько влезет. Уйду ночевать к соседям, и всё.

– Слышишь, я просто уйду, и ничего ты мне не сделаешь!

Наверное, зря я так сказала. Тут же снова налетел ветер, толкнул меня в спину и понёс прямо в лес. Я ехала, влекомая неведомой силой, и могла лишь тормозить палками, чтобы хоть чуть снизить скорость.

– Ты что делаешь, ненормальный? – заорала я в пустоту, но не получила ответа.

Мелькали деревья, сверкал под ногами снег, лыжная палка потерялась по дороге, а лыжи всё не останавливались. Поворот, ещё поворот – а за ним метрах в пяти стена, словно из хрусталя, подсвеченного разноцветными огнями. И лыжи летели прямо на неё.

Я попыталась свернуть в сторону – бесполезно, лыжи не слушались. Наклониться, чтобы расстегнуть крепления, тоже не вышло. Толчок, рывок – я коснулась стены, она вдруг растворилась от моего прикосновения, и я плюхнулась в снег.

Оглядевшись вокруг, я оценила масштаб бедствия. Рюкзак слетел с одного плеча, лыжная палка валялась в стороне, а сами лыжи треснули и сломались. А на том месте, сквозь которое я только что пролетела, снова высилась стена.

Для верности я даже потрогала её – она оказалась твёрдой и прочной. Получается, что я прошла сквозь неё?

Или у меня галлюцинации и я неадекватно воспринимаю реальность.

Фонарик, у меня же есть фонарик. Я вытащила его из рюкзака, осветив пространство вокруг себя. От увиденного мне стало плохо.

Вокруг меня, сколько хватало глаз, с трёх сторон простиралась стена, словно стенки круглого аквариума, – сзади, слева и справа. Впереди никакой стены не было, был только снег. Бесконечное снежное покрывало, чуть блестевшее под светом полной луны (что, с точки зрения астрономии, невозможно, ведь тридцать первого декабря полнолуния не бывает). Кроме снега, здесь больше не было ничего: ни деревьев, ни кустов, ни животных, ни птиц.

Внезапно впереди, на горизонте, загорелся огонёк. Он то появлялся, то пропадал, и я сначала подумала – обман зрения. Но нет, прошла минута, две, десять, а огонёк всё так же мерцал золотисто-призрачным светом.

Я встала, отряхнула снег с шубы и двинулась на огонёк. Что бы там ни было, а сидеть и мёрзнуть на снегу опасно для жизни.

Шла я долго, казалось, огонёк убегает все дальше с каждым моим шагом. Мои ноги проваливались по колено в снег, я падала, поднималась и снова шла дальше. А, оглядываясь назад, видела, что расстояние до стены как будто не увеличивается.

Наконец, когда я промёрзла до костей, потеряла в снегу шапку, варежки и рюкзак и почти отчаялась, огонёк сжалился надо мной и приблизился. И оказался фонарём над входной дверью двухэтажного здания. А на крыльце перед ним стоял молодой парень, странно одетый и почему-то с посохом в руке, и, нахмурившись, смотрел на меня.

Собрав последние силы, я выпрямилась, нацепила улыбку на лицо и прохрипела:

– Привет! С Новым годом! Вы здесь хозяин?