Текст книги "Дважды украденная смерть"
Автор книги: Антон Соловьев
Соавторы: Вадим Соловьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Ему показалось, что закуковала кукушка. А, может, и не показалось. «Странно, откуда тут в горах кукушка? Интересно, сколько она мне посулит лет? Да, а какие горы? Ведь я в России. Надо взять себя в руки. Но дух все равно не ушел. Дух... Какой он, к черту, дух... Подонок, мразь...» Прежде чем потерять сознание, он засунул пистолет поглубже под себя.
* * *
Пеночкин безучастно взирал на кутерьму, которая поднялась по прибытии оперативной группы. Привезли собаку, прибыл врач и крепкие парни из группы захвата. В зарешеченную машину втолкнули задержанных и она тотчас умчалась. Собака взяла след тех, которые вышли из леса, а начальник оперотдела тихо спросил: «Где Петров?»
Вопрос больно резанул Пеночкина. Морщась, словно от боли, он стал объяснять. Майор выслушал все молча, так же молча пошел к своей машине. «Можно, я тоже поеду?» Майор кивнул. Управляющий, который забросил все свои дела, был еще тут же, все понял. Он тоже попросил позволения поехать, чтобы указать дорогу. Предложение было разумным, от него не отказались.
В машине управляющий пытался что-то говорить, но откликались на его разговоры неохотно. Всех охватило мрачное предчувствие. Почему он не вернулся? Имея колеса, он приехал бы уже сто раз...
...То, что они увидели, заставило сжаться сердце даже у них, видавших виды. Белесый лежал в луже крови. Было понятно, что врач тут уже не нужен. А вот Петров... Петров был еще жив. Он даже говорил что-то. Пеночкин и майор, нагнувшись, расслышали:
– Левша... Как я не догадался сразу, что он левша... Он стрелял с левой... Осторожней с ним...
С «ним» уже никто больше осторожничать не станет. Даже при вскрытии. Но лейтенанту этого сейчас не объяснить. Он уже говорил не про левшу, а про горы, про зной и просил пить.
Майор сидел у рации.
– Вышлите вертолет с врачом! Вертолет с врачом, а лучше с реанимационной бригадой! Что?
Майор выругался, грубо, жестко, скрипнув зубами: «Что генерал, при чем тут генерал?»
* * *
Дождавшись, что стрелки часов сомкнулись на двенадцати, Бельтиков постучал в дверь кабинета. Услышав «войдите», открыл дверь.
Человек, сидевший за столом небольшого кабинета, показался Бельтикову знакомым. И точно, тот поднялся навстречу, протянул руку, приветливо улыбнулся.
– Здравствуйте, товарищ Бельтиков! Не узнаете?
Бельтиков силился вспомнить. Пеночкин пришел ему на помощь.
– Помните, я приходил к вам в редакцию? Приглашали меня прочитать нечто вроде лекции по правовым вопросам. С вами мы тогда еще разговорились, и вы мне предлагали выступить в газете, рассказать о каком-нибудь деле поинтересней...
Бельтиков вспомнил: да, был такой разговор. Выходит, не за тем пригласил его этот симпатичный следователь, чтобы допрашивать о краже? Он приободрился и уже хотел было сказать, что в редакции сейчас не работает, но Пеночкин продолжал:
– Дело как раз есть, и весьма любопытное, но я вас пригласил, чтобы выяснить одну деталь. Вы, как нам стало известно, работали нынче в совхозе. Приобщились, так сказать, к осуществлению продовольственной программы непосредственно, путем приложения физических сил. Как и почему – это дело, понятно, сугубо ваше личное. Но есть один момент, который требует объяснения, а объяснить его нам пока никто не может. Вот, может, вы поможете...
Пеночкин вытянул ящик стола, достал оттуда журнал «Огонек». Нет, разумеется, это был не журнал. Что это было, Бельтиков понял сразу. Сколь ни мимолетно было его знакомство с этой подшивочкой сброшюрованных журнальных листочков, он ее узнал. И по изменившемуся лицу Бельтикова понял это и Пеночкин.
– Похоже, что вам это знакомо? – следователь положил ладонь на журнальную обложку.
Бельтиков не ответил. Он просто не знал, что говорить.
– Можно посмотреть? – наконец выдавил он хрипло.
– Пожалуйста. А я вам поясню, почему мы проявляем интерес к этому выбранному из журналов детективу. По свидетельству одного из членов вашей бригады, а именно Тенгиза Мухамедьянова, он взял эту самодельную книжицу на полке в бывшей столовой, где вы жили во время работы в совхозе. Кто ее туда положил – он не знает. Не ответили на этот вопрос и остальные ваши собригадники. Сказали – «нет не знаем». Управляющий заверил, что до вашего появления никто положить не мог.
Бельтикова бросило в жар. Уже не думая о последствиях, он выпалил, словно бросившись в ледяную воду:
– Я положил.
Пеночкин впился в него глазами.
– Это становится интересным, – пробормотал он. И спросил. – Вы положили. А где вы ее взяли?
Бельтиков вздохнул. И заговорил заметно севшим голосом:
– Я бы тоже как и все мог ответить: «не знаю». Но... Не могу...
И Бельтиков рассказал о краже сумок, рюкзака, всех вещей, ничего не утаивая. Сказал и о том, что Тенгиз к этому всему непричастен и о происхождении журналов действительно ничего не знает.
– А что я должен был сделать? Идти заявлять на людей, с которыми собрался вместе работать? Не мог я этого. Ну, а теперь все равно... – устало закончил он.
– Да-а, совесть, совесть... – неопределенно протянул Пеночкин. – А вы знаете, что бригадиру вашему все это стоило жизни.
– Как? – вырвалось у Бельтикова.
– Что вы решили сделать с сумкой, когда поняли, что в ней наркотики?
– Алик сказал, что утопит ее.
– И вы поверили?
– Конечно. Мы приехали с намерением работать и хорошо подзаработать. Наркоманов среди нас не было, о том, чтобы продать, и слова не было...
– Значит было. Бригадир не утопил сумку. Он спрятал ее в лесу, а сам стал искать в городе покупателя. Вот эти-то покупатели его и выследили. Выследили и убили там же в лесу, неподалеку от мест, в которых вы работали. И вы ничего об этом не слышали?
Бельтиков был ошеломлен.
– Меня не было в городе, – выговорил он с трудом. – И ни с кем из бригады я не общался по приезде.
– Стало быть, старик и тот второй, знали о происхождении журнала? А мне солгали, не желая говорить о краже.
– Старик про эти журналы мог ничего и не знать. Он спал, когда вскрывали сумку, а я их прибрал, намереваясь почитать на досуге. Однако досуга не было, и я о журналах этих забыл. А Тенгиз, видимо, на них наткнулся...
– Что и ему едва не стоило жизни. Спасла счастливая случайность. А вот офицера нашего спасти не удалось... Молодой, подающий надежды. В Афганистане уцелел, а тут... И все из-за этой сумки.
Наступила продолжительная пауза. Каждый думал о своем.
– Что ж, – наконец прервал молчание Пеночкин, – доля вашей вины в этой истории, конечно, есть. Не мне решать, какова она. Вам, несомненно, зачтется добровольное признание. Вы действительно могли сказать «не знаю» и мне бы ничего не оставалось делать, как поверить. А тут раскрылись, совершенно неожиданно, еще несколько преступлений, краж, на которые у меня лежат заявления и которые я, честно говоря, уже отложил в сторону нераскрытых. И это благодаря вам. Сейчас я могу «обрадовать» своих заявителей. А ущерб, вероятнее всего, заставят возместить. Вас. Нет, не лично вас, а всех по мере вины. Старику придется с большей частью заработанного распроститься, если он, конечно, не пропил все.
– Он пьет, в основном, одеколон. А на одеколоне пропить такую сумму трудно. На стеклоочистителе – тем более...
– Ну, что ж, тем лучше. При нынешней тенденции как можно меньше наказывать лишением свободы, при полном возмещении ущерба все может ограничиться условным наказанием.
Пеночкину явно не хотелось становиться на официальную ногу с журналистом, хотя и оказавшимся в таком положении. Надо бы составить протокол допроса, но он заговорил, как бы рассуждая про себя.
– Вот смотрите, что получается. Четыре трупа мы имеем в этом деле. Это кроме нашего работника, погибшего, так сказать, на посту. Еще трое арестованы. В сумке, которую украл ваш старик, кроме наркотиков оказались важные сведения, которые помогли нам выйти на организаторов ограбления аптеки. Не зря за ней охотились, не зря убивали друг друга. Арест преступников помог предотвратить еще одно готовящееся преступление. Понимаете, хотели шантажировать девушку и заставить ее принять участие в ограблении. В предыдущем случае им такое удалось...
Это все, что мы имеем в своем, так сказать, активе. Я имею в виду раскрытые преступления. Но ведь это самая верхушка айсберга! Каковы его размеры – даже предположить трудно. Арестованные признают лишь то, что удается доказать. Да и то не всегда. Кто стоит за ними – нам неизвестно. Те двое, которые были убиты, выслеживали вашего бригадира по чьему-то заданию. Они уже никогда не скажут, кто им велел это делать. Сцепились с теми, кто тоже охотился за сумкой, случайно. На кого они работали? Установили, что один – бывший врач «скорой помощи», в настоящее время – не у дел. Чем занимался и на что жил – неизвестно. Второй – студент. Жил с вполне обеспеченными родителями. Об этой его деятельности, понятно, никто из родни и не подозревал. Как, впрочем, и у первого.
Человека, пославшего сумку с наркотиками в другой город через подставного лица, тоже убили. Убили за то, что много знал и раскрыл адреса перекупщиков наркотиков. А потом, когда сумку украли, рассказал об этом, боясь провала. Надеялся этим заслужить прощение. Но разве в этом мире прощают?
Да-а... Старик ваш, наверное, близко бы к этой сумке не подошел, знай, какой это смертельно опасный груз. Пять жизней... Впрочем, она, и доставленная по назначению, все равно бы убивала. Но другим путем, и не тех. Но ваш бригадир и наш лейтенант были бы живы. Впрочем, лейтенанта можно было еще спасти. Если бы не один, извините, дурак-перестраховщик из управления, который не решился выслать вертолет без согласования с генералом. Не захотел брать под свою ответственность. А была дорога каждая секунда. Умер на операционном столе. Слишком поздно он на него попал...
Словом, материала тут не то, что для статьи, для целой повести хватит. Только вот конец этой повести пока не просматривается... И трудно сказать, как скоро мы сумеем его приблизить.
Бельтиков вздохнул. Он думал о том, хватит ли оставшихся у него денег, чтобы рассчитаться за украденные Фадеичем вещи...
Загадка лесного тайника
Тараска и Сережа проснулись рано. Точнее проснулся первый Тараска, хотя ему десятый год всего, а брату уже пятнадцать.
Протерев глаза, зевнув сладко, мальчик оглядел горницу. Все на своих местах – стол, табуретки, скамейка. Заглянул на печь, где обычно спала мама. Но ее уже не было.
«Куда это она в такую рань? Может, опять окопы рыть угнали? Так она бы нас разбудила, что-нибудь наказала бы... Надо разбудить Серьгу. Может, он что придумает. Он всегда что-то придумывает».
Тараска посмотрел на брата. Тот улыбался во сне. Наверное, что-то приснилось.
Запустив ручонку в смолисто-черные волосы Серьги, Тараска задумался: будить или не будить? Сколько бы он еще гадал, глядя на запавшие щеки и курносый братов нос, неизвестно, но все решил Тараскин живот... Он так закурсал, требуя хоть какой-то еды, что мальчик решился. Сперва он потянул брата за волосы, но тот только помычал и сделал неопределенное движение головой. Тогда Тараска пощекотал голую, торчащую из-под тряпья пятку. Серега, двинув ногой, проворчал недовольно:
– Чего спать не даешь?
– В животе сильно урчит, кишка за кишкой гоняются, так есть охота.
– Спал бы, и живота не слышал бы...
– Не спится...
– Тогда дуй в лес, пасись. Сейчас в лесу всякой травы полно. Щавель уже есть. И лук дикий, и чеснок... Заодно и домой щавеля принесешь.
– А ты со мной не пойдешь?
– Мне и в деревне дело есть...
Он осекся на полуслове и внимательно посмотрел на братишку. Рано ему еще такие вещи знать, да и ни к чему. Не скажешь же такой малявке, что партизанский командир просил его Серегу, сходить в соседнюю деревню. Там фашисты, надо разузнать, чем они дышат. Тараска, конечно, пацан не болтливый, но ведь маленький еще. Да и командир предупредил, – никому ни слова.
...Тараска через огород направился к лесу, который темнел неподалеку. Сплошная его стена в свете утренних косых лучей солнца казалась темной.
Тараска много раз бывал в этом лесу и с мальчишками, и один, но идти в такое раннее утро было все же страшновато.
Если издалека лес виднелся сплошной стеной, то вблизи он расступался, распадаясь на отдельные деревья. Мальчик узнавал знакомые дубы, осины, клены.
У самого края искать щавель – нечего было и делать. Место здесь песчаное, а щавель любит луговую землю. Чтобы дойти до щавельного места, нужно пересечь бор, заросший ежевичником, шиповником, бояркой, малиной – всякой колючей порослью.
Неподалеку от березы чернела воронка. Мальчик знал, что таких ям здесь много. Они остались с тех пор, когда фашисты рвались в деревню, а наши их не пускали. Сколько тогда всяких интересных штуковин было в лесу! И патроны, и гильзы, и даже ружья.
И чего тут страшного, в этом лесу? Ночью, может, и жутковато, а сейчас день. И нечего бояться...
Тараска подбадривал себя, храбрился, но для большей уверенности решил все-таки чем-нибудь вооружиться. Он обошел несколько воронок, внимательно вглядываясь: не лежит ли где какая железка? За два года воронки оползли, поросли травой, затянулись, как раны, стали мельче. Может, что в них и было, да теперь надо рыться, чтобы найти... Неожиданно нога зацепилась за что-то, торчавшее у края воронки.
Это «что-то» оказалось штыком. Тонким четырехгранным русским штыком от советской винтовки. Он заржавел, покрылся налетом окаменелой грязи, но был все же острым и крепким.
Тараска воткнул штык несколько раз в песок, и хоть штык от этого заметно не посветлел, мальчику все же показалось, что он стал не такой заскорузлый, как был прежде. Сознание того, что был этот штык наш, не немецкий, тоже как-то подбодрило Тараску. Зажав свое оружие в руке, он пошел в глубину зарослей.
Шел и твердил про себя: пусть только кто сунется, пусть только кто сунется... С размаху вогнал он штык в землю. Штык со скрежетом ударился о что-то железное.
Предвкушение новой находки всколыхнуло мальчика. «А вдруг автомат? Или винтовка?»
Но металлическое препятствие было обширным, крупным. Куда бы ни совал свой штык Тараска, он всюду натыкался на этот металлический скрежет.
Неведомый предмет был неглубоко зарыт. Штык входил лишь чуть больше половины в жухлую прошлогоднюю листву и тонкий слой дерна.
Мальчик руками, помогая себе штыком, стал разгребать землю. Лист железа, которым кроют крыши, – даже краска красноватая просвечивала сквозь разрытую ямку, – оказывается преграждал движение Тараскиного оружия вглубь. Но лист не прогибался и не пружинил, когда мальчик стал бить по нему штыком. Похоже, что он лежал на чем-то твердом, а не просто валялся на земле и был присыпан сверху. Это обстоятельство побудило Тараску расширить границы исследования; он решил разгрести верхний слой и посмотреть на чем все же лист лежит.
Пространство, которое Тараске пришлось расчистить, оказалось довольно большим – около метра, наверное. Порядочная куча нагреблась с одной стороны, куда, увлекшись, мальчик толкал прель листьев и земли. И вдруг край листа обнаружился совершенно неожиданно: он упирался в ровную кирпичную кладку, которая приподнималась на несколько сантиметров, четко обозначая границу. Лихорадочно, забыв про усталость, Тараска заработал ручонками, как щенок, нашедший мышиную нору. Он почувствовал, что здесь что-то есть такое, что заинтересует не только его, пацана.
Кирпичная кладка ограничивала железный лист с четырех сторон, образуя ровный квадрат.
Кирпичи особенно возбудили. Тараскино любопытство. Они были, конечно, притащены с бывшего кирпичного завода, который был построен еще до войны.
Фантазия разыгралась у мальчика. В его воображении замелькали самые заманчивые картины. А, может, там хлеб? Кто-то устроил в лесу погреб, чтобы фашисты не нашли, а там и картошка, и капуста... И хлеб...
Он затолкал штык в зазор между кирпичами и листом. Остатки земли мешали приподнять крышку. Потом маленький следопыт понял, что лист – это вовсе не лист, а доска, обитая жестью: штык уткнулся глубоко в зазор – он никак не мог зацепить края сверху, а поглубже вроде бы за что-то зацепилось.
Он налег на штык, как на рычаг. Крышка приподнялась.
Тараска ухватился обеими ручонками за край и потянул кверху. Запах погреба пахнул в лицо. Отвалив крышку, мальчик с опаской заглянул в открывшуюся темную яму. Ничего невозможно было разглядеть. Ничего не было слышно. Даже непонятно, глубоким был или нет колодец.
Тараска оглянулся по сторонам, ища глазами палку или прут, чтобы им определить глубину ямы.
Уходить далеко за палкой Тараске не хотелось: боязнь, что кто-то сейчас выйдет из леса и обнаружит найденный им тайник, сковывала его движения. Однако любопытство пересилило: в лихорадочной поспешности мальчик обшарил близлежащие кусты, сломав какой-то торчащий из земли сухой прут, самый длинный из тех, что были неподалеку, он кинулся с ним к лазу.
Ему пришлось лечь на землю, и рукой удлинить свой щуп. Но зато он обнаружил, что дно не так далеко: прут уперся во что-то мягкое. Да и присмотревшись хорошенько мальчик увидел неясные очертания чего-то. «А вдруг там мертвяки?» Холодок пробежал по спине у мальчика.
Любопытство было сильнее страха. Спрыгнуть вниз? Прут вместе с рукой был примерно в два Тараскиных роста – это не так много – не расшибешься. А как выбираться? Можно в этой яме остаться навсегда. Кто тут по лесу ходит? Хоть неделю, хоть месяц кричи. Эх, была бы веревка! Сбегать домой? Сказать Сереге?
Разумные эти решения напрашивались сами собой. Но нетерпение пересиливало все эти доводы разума. А что если найти толстую лесину и по ней спуститься?
Уже не думая о том, что кто-то придет и увидит открытый им лаз, Тараска кинулся на поиски лесины.
Нога вдруг зацепилась за что-то. Тараска кинулся шарить руками. Деревянный брусок. Мальчик ухватился за него обеими руками. Найденный предмет подался с трудом: свежая трава держала его цепко. Напрягая силенки, стал тянуть.
Замаскированный травой предмет оказался грубо сколоченной лестницей. Конечно, она была специально сделана для таинственного лаза. Вот только почему ее не оставили там, в колодце? Верно, тот, кто все это изладил, считал, что отсутствие лестницы помешает проникнуть к запрятанным сокровищам...
Установить лестницу было секундным делом. С опаской (а вдруг кто-нибудь за ним наблюдает? Только он спустится, а его закроют крышкой?) и жгучим любопытством, которое перебарывало все остальные чувства, мальчик стал спускаться в таинственный мрак и вскоре почувствовал под ногой мягкое дно. Он чуть было не рванулся с криком назад, но понял, что наткнулся на мешок. В следующий миг с удивлением заметил, что тут, внизу, совсем даже не тесно – за его спиной была не то ниша, не то целая подземная комната.
Сверху струился слабый свет. Однако Тараскины глаза скоро привыкли к темноте. Он начал различать какие-то неясные очертания внутри углубления. На ощупь он установил, что это лежали какие-то мешки, одни – туго набитые, наверное, зерном, другие – вроде бы бумагой. Были даже какие-то ящики, бочонки, тюки, коробки. Но самое интересное, что привлекло внимание маленького кладоискателя, были тускло блестевшие в темноте банки.
«Консервы!» – с восхищением думал Тараска. Он хватал эти банки, совал их за пазуху, в карманы, потом подумал, что, может, лучше взять какой-нибудь мешок.
Но мешки, на которые он натыкался, шаря в потемках, были все туго набиты, были аккуратно свалены друг на друга.
Так и не найдя ничего подходящего, Тараска решил унести столько банок, сколько уместилось за пазухой.
«Все равно, – подумал он, – придем с Серьгой, мешок захватим, все унесем».
Мальчик стал подниматься. Он осторожно высунул голову из подземного колодца, огляделся, и только тогда решился вылезть.
С самыми радужными мыслями Тараска направился к дому. Предварительно он, конечно, закрыл тайный лаз крышкой, засыпал крышку землей, придвинул зеленой травы, словом, сделал все, чтобы оставалось как было. Заметил деревья и кусты вокруг.
Тараска хорошо отдавал себе отчет в том, что любое путешествие в лес чревато неприятностями. Выходить из деревни запрещалось. Полицаи строго следили за этим. Правда, запрет нарушали все, но тайком, ночью. Начинался бы лес от самой деревни, а то ведь надо преодолевать еще кусочек открытого поля...
Поэтому тушенку надо спрятать до вечера где-нибудь. Однако Тараска передумал. «Если пройти низину, из которой видны только крыши изб, останется совсем немного. Там можно проползти по борозде и никто не увидит, – рассуждал он, – До нашего огорода там рукой подать».
Уж больно не хотелось расставаться мальчику со своей добычей, хотя бы и ненадолго.. И он пополз...
* * *
Полицай Макар грелся на солнышке. Его клонило в дрему после завтрака и выпитого с утра стакана самогона. Дел на сегодня, вроде, особых не предполагалось, к старшому можно и попозже прийти...
И задремал бы Макар на завалинке, если бы не сынишка его, Гриня, который развлекался с отцовским полевым биноклем на крыше сарая.
– Папаня, папаня! – звонко закричал вдруг Гриня.
– Чего гомонишь? – недовольно пробурчал Макар, с трудом встряхиваясь от дремоты. – Чего тебя сбросило?
– А чего он ползет?
– Хто ползет? – никак не хотел взять в толк вздорные выкрики сына Макар: вечно с какой-нибудь глупостью лезет...
– Та Тараска же Яшкин ползет. Из леса.
Макар начал понемногу соображать. Он даже смутно понял, что сообщение сына имеет отношение к соблюдению им служебного долга.
Кряхтя поднялся Макар и, потягиваясь, направился к лестнице сарая. Начал подниматься. Лестница заскрипела под его тяжестью.
– Ну, хто, где ползет?
Он взял бинокль, принялся крутить окуляры по своим подслеповатым глазам.
А Гриня тараторил, захлебываясь:
– Он полз, полз, сейчас отдыхает, а за пазухой у него чего-то натолкано...
Макар, наконец, поймал в окуляры того, на кого указывал сын. Рябое его лицо выразило максимум сосредоточенности.
Тараска в это время уже подкрался к своему огороду. Полицай увидел, как, достав из-за пазухи что-то блестящее, сунул в приметное место, замаскировал и поднялся во весь рост.
– Гильзы, наверно, нашел где-то, – равнодушно вымолвил Макар, но тем не менее стал спускаться вниз.
Серьги дома не оказалось – одна мать хлопотала по хозяйству. Донельзя довольный Тараска выставил на стол банки. Молча и солидно он вытащил из печурки нож.
– Это еще что такое? – не выдержала мать. – Ты чего это принес, откуда?
– Не видишь, тушенка говяжья.
Тараску распирало самодовольство, говорил он с расстановкой, не торопясь, как взрослый.
– А ну брось! – чуть не закричала мать. – Может, это мины какие!
– Ну не видишь что ли, корова нарисована. Какие мины?
Мать осторожно взяла банку в руки. Действительно, на ней была нарисована корова, и по-русски было написано: «Говяжья тушенка».
– Где взял?
– В лесу нашел, где еще...
– А, может, все же обман какой... Начнешь ее потом колупать, а она взорвется. И почему по-нашему написано, не по-немецки? Нашей-то тушенки уж два года не видал никто...
– Да я, знаешь, сколько ее нашел? Всей деревне хватит, – не утерпел Тараска. – Вот посмотри, какая мина.
И он с размаху ударил кулаком по ручке ножа. Нож прорезал жесть, кончик его вошел в содержимое банки.
– Во, понюхай, какая мина, – с торжеством протянул Тараска банку матери. – Вкусно как пахнет!
Но мать только и успела, что понюхать. По двору уже топали два полицая. Рябой Макар и Кутура. Схватив банки, Тараска сунул их в старые валенки.
– День добрый, – миролюбиво произнес Макар.
Мать недоверчиво глянула на непрошеных гостей.
– Может, кому и добрый, а у кого пообедать нечем...
Кутура вертел головой, выглядывая что-то. Макар поманил пальцем Тараску.
– Поди сюда.
– Ну? – Тараска настороженно зыркнул на рябого.
– Попытать хочу тебя...
– Пытайте, я не глухой...
– В лесу был?
– Ну...
– Что принес оттуда?
Недоброе чувствуя, екнуло сердце у матери. Сжался от страха Тараска. Буркнул еле слышно:
– Ничего не принес. За щавелем ходил.
– Ну и где твой щавель?
Это вмешался Кутура. Голос ехидный, насмешливый.
– Сейчас я, – сказал рябой и вышел из избы. Тараска посмотрел ему вслед и чуть было не рванулся вдогонку. Словно поняв его намерение, Кутура цепко ухватил его за руку, придавил к табуретке:
– Сиди.
Вернулся рябой Макар, неся, как чурки дров, банки с тушенкой. Полицай бросил их на стол, одна банка скатилась, стукнулась об пол.
Тараска сидел, опустив глаза вниз. Мать с недоумением оглядывала всех.
– Вот это да... – протянул Кутура насмешливо. – А только плакалась, что пообедать нечего. Такой тушенки у нас и старшой не ест, да и не всем господам немцам перепадает... Советская еще, довоенная. А ну, гаденыш, говори, где взял?! – рявкнул он вдруг, вцепившись в плечо Тараски.
– В лесу нашел, – потупившись выдавил Тараска. – Полез да провалился, а они лежат под кустом...
– А булки, на деревьях там не росли? – скривившись в ухмылке проговорил Кутура. – Может, еще шиколад с какавой там лежали...
– Скажи, тебе же лучше будет. Все равно узнаем, – вмешался рябой.
Мальчик уже не питал никаких надежд на благополучное окончание всей этой истории, понимая только, что кроме возможности оттянуть время, у него никаких способов избавиться от своих мучителей нет.
Кутура поднял упавшую банку, внимательно осмотрел ее со всех сторон, даже понюхал.
– Как только что со склада. Даже смазка сохранилась. Говори, где взял? – вдруг заорал он, замахнувшись на Тараску банкой.
– Не дам бить! – закричала мать и заслонила сына.
– Погодь, Кутура. Погодь... Он и так скажет.
Рябой положил руку на голову мальчика.
– Скажешь ведь, а? Если скажешь, все банки тебе отдадим. Отдадим ведь, а, Кутура?
– Нехай берет, – с мрачной ухмылкой подтвердил Кутура. – Если скажет только...
– Я же сказал, что под кустом нашел! – чуть не плача крикнул Тараска.
– Под кустом, под кустом... Заладил свое...
Рябой сел, забарабанил пальцами по столу. История, конечно, темная. Может, мальчишка и не врет. Конечно, это не сорок первый год – тогда всякого добра было везде набросано, а сейчас каждая корка – подобрана. Может, партизаны какой склад откопали, а все унести не могли, припрятали.
Тогда все равно за этим местом понаблюдать надо, придут, голод не тетка. Надо мальца попытать, чтобы указал тот куст, да сделать у него засаду.
– Вот что, малый. Чтобы мы тебя в комендатуру не водили, покажи нам тот куст, под которым те банки сховал кто-то. Только без обмана. Тогда и банки оставим тебе, жалко нам что ли...
– Чего его, Макар, уговаривать! – Кутура, которому это топтанье на месте надоело, – опять перешел к решительным действиям. – Берем его, да к старшому. Пускай тот решит...
Рябой пропустил мимо ушей высказывание своего напарника.
– Так покажешь нам куст?
– Не помню я, – захныкал Тараска.
– Ну как так «не помню». Доведись до меня, так я бы на всю жизнь то место запомнил. И чего тебе бояться? Покажешь, и гуляй до матки. И тушенку свою ешь.
Матери слова рябого показались убедительными. Она тоже принялась уговаривать сына.
– Так покажи, сынок.
Тараска понимал, что если он покажет первый попавшийся куст, проку от этого будет немного. Полицаи сразу поймут, что он их обдурил... Надо, чтобы хоть трава примята была.
Понимал Тараска отлично однако и то, что поиски несуществующего куста помогут оттянуть время. А там, может, Серьга появится...
Мальчик принял вид сосредоточенно думающего человека, и даже лоб почесал для пущей убедительности.
Кутура не выдержал паузы.
– Ну, вспомнил?
– Не... Я когда в лес зашел, солнце только-только поднималось...
– Ты брось крутить, оголец! Как бы ты в темноте тушенку заприметил?
– Да дуру он гонит! – вмешался опять Кутура. – Нету моего больше терпенья. Тягаем его к старшому.
И Кутура схватил мальчика за ворот рубашки.
– Сыночек, да скажи ты им! – запричитала, мать, но полицаи ее и слушать не стали. Кутура поволок сопротивлявшегося Тараску, а Рябой оттолкнул цеплявшуюся за него мать.
– Я не помню! – сквозь плач кричал мальчик.
– Вспомнишь, как миленький, – злорадно предсказал Кутура. – У нас и не такие язык развязывают!
Мать заплакала, бессильно опустившись на скамейку, потом рванулась снова вслед за сыном, но Кутура отшвырнул ее. Тараска стукнул что было силы полицая головой в живот, хотел вырваться, но получил такой удар по шее, что утратил всякую способность к сопротивлению и уже покорно поплелся за своими врагами.
Старшого дома не оказалось. Кутура и Рябой до его появления, – а он обещался, как сказали домашние, – быть скоро, заперли Тараску в амбар, крепкий, из толстых кругляков, уже не раз выполнявший функции тюрьмы.
В амбаре было темно. Свет проникал только в неширокую отдушину, прорезанную в бревне. Отверстие было так мало, что в него могла пролезть только рука. Тараска влез на бочки и заглянул в отверстие. Кроме веток двух яблонь, ничего не было видно. Потолок в амбаре был сколочен из крепких широких досок, уходящих под углом кверху и сходившихся там наподобие шалаша. Выбраться через потолок нечего было и думать. Мальчик присел на бочку.
И тут он услышал голос брата.
– Тараска, ну что ты, оглох или уснул там?
Тараску словно пружина подбросила.
– Серьга, я здесь! – сдавленным голосом вскрикнул он и в какие-то доли секунды подскочил к отверстию в стене.
Брата однако видно не было. Тараска даже решил разочарованно, что все это ему приснилось. На всякий случай позвал еще:
– Я здесь, Серьга!
– Знаю, – послышался глухой ответ. – Не кричи громко, а то услышат. Рассказывай, что с тобой приключилось. Мама плачет, про какую-то тушенку твердит, я так ничего и не понял...
– А как ты узнал, что я здесь?
– Нюрка бабки Авдотьи видела, как тебя полицаи вели. Она и сказала, когда я из Щербиничей пришел.
– Серьга, слушай! – срывающимся голосом заговорил Тараска. – Я в лесу погреб нашел, в нем столько всякого добра – ужас! И консервы, и ящики какие-то, и одежда. Я взял немножко тушенки, так полицаи меня зацапали. Откуда они узнали что я банки принес?
– А про склад они чего знают?
– Ничего не знают, я не сказал...
– А сам-то запомнил то место?
– А как же!
– Ну, говори где, только тихо...
– Не поймешь ты, Серега. Там ничего приметного нет, хотя и от деревни недалеко. Так запрятано, что и подумать никто не может...
– Ладно, сиди, мы тебя выручим. Я сейчас к партизанам рвану. А ты про погреб как можно дольше не говори. Если в комендатуру поведут, пообещай показать. Да только подольше ищи. Поводи их подольше по лесу.
* * *
Бузу, старшего полицая, Кутура нашел у деда Костерки. Буза встретил его без восторга – знал, что подчиненный без дела искать не станет. Но, увидев извлеченную Кутурой из кармана банку тушенки, сразу переменился.
