Текст книги "Дважды украденная смерть"
Автор книги: Антон Соловьев
Соавторы: Вадим Соловьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Зажимая разбитый нос рукой, Тенгиз вылез из машины.
– Ну, а ты чего ждешь? – бросил ничего хорошего не обещавший взгляд усатый на Костю. – Давай тоже!
Внутри помещение выглядело менее заброшенным, нежели снаружи. Была это по-видимому какая-то контора ликвидированного хозяйства, каких немало возникало в прежние времена вокруг больших городов с целью снабжения их овощами. Костя и Тенгиз, естественно, кроме страха, ничего испытывать не могли, а того, что их собственно двое против двоих же, они не подозревали. Костя в Тенгизе видел похитителя его сумки или хотя бы соучастника этого деяния; Тенгиз считал Костю одним из трех бандитов, так коварно его захвативших. Он ничуть не сомневался, что причиной захвата были деньги, которые числились на счету его сберкнижки и лишь немного утешала мысль, что это не наличные деньги (а таковых у него с собой было немного), а снять деньги со счета без его личного участия никак не удастся.
Бандиты свое внутреннее напряжение старались скрыть под напускным цинизмом. Сознаться в том, что у них нет уверенности, что они сейчас поступают правильно, они не могли бы и сами себе. Они не могли не чувствовать; что-то в этой истории с похищением сумки и с обликом человека, которого они сейчас привезли в свое тайное логово, не совсем вяжется. Представитель конкурирующего клана, по их представлениям, должен был бы вести себя иначе...
О том, что помещение это посещаемо, говорила хотя бы его относительная чистота. Отсутствовала «вековая пыль», прогнившие доски пола, выбитые стекла и прочие аксессуары запустения. Кое-какая мебелишка была пригодна для ее прямого назначения: то есть на стульях можно было сидеть, на стол – что-то поставить, а на замызганный раскладной диванчик – лечь. Все это было явно вывезено во времена, далеко отстоящие от тех, когда контора еще функционировала.
Когда все разместились (Тенгизу и Косте, впрочем, было указано, куда сесть), усатый «открыл собрание»:
– Ты этого знаешь? – обратился он к Тенгизу, ткнув рукой в сторону Кости.
– В первый раз вижу.
– Ну, это так все говорят. Придумай какую-нибудь другую формулировочку.
– Что я могу придумать, если действительно вижу человека в первый раз?
– Ладно, к этому еще вернемся. Ну-ка, выворачивай карманы!
– По какому праву...
– Еще раз так загнусишь – умоешься опять кровью. И это будет повторяться столько раз, сколько ты будешь вылезать. Пока не научишься себя вести. Усек? А теперь давай свое барахлишко.
Кошелек с деньгами, носовой платок, расческа – что еще может поместиться в карманах брюк мужчины летом, когда жара не дает надевать пиджаки.
– Все что ли? – насмешливо скривился усатый. – Никак ты не можешь понять, что с нами надо, как у попа на исповеди – ничего не утаивать. А ты все жмешь и жмешь, причем главное. Неужели из-за твоего сопливого платка мы бензин жгем? Доставай сберкнижку! – гаркнул он так, что Костя вздрогнул.
Тенгиз выбросил сберкнижку на стол. Усатый полистал ее, помолчал, раздумывая.
– А где ключи от квартиры? Почему не выложил?
– Я без ключей ушел, – глухо, через силу выдавил Тенгиз.
– Ясненько. А кто дома?
Лицо Тенгиза почернело.
– Не твое дело, – скрипнул он зубами.
И тотчас получил такой удар от конопатого, от которого слетел с табурета. Поднялся, держась за скулу, произнес тихо:
– Семью не трогайте. Все, что у меня есть – тут, на книжке. Вам это – слону дробина. А жену и детей не трогайте...
– Да, действительно, не густо... – опять посмотрел в сберкнижку усатый. – Пять штучек всего. Может, у тебя таких книжек пять, десять? Библиотечка?
– Откуда? Я деньги честным трудом зарабатываю. А это на машину накопил...
– Ну, ладно, нас твои жизненные проблемы не колышат. Говори по-хорошему: откуда к тебе попала сумка этого фраера и кому, за сколько ты ее толкнул?
– Не знаю, о чем вы?
Недоумение на лице Тенгиза было столь неподдельным, что бандиты переглянулись.
– Ты на кого работаешь? – решил начать по-другому усатый.
– Как на кого? На себя, – Тенгиз начал понимать, что тут не банальное ограбление с изъятием денег путем угрозы. Его явно принимают за кого-то другого. Это открытие придало ему бодрости, и хотя он понимал, что теперь уйти от этих субъектов со звериными повадками все равно непросто, все-таки какие-то шансы сделать это есть. Поэтому отвечать надо по возможности так, чтобы не вызывать раздражение у своих тюремщиков (как их иначе назовешь!) и четкостью ответов полностью снять с себя подозрение в том, что он замешан в делах какой-то мафии. А ведь он даже не знает пока, о чем речь...
– Значит, на себя, – недоверчиво повторил усатый. – Ты можешь не называть своего шефа, но намекни, мы поймем.
– А чего намекать? Я работаю в институте, шеф у нас...
– Постой, постой. Эти сведения нам ни к чему. А ты нам либо лапшу на уши вешаешь, дурачком притворяешься, либо...
Усатый не закончил.
– Да я говорю то, что есть.
– А откуда эти башли, что ты сейчас на книжку положил?
– Да с шабашки я еду. Заработал. Потом. По двенадцать часов иной раз вкалывали. Это ж проверить – один пустяк.
Усатый повернулся к Косте.
– Ну, что ты на это скажешь? Похоже все же, что ты фанта-а-зе-ер...
Костю и самого убедило поведение Тенгиза, его рассказ о себе. Но о наличии журнального детектива в его руках нет пока ничего ясного. Как с этим-то быть.
– Скажите, – хриплым от волнения голосом обратился он к Тенгизу. – Вы сегодня в троллейбусе читали детектив, собранный из журнальных листочков. Где вы его взяли?
Этот вопрос удивил Тенгиза не меньше остальных. Это обращение на «вы», этот запуганный вид и робкий голос – все подсказывало Тенгизу, что он не единственный здесь пленник, что охранников-то не так уж и много, что если бы знать это раньше и как-то объединиться, то еще можно посмотреть, кто здесь главнее. Поэтому он ответил как можно спокойней.
– Да, читал. Люблю детективы. А вот где взял... Там же и взял, где шабашничал.
– Что, так просто и взял, – вмешался конопатый. – Иди спер, или почитать тебе его дали? А то – «взял»... Чтобы взять, надо чтобы кто-то положил. А вот кто положил?
– Да какая разница? Я спросил у мужиков: «Чье?», «Да так, говорят, приблудное». Ну, я и взял, раз охотников больше не оказалось. Все равно пропадет. Ладно, если кто читать взял бы, а то ведь и на подтирку пойдет...
Усатый скрипнул зубами, выругался грязно:
– Все у вас, как посмотришь, гладко, чисто. Сговорились, падлы! Сейчас обоих здесь замочим, если правду не скажете.
– Да не знаю я ничего! – выкрикнул Тенгиз. – Есть ведь люди, чтобы подтвердить, что я на шабашке больше месяца пахал, и в ведомости я за эти деньги расписался, и журналы где взял, могу место показать!
У усатого пот выступил на лбу. Талантом следователя он явно не обладал, а тут следствие зашло в тупик. Он и верил, и не верил. Татарин, похоже, не врет. И этот слюнтяй – тоже, хотя бы потому, что врать он явно не умеет. А сумка пропала. Кроме того, что она дорого стоит, по ней еще можно будет определить, где взято кое-что в ней находящееся. А там, дальше-больше и на тех, кто брал, выйдут. А уж тут такие пойдут разборы, что лучше и не думать...
– Где вы шабашили?
Тенгиз назвал отделение совхоза, деревню.
– Это сколько отсюда будет?
Тенгиз сказал.
– Поедешь с нами, покажешь. И ты поедешь. Если обнаружится, что все это туфта – дома родного вам больше не видать. Так что лучше выкладывайте, как вы нас решили облапошить. Отдадите в два раза больше – и начинайте по новой ковать монету. Так башлями откупитесь. Нет – головой.
– Как я в таком виде поеду?
– Ничего, мы тебя прибарахлим. Обновим твой гардеробчик.
И кивнул конопатому:
– Принеси ему что-нибудь. Под цвет его ползунков.
Тот, мерзко хихикнув, нырнул в какую-то дверцу сбоку, совершенно ранее не замеченную. Вернулся с серо-голубой рубашкой с накладными кармашками. Бросил Тенгизу.
– Держи! Потом мы все равно к общему счету припишем.
– А эту я к какому счету припишу? – буркнул Тенгиз, стягивая окровавленную рубашку.
– Может, пока ты голый, тебе еще разок врезать? С кожи-то кровь смывается...
Но Тенгиз уже напялил на себя бандитское подношение и оглядывал себя критически.
– Не боись, не с трупа. Вещдоков не оставляем. Даровому коню куда-то там не смотрят.
Препятствие, которое пытался выставить Тенгиз, было устранено. Можно было ехать. Но тут заныл конопатый:
– Шеф, может, не стоит? Семь верст киселя хлебать? Посмотреть на полочку, где журнальчики лежали? А того, кто их положил, где мы увидим?
– Не твоего ума дело. Твое дело – баранку крутить. Погнали!
* * *
Алику снился сон. Собственно, это был не сон, а нагромождение каких-то кошмаров, фантасмагорий, навеянных духотой комнаты и алкоголем. Сюжеты этого полусна-полукошмара все время варьировались на фоне неосознанной тревоги. Вот мать – или это не мать – мать давно умерла, протягивает к нему руки и говорит: «Саша, не пей, Саша, не пей». Вот врачи в белых халатах суетятся вокруг чего-то, а это что-то – он сам... Вот ему втыкают шприц в бедро, а он кричит: «Не надо, не надо!» А по ноге у него течет кровь...
И опять видение возникло. Рыгаловка – место излечения алкоголиков по методу Буренкова – он пробовал лечиться по этому методу лет десять назад... Ходит врач по палате, звенит стаканом и бутылкой и кричит: «Водка, водка бэ-бэ-ээ, бэ-э-э, водка-водка бэ-э-э, бэ-э-э». И все алкаши на кушетках рыгают: бэ-э-э...
Последний сюжет был самый страшный: ему приснилось, что у него украли деньги. От страха он проснулся, будто бы выпрыгнул из чего-то мерзкого. Фф-у-ух! Он сел на кровати. Пот ручьем течет по спине. И сразу же – ширк под матрас. Вот они – «мани». Милые, зеленые. Все здесь, как на сберкнижке. «Храните деньги в сберегательной кассе!» Не все так страшно, жизнь продолжается.
В комнате тьма, за окном тьма. Утро или вечер – понять невозможно. Глаза постепенно привыкают к темноте и он видит свою комнату с немудрящей обстановкой; не комнату – комнатенку, которая досталась ему после размена квартиры, когда он развелся с женой лет десять назад. На столе стоят бутылки, стаканы. Все грязное, а главное – пустое. Но то, что проснулся дома – уже неплохо...
Под столом кто-то лежит и надсадно храпит. Чертовы алкаши, гнать надо таких гостей. Алик делает над собой усилие и встает. Включает свет. Да, бутылки пусты безнадежно. Он открывает холодильник, шкаф, заглядывает под кровать – ни жрать, ни выпить...
Давненько он не входил в такой вираж. Но что ж делать, «бабки» на кармане, как тут удержишься от красивой жизни. Красиво, как говорят, жить не запретишь.
– Эй ты, чучело! – Алик пинает босой ногой лежащего на полу. Реакции никакой: Фадеич дрыхнет как обычно с разинутым ртом, раскинув руки. Притомился. Отдыхает...
– Вставай, быдло, – Алик чувствует, что будить старика бесполезно. Да и черт с ним.
За стеной сосед врубает магнитофон. Значит, вечер. По утрам тот сосед любит поспать. Зато допоздна гоняет свой идиотский музон. Песня отдает тупой болью в воспаленном мозгу.
– Черт бы его побрал, – бормочет Алик. Можно конечно постучать в стену, да лень. Он так и сидит, раскачиваясь в такт музыке, обхватив голову руками.
Родители поклонники морали
Похожи на двуручную пилу.
За двадцать лет так девочку достали,
Что от тоски та села на иглу. —
выводит хриплый насмешливый тенор.
Принцесса села на иглу,
Принцесса села на иглу,
Какая глу, какая глу,
Какая глу-упость...
Терпение Алика кончается и он стучит в стену.
А фея тут как тут:
Сует мастырку
И норовит пристроить на иглу-у...
Поет голос уже тише. Сосед всегда убавляет звук стоит только стукнуть. Вот только сам почему-то никогда не догадается.
Фадеич на стук реагирует довольно странно: издает какой-то булькающий звук, но не просыпается. Потом произносит несколько затасканных ругательств, после чего начинает храпеть еще громче.
– Ишак. Осел. Козел. Мерин. Бык... – произносит Алик скорее устало, нежели зло, натягивая штаны и рубашку. Потом он выходит, захлопнув дверь, оставляя Фадеича мирно похрапывающим.
На улице хорошо. Прохладно. Становится легче, намного легче. Надо что-то найти. Черт возьми, сколько же сейчас времени?
Принцесса села на иглу,
Принцесса села на иглу... —
незамысловатый мотивчик железно вписался в нездоровые мозги. Кстати, про иглу. Ведь лежит сумочка, лежит, родная, в лесу. А ведь это куш. Это верные бабки. И наверняка не чета всей этой убогой шабашке. Там одних ампул штук двести. Таблетки. Тоже хренова туча. Но как к этому подойти? Как? Первый раз в своей пестрой жизни Алик столкнулся с таким феноменом: есть товар. На товар, наверняка, есть спрос. Но как все это прокрутить? Товар опасный. Страшно. А для друзей по шабашке его уже нету, товара этого. Для них – сумочка аэрофлотская утонула в болоте. Для них – утопил ее бугор. Концы, как говорится, в воде. А сумочка лежит. Лежит, а в ней бабки. Бабки!
Он даже разволновался, в который раз разволновался, вспоминая про сумку. А вот она есть... Есть, и не дает спокойно спать.
Алик пошарил в карманах – папиросы были, а спичек – тю-тю. Ориентируясь на мерцающие в глубине двора огоньки сигарет, он подошел к лавочке, где зеленая парочка обнималась и пускала дым.
– Сколько времени, – спросил он, прикурив.
– А у нас часов нет, мы их не наблюдаем. Спроси у ментов, батяня, – молокосос показал на двух милиционеров, шагавших по двору. У Алика поднялась волна беспричинной тревоги. Какого хрена менты разгуливают по двору? Но те прошли мимо его подъезда, и тревога улеглась. Проклятые нервы. Пить надо меньше.
– Какой я тебе батяня? Что, так старо выгляжу?
– Ну, видно, что подержанный. Волос на две драки осталось.
Алик хмыкнул. Батяня... Вот, достукался. В сорок с хвостиком обозвали батяней.
– Кстати, про ментов, сынок, есть такой анекдот. – Алик затянулся, присев на скамейку. – Бабке вот также посоветовали к менту подойти и время спросить. Она подошла и говорит: «Слушай, мент, сколько щас времени?» А он ей отвечает: «Сейчас, бабка, три часа. И три рубля штрафу за оскорбление при исполнении». «Спасибо», – бабка говорит и дает ему червонец. А он, мол, сдачи нет. А бабка говорит: «Ну и ладно. Мент. Мент. А на рубль – козел драный».
Парочка захихикала.
– Сейчас двенадцать, – впервые подала голос девчонка.
– Ну вот и спасибо. – Алик поднялся. – Я вам байку – вы мне время. Все по честному.
Время еще детское. Было бы желание и «капуста» – найти можно. А то и другое присутствовало.
Алик вышел на улицу. Подождал, пока не набежал на него зеленый огонек, помахал. Конечно же, ночной рэкс, если и не держит под сиденьем, то информацией располагает. Верняк.
– Шеф, – сообщил Алик без вводных предложений и прелюдий. – Нужно срочно достать, душа дымит.
Таксист, флегматичный длинноволосый парень постучал пальцем по баранке.
– Я не балуюсь. Но на сдачу могу закинуть.
– Валяй. Не обижу. А что там за заведение?
– Заведений там нет. Там есть место. И там сдают все, что хочешь – от и до. Подъезжаешь, тушишь фары – и они подлетают как коршуны. Ребята работают, позавидовать можно.
– Слыхал про такие места, только сам ни разу не брал. А куда ж менты смотрят?
– У них там все схвачено. Если чуть шухером пахнет, участковый приходит и говорит: ребятки, сегодня в футбол играйте. И ребятки в футбол гоняют. Рейд там или что – приезжают – тишь да гладь. А в следующую ночь – на боевом посту, как обычно. Как-то к ним рэкеты заявились. Подгоняйте, говорят, за ночь по стольнику. Те – хрен, мол, вам! Приехали тогда на трех «жучках» ребятищи, дали тем шороху.
– Ну и что?
– Ничего. Теперь платят. Что им стольник – шелуха. Они там деньги делают, какие нам с тобой и не снились.
За разговором приехали. То место было за большим широкоформатным кинотеатром в переулочке. Как только погасили фары, подошел парень. Высокий, в спортивном костюмчике, в кроссовках. Со спортивной сумкой фирмы «Адидас», сверкая лампасами на штанах: такие бывают только у генералов и швейцаров.
– Что есть? – Алик спросил.
– Все есть. Водка, вино.
– А коньяк есть?
– Сейчас узнаем. – И кого-то поманил. – Эй, кто конину сдает?
Та же спортивная униформа, сумочка. Олимпийцы, спортсмены доброй воли, да и только! Из сумочки появились бутылки с коньяком. Коньяк шел по тридцатке, водка по два червонца. Крепленое вино любой марки – по «чирику». Цены стабильные, твердые, рухни вся экономика страны к чертям!
Бутылки с «кониной» перекочевали из «адиковской» сумки в мешок Алика. Деньги – в обратном порядке. Можно было ехать, но Алик решил рискнуть. Надо же с чего-то начинать.
– Слушай, «делаш», – поманил он сдатчика «конины». Можно тебя на пару ласковых?
– Пожалуйста, Вася. Но помни – время – деньги.
– Да я не Вася.
– А это, Вася, не принципиально. Ты на Васю похож.
– Ну, лады, проехали. Вот ты сдаешь градусы, а мне надо кой-чего покрепче опрокинуть.
– Ага. «Надоела мне марихуана, мне б мастырку кашкарского плана. А после плана кайфовые ночи: снятся Гагры, Батуми и Сочи» – пропел олимпийский чемпион. – Не в жилу, Васек, извиняй. Все, привет Мне работать надо.
– Да ты годи! Понимаю, ты честный советский фарцмэн. Но, может, где-то слышал краем уха. А?
– Хорошо, Васек, что понимаешь. Это надо понимать. Короче, так: гони полтинник, может, чего и вспомнится на радостях.
– Не кисло! Ты не промах, делаш!
– А жизнь какая, Вася! Ведь дорого все, инфляция проклятая опять же...
– А если ты мне фуфел подгонишь? Где же гарантии, как говорят дипломаты?
– Гарантии бывают только на смиренном кладбище. Стопроцентные, как говорят финансисты. А пока мы, так сказать, живы, все зыбко, все ускользает. А вообще-то говоря, я Вышинского уважаю. Знаешь, цитирую: признание – царица доказательств. Я тебе сознаюсь, ты уж можешь верить, можешь нет. Думай, Вася, думай. А то я погнал, работа стоит.
Действительно, подъехало несколько машин. Торг шел в полный рост, в открытую.
– На! – Алик решился. Отступать было некуда. – Давай адресок.
– Пивнуху знаешь на горке? Там на цепи Артем сидит. Все. Ты меня не видел, я тебя не знаю. Рисуй сквозняк.
Алик забрался в машину к скучавшему таксисту. Артем на цепи? Что-то стало проясняться в этой истории. Полтинник было жалко до слез. Вон татарин остался на неделю, управ просил выбоины в коровнике замазать, но никто кроме него не согласился, все рванули, когда бабки в кармане зашелестели. Сколько он там на этом коровнике забашляет? Полтинник или два? Но в таком деле издержки неизбежны.
Когда, наконец, он добрался до своей конуры, там уже было весело и без него. Большая часть бригады, считай кворум, была в сборе. Неизвестно откуда появившийся разноглазый Витька разливал портвейн типа «Агдам», Фадеич сидел на стуле настолько нетвердо, что Алик подумал, что предшествовавшая этому поза ему больше подходит.
– Привет, золотая рота! – Алик сел за стол. Витька полез обниматься – соскучился. Давно не виделись – полсуток не прошло.
Но мысли Алика блуждали далеко, около пивбара, около таинственного Артема. Если он, конечно, есть в натуре, если его, Алика, не купили, как те «кидалы» с шариком и колпачками.
– Принцесса села на иглу, – сказал он. – Какая глу, какая глупость...
– Что, что? – разноглазый Витька силился понять, о чем это любимый бугор.
– Да ничего. Принцесса, говорю, села на иглу.
– А-а... А я слышал, на горошину...
– А-а... ...на!
И Алик откупорил коньяк.
* * *
«На горке» стояла очередь. Невзирая на то обстоятельство, что жаркий августовский день был еще и рабочим. Очередники, томясь под лучами, хотя и не южного, но безжалостного солнца, медленно и покорно продвигались к заветной двери, за которой им уготованы были райские кущи – жидкое несвежее пиво и мелкие выцветше-розовые раки. Впрочем, не всегда они бывают: чаще там пересоленая рыба, в качестве гарнира к которой насыпаны внутренности... грецких орехов. Надо иметь богатую фантазию, чтобы додуматься до такого: никак не сочетается пиво по вкусу с продуктом этим, заморским по названию, а по извилинам напоминающим человеческий мозг в миниатюре. Но зато как для калькуляции удобно! Надо же догнать цену двух кружек паршивого пойла до трех рублей...
Круг обсуждаемых вопросов в очереди был необычайно широк – от высокой мировой политики до мелкой уголовной хроники. «Слышь ты, – бубнила бесцветная личность при шляпе, ближе к хвосту очереди, – кольцо с пальца не снимается никак, а камушек-то с каратами. Ну так он ей давай палец ножом резать. Он ей режет, а она молчит, зубы стиснула, как Зоя Космодемьянская. А ей ментяра потом говорит: ну что ты молчала-то, на помощь надо было звать. Опять же, слышь ты, больно наверное, когда палец отрезают... А она – попробовала бы закричать – вишь все зубы золотые. Вот и молчала, рот боялась открыть, а то, слышь ты, все бы зубы и выставили вместе с пальцем-то. Хи-хи-хи...»
В середине очереди шел принципиальный спор: сколько золотых звезд было у Брежнева. Кто-то утверждал, что четыре, но высокий прыщеватый парень в спортивных трусах и кооперативной майке с серпом и молотом на груди, возражал, называя цифру пять. Основным аргументом в споре он выдвигал слова из современной песни: «...а потом схватил штурвал кукурузный гений и давай махать с трибуны грязным башмаком. Помахал и передал вскоре эстафету пятикратному герою – другу дураков». Потом стали спорить, был ли Брежнев генералиссимусом. Дошли и до трапа с эскалатором, и до специальных сигарет для большого вождя. Потолковав про Сталина, Ворошилова и Кагановича, дошли и до баб. Но на этой теме разговор стал как-то лениво провисать – в такую жару про баб говорить было скучно...
У двери, загородив проход длинными волосатыми ногами (он был в шортах) восседал на стуле здоровенный малый со свороченным набок носом, хмурясь от дыма сигареты, зажатой в бульдожьих челюстях, а может быть, от удовольствия, вызванного сознанием собственной исключительности и независимости. Он поигрывал стальной цепью; медленно наматывал ее на пудовый кулак, потом разматывал снова с таким видом, будто занимается очень важным интеллигентным делом. Функции вышибалы-швейцара были следующие: если кто-то выходил из бара, накачавшись до отрыжки, он, потомив сначала очередников, поджимал ноги и лениво цедил: «Заходите двое» или «Заходи еще один». Счастливчики кидались в недра, а амбал водружал свои ноги-шлагбаумы на место и занимался любимой цепью. Когда кто-либо из первоочередных пытался «качнуть права», мол, вышли трое, что ты не запускаешь, он выплевывал давно потухший окурок и просвещал несознательного: «Ты, быдло, затыкай, нанюхались. Когда надо будет тогда и пущу. Возбухнешь еще разик – пиво на тебе и кончится». И бунтарь-одиночка сникал, уразумев, что не ему перестраивать местный уклад, существующий веками.
Но тут подошли две какие-то личности, и амбал резво соскочил, пропуская их без очереди, всем своим видом показывая уважение к ним. Толпа зароптала, послышались выкрики типа «мафия хренова», но амбал уселся на, свой стул, погрозив очереди цепью и вытянул ноги.
– Артем, – взмолился один из страждущих, – пусти, жабры горят.
«Вот Артем, вот цепь. Все сходится», – подумал Алик. Он стоял четвертым-пятым от входа и уже догадывался, что к чему. Теперь поступило подтверждение.
– Артем, – произнес он вполголоса, приблизившись к объекту вплотную. – Поговорить бы надо.
Артем отсутствующим взглядом скользнул по Алику.
– Говори. Тут все свои.
– И все же хотелось бы тет на тет.
– Эй, старина! – Артем крикнул вглубь зала.
Появился красноглазый старик с орденом Красной Звезды на лацкане заношенного пиджака. У старика были буденовские усы и мутные маленькие глазки. Он был изрядно пьян.
– Постереги, – кивнул Артем на дверь. И повесил свою цепь на специальные ушки, закрыв таким образом вход в бар.
– Ну, давай, беззубый, сюда! – И Артем завел Алика в пустовавший по случаю лета и жары гардероб. – Излагай, только короче, а то я на работе.
«Все вы на работе, – мелькнуло в голове у Алика. – Рабочий класс. Гегемон...»
– Да у меня дело пустячное. Может, я тебя зря и от работы оторвал. Просто мне надо кой-чего сдать. Из дури, – выпалил Алик заранее приготовленную фразу, внутренне сжавшись. Что-то ответит ему на это «хозяин пивбара»?
– Во-он что, беззубый. Так ты торговец белой смертью? – Артем обнаружил вполне осмысленный иронический взгляд. За лениво-циничной вывеской, да еще с цепью впридачу скрывался совсем не дурачок. – И как же ты со своей совестью уживаешься? Мальчики кровавые в глазах не являются?
– А тебе не являются? – Алик почувствовал, что не зря стравил полтинник фарцу-философу в ту ночь.
– Ладно, мы вот что сделаем. Мы сейчас дяденьку милиционера пригласим. И скажем ему, что здесь какой-то беззубый хочет нажиться на страдании и крови ни в чем не повинных людей, – последние слова Артем произнес с дрожью в голосе, с пафосом и слезой.
– Зови, – Алик немного вспотел. – Скажу, что пошутил, разыграл тебя по-дружески.
– Так, логично. А если ты сам ведешь, так сказать, «незримый» бой с теми, «кто честно жить не хочет»? А? Хотя это вряд ли. Слишком у тебя хлебало заметное, таких красавцев там не жалуют. Ну, ладно. Ближе к делу. Чем располагаешь? Кажи масть.
– Колеса.
– А на фасаде? По латыни?
– Седуксен. Ноксирон. Нитразепам.
– Знаешь, что, товарищ с дефицитом зубов. Иди-ка ты домой. И глотай свое фуфло. А нам этого не надо. Спим мы крепко и знаешь почему? Потому что у нас совесть чистая.
– Ну там еще что-то было. Промедол, вроде...
– А ну так бы и говорил. Это уже теплее, теплее. Хотя, конечно, не фонтан.
– ...ампулы...
– А что на ампулах?
– Гидрохлорид какой-то.
– А ты, оказывается, мужик с головой. Только по химии, наверно, балла два имел в школе. Если вообще в школу когда-нибудь ходил. Гидрохлорид-то чего?
– Не помню. Помню, что гидрохлорид.
– Ну морфина, пантопона, омнопона?
– Да, что-то в этом роде.
Артем помолчал, постукивая толстыми пальцами по деревянной стене. На одном из пальцев блестел тяжелый золотой перстень-печатка. Задумался не на шутку.
– Ладно, вот что. Посиди здесь, я тебе пива принесу.
Он исчез на несколько минут и вернулся с графином пива и пустым стаканом.
– Пей пиво.
– А ты?
– А я пива не пью. У меня на него аллергия. Я, знаешь ли, шампанское уважаю, холодненькое. Шампанское, знаешь ли, со льда...
Алик единым духом выпил стакан. Налил второй. Стало немного легче. Напряжение спадало.
– Ну, так что ж ты просишь за свое стекло?
– По чирику. – Алик сказал наугад. Черт возьми, знать хотя бы приблизительно, почем этот товар.
– По пятаку возьму. Колеса – промедол – по рябчику. А остальное засунь себе в одно место, крепче спать будешь.
– Шприцы чешские.
– Машинки годятся. А где же твой товар?
– В надежном месте.
– Хорошо хоть, в надежном. А то у такого лоха и в ненадежном оказаться может. Значит, слушай сюда: здесь больше не светись. Давай адресок.
Алик призадумался. Давать адрес этой публике в его планы не входило. Можно так влипнуть – потом не отлипнешь.
– Не хочешь, черт с тобой. Живи уродом. – Артем прочитал его сомненья. – Давай тогда так вот: южное шоссе знаешь? Так вот на выезде из города – пятый километр.. Желтая «девятка» будет стоять. Если меня не будет, будет мой кент заклятый. Он будет в курсе. Сядешь в тачку – товар-деньги-товар. Про политэкономию слышал? Или это для тебя такая же наука, как и химия?
– Ладно, затыкай, нанюхались, – Алик вспомнил, как Артем учил уму-разуму «взбухнувшую» очередь. – Когда все это будет?
– А это назначай время ты. Когда сможешь.
– Надо за товаром съездить. Завтра поеду. Давай послезавтра.
– Заметано. Послезавтра в двенадцать на том самом месте. Все, свободен.
– Дай пиво допить.
– Пиво будешь пить, когда заработаешь. Все, выметайся. Так понял: место встречи изменить нельзя. Ну-ка встань.
Алик встал и Артем похлопал его по груди, спине и бедрам.
– Это на тот случай, если у тебя вертушка под шмотьем. Знаешь, как бывает: мы с тобой чирик-чирик. А она – круть-верть, круть-верть. Одному моему знакомому вот так вот на шесть лет с конфискацией накрутили. Маленькая сука, да удаленькая. Пришли к нему люди с красивыми лицами и увели в некрасивый дом. Хотя пленка – это не доказательство. Он сам, дурак, колонулся. Ну ладно, проваливай, а то я тебе тут уже целую лекцию по криминалистике закатал. Пора уже с тебя деньги брать.
Алик хлебнул еще разок из графина, в котором осталось совсем немного, и пошел на выход, где дед, вооруженный Артемовой цепью вершил судьбы людские: пускать или не пускать.
Да, складывалось все неплохо. Отдам этот чертов товар, получу бабки, – и привет! Он меня не знает, я его не знаю, да и знать не хочу. Сколько же там натикает? Выходило совсем неплохо – вот шабашка, так шабашка. И все благодаря этому козлу Фадеичу. Надо будет ему с таких башлей духов купить французских. А то он все жалуется, что не приходилось ни разу в жизни попробовать...
Риск, конечно, есть. Черт его знает, что они там задумали, вдруг что-нибудь темное. Но об этом не хотелось думать. Думать хотелось только о «бабках». И только о них. Конечно, наколол его этот прощелыга Артем. Ясно, что не по пятаку стоит вся эта тряхомудия. Да черт с ним, быстрей бы только развязаться. А там можно и дернуть куда-нибудь на юга. Отдохнуть со вкусом. «Под солнцем юга жить легко и просто: там море, бабы, есть чего украсть»... Ну, «украсть» – ни к чему, а вот насчет баб...
С такими мыслями, размякший от «халявного» пива, Алик шел вниз с «Горки».
Он не заметил одного: когда он выходил из пивбара, из магазина напротив вышел белобрысенький паренек в джинсах-варенках, в белой маечке с диковинным иероглифом на груди, со спортивной сумочкой на плече. Обыкновенный, словом, парнишка-студент, каких в городе, что воробьев. Но парнишка шел за Аликом. Шагах, этак, в двадцати. И свернул вслед за Аликом на остановку. И в троллейбусе сел вместе с Аликом. И вышел вместе с ним. Ненавязчиво держась сзади и в тени, проводил до дому, записал адресок, но не ушел, а сел неподалеку от подъезда. Вытащил книгу и стал ее почитывать. Преспокойненько. Так оно и продолжалось: Алик пил у себя дома коньяк, а парнишка у него под окнами почитывал себе книгу.
* * *
Татьяна позвонила следователю Пеночкину утром, как только он пришел на работу. В голосе ее чувствовалась тревога.
– Что-нибудь случилось? – Пеночкин тоже почувствовал смутное беспокойство.
– Константин потерялся.
– Как потерялся?
– Договорились встретиться вчера вечером, а он не пришел.
– Может, планы изменились. Задержало что-нибудь...
– Не в его привычках. А главное, не тот случай, чтобы задерживаться. Мы должны были окончательно все уточнить насчет, как вы выразились, ультиматума. Договориться, как себя вести. Время-то не ждет...
