Текст книги "Главред: назад в СССР 4 (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

Соавторы: Сергей Савинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Нет, – я все-таки покачал головой. – Незачем ему было себя травить. Ты же сказал, что ему хуже всех. Не похож он на камикадзе.

– А он мог и не ожидать, что такой эффект получится, – возразил следователь. – Решил напугать и не рассчитал…

– Нет, это не он, – я опять покачал головой. – Все-таки «Вече» – это его билет в нормальную жизнь, понимаешь? Котенок, можно сказать, со дна выбрался, рукопожатным вновь стал. Сопредседатель дискуссионного клуба. Не знаю, это как тебя до майора резко повысить, а ты с горя уволишься.

– Аргумент кривоватый, но понятный, – улыбнулся Эдик. – И убедительный.

– Я думаю, он и вправду сам не рад, что так получилось, – из головы у меня так не шел тот извиняющийся, полный раскаяния шепот. – Поликарпов хоть выдохнет, а то наверняка уже подумал, что на меня новое покушение организовали.

– Молчи, – нахмурился Эдик. – В КГБ сейчас, наверное, по потолку бегают. Это же настоящая диверсия!

– Теракт, – подтвердил я. – На всю страну прославимся…

– Такую славу, – покачал головой следователь, – за шиворот и в канаву. Ладно, Жень, пойду я. Тоже не железный, спать хочется. И тебе советую. А как что вспомнишь еще, звони мне.

Курчавый следователь ушел, на прощание опять вогнав в краску рыженькую медсестру, а я остался наедине с собственными тревожными мыслями.

Во-первых, кто? А во-вторых… Зачем⁈

Глава 13

Наутро выяснилось, что я очень легко отделался. Надышался, конечно же, но не смертельно. А вот Котенок, оказывается, лежит в реанимации. Остальным тоже непросто, однако терпимо.

И ведь что самое неприятное – мы с Зоей выпали из обоймы, и бремя подготовки обеих газет легло на Бульбаша с Бродовым. А вернее, зная Арсения Степановича, на одного только Виталия Николаевича. Он, конечно же, выдюжит, но напряжение будет адское. А еще аудиогазета, познавательные короткометражки! Столько всего может накрыться медным тазом из-за вчерашней диверсии!

– Завтрак! Завтрак! – в коридоре раздался зычный голос санитарки.

Моими соседями по палате оказались Растоскуев, Валетов, Сеславинский, Варсонофий и Вася Котиков. И если комсомолец с директором ДК были мне приятны, а священника я терпел, то депутат с городским чудиком явно попьют из меня обедненной на кислород кровушки.

– Дернула меня нелегкая пойти на это ваше собрание, – в очередной раз проворчал депутат Растоскуев. – Лежал бы сейчас дома, а не с вами в одной палате…

– А вы чем недовольны, товарищ? – спросил его Котиков. – Мы тут, вообще-то, все пострадали. А некоторые в реанимацию попали…

– Котенок – это вы? – прищурился Растоскуев. – Ах да, простите, вы Котиков. Развели тут, понимаешь.

Мы с Васей переглянулись, Сеславинский тяжело вздохнул, Варсонофий принялся молиться, а Валетов, как выяснилось, умудрился где-то достать свои проволочки. И теперь под грозным взглядом санитарки внушительных габаритов, разливавшей из половника жидкую манку, проверял палату на наличие геопатогенных разломов.

– Электрон Сергеевич, – я обратился к Валетову, приняв от санитарки тарелку с кашей и благодарно кивнув. – Сядьте и поешьте спокойно.

– Нормально, – «контактер» выдохнул, убрал проволочки и только тогда посмотрел на меня. – Фон ровный, опасности нет.

– Вот и отлично, – улыбнулся я, пристраиваясь на краю койки.

Есть было жутко неудобно, потому что не было столика – вместо него приходилось использовать прикроватную тумбочку. Вообще-то, конечно, в отделении столовая есть, но нас пока держат на строгом режиме. Надеюсь, что это ненадолго.

За завтраком все молчали. То ли не хотели провоцировать Растоскуева, то ли просто пребывали в задумчивости. А потом стало не до разговоров – начался обход, и наша палата как раз была первой на очереди. Осматривал доктор Полуян, улыбчивый армянин, который сыпал остротами, пытаясь разрядить обстановку в нашем временном пристанище. Иногда получалось смешно, иногда не очень, вот только обход в итоге пролетел быстро. Как и весь оставшийся день, занятый обследованиями и процедурами.

А еще выяснилось, что надышаться дымом – это не простуду словить. Это я поначалу бодрился, потому что не сталкивался никогда. На самом же деле все перерывы между нехитрыми больничными делами я в основном валялся на койке, ощущая себя грузчиком после тройной смены. Видимо, организм получил какой-то толчок на нервах, из-за чего я и прыгал как козел, после чего силы окончательно покинули мое тело. И вот тут мне стало немного страшно.

Еще вчера я был здоровым сорокалетним мужиком, тренированным и активным. Ходил в качалку, бегал по несколько километров, примеривался к лыжам. И вот вдруг одно внеплановое происшествие, которое откинуло меня даже не к прежнему обрюзгшему Кашеварову… Нет, я словно бы постарел лет на тридцать! Какое же это отвратительное ощущение, когда ты заправляешь постель, потея и шумно дыша. В висках ломит, в глазах режет, растрескавшиеся губы слипаются. И сердце колотится так, будто в желудке плещется литр крепкого вьетнамского кофе, а ты крутишь «солнышко» на турнике.

– Это нормально, Евгений Семенович, – успокаивал меня Полуян. – Сегодня чувствуете, что вам семьдесят, а после выписки снова забегаете, как задорный вьюноша! В больнице, знаете ли, и стены помогают!

Потом доктор узнал, что моя невеста – Аглая Ямпольская, и тут же заверил, что «такая женщина одним своим существованием за неделю на ноги поставит». А то и дней за пять. Оказалось, что они с Полуяном вместе учились в калининском меде, чему я на самом деле не удивился, зная о тесности врачебного сообщества. И по теплой грустинке в глазах Гагика Саркисовича понял, что он в молодости испытывал к Аглае недюжинную симпатию.

Сама она ко мне забежала после рабочей смены, вызывав в нашей мужской палате долгожданное оживление – от ворчания Растоскуева уже впору вешаться было, но тут и его проняло. Прилизал редкие волосы, поправил больничную пижаму и сделал вид, будто читает газету. И только Вася Котиков молча лежал на боку, лишь изредка реагируя на какие-то наши реплики. Я его понимал – Зоя тоже пострадала и лежала в женской палате, увидеться они не могли, потому что его девушка еще больше нуждалась в покое. От этого поэт-комсомолец грустил.

Откровенно говоря, ко всем нам никого не пускали, это Аглая лишь ненадолго воспользовалась своим белым халатом. И быстро ушла из соображений деликатности, хотя за ее напускной строгостью было видно, что она не против остаться подольше. Но мы оба с ней понимали, что так было бы неправильно.

* * *

– Я вот все думаю, кто же это сделал? – Котиков в очередной раз задал вопрос, который волновал всех.

– Известно кто, – фыркнул Растоскуев. – Тот, кто присутствовал на этом вашем собрании. Окна были закрыты, дверь тоже. Не из воздуха же эта дымовая шашка образовалась.

– Милиция придерживается той же версии, – кивнул я. – Только легче от этого не становится.

Наступила суббота, сумбур первого больничного дня остался позади, и мы могли спокойно предаться разговорам. А еще – чтению свежего выпуска вечерки, который нам принесли перед завтраком. Молодец Виталий Николаевич, сразу понял, что мне даже в больничной палате важно следить за процессом, и прислал несколько экземпляров с водителем.

А еще он правильно сделал, что дал новость об атаке на дискуссионный клуб. Хоть это и было не в формате вечерки, но оказалось уместно. Во-первых, объясняло сумбур в полосах, подготовленных в жуткой спешке, а во-вторых, еще сильнее привлекало внимание к нашей деятельности. Возможно, для кого-то не из профессии это звучит цинично, но журналисты способны любую ситуацию обернуть себе на пользу. Да, что-то человеческое уходит порой на второй план, и вперед вырывается сухой расчет. Подобный подход нас роднит с врачами, которые также отставляют в сторону сантименты, когда нужно решить задачу.

– Зато, я смотрю, в газете вы не чураетесь громких обвинений! – возмущенно воскликнул депутат, который, по всей видимости, как раз тоже читал заметку об инциденте.

– Вы о чем? – я спокойно повернулся к нему.

– Ну, вот же! – не унимался Растоскуев. – Я зачитаю. «Несмотря на провокации тех, кому явно стоит поперек горла наш клуб…» Вы слышите? Так, дальше. «Мы решительно осуждаем любые противоправные действия, особенно когда они несут угрозу жизни и здоровью людей. Более того, если их причина – нежелание слышать правду».

– И что? – я действительно не понимал, какую крамолу нашел в этих словах Игнатий Захарович.

– Где тут обвинения? – поддержал меня Вася Котиков. – И в адрес кого?

– Ну, как же! – депутат кипятился так громко, что к нам даже заглянула медсестра, сделала замечание. – Кому же, интересно, поперек горла ваш клуб? Сразу понятно! Прогрессивной общественности!

– Что вы несете? – вдруг усмехнулся Варсонофий. – В огороде лебеда, а в Киеве дядька!..

– При чем тут Киев? – Растоскуев скривил губы. – Это вы непонятно о чем болтаете. А я говорю, что здесь грязный неприкрытый намек на городских патриотов, на тех, кому чужды все эти ваши диссидентствующие посиделки! Я еще удивлен, что вы прямо не назвали комитет государственной безопасности!

– Игнатий Захарович, может, медсестру вызвать? – неожиданно обратился к нему обычно тихий Сеславинский. – Даст вам пустырника или валерьянки…

– Вы на что намекаете? – грозно засверкал очами депутат. – Я абсолютно спокоен! Просто я возмущен!

– Мы все возмущены, товарищ Растоскуев, – в горячке спора мы даже не заметили, как открылась дверь, и в палату вошел Краюхин. – Не помешаю?

Гонора у депутата сразу же поубавилось, и он резко сменил тон.

– Что вы, Анатолий Петрович!..

– А я не у вас спрашиваю, – отрезал первый секретарь. – Евгений Семенович, позволите пригласить вас прогуляться по коридору?

Слабость жуткая, но просто так Анатолий Петрович меня бы с больничной койки не поднял. Значит, действительно что-то срочное. А еще такое, чего, по всей видимости, не нужно знать остальным. Даже Васе Котикову, преданному комсомольцу. У меня тревожно заныло в груди.

– Конечно, – кивнул я. – Если вас не смущает мой непрезентабельный вид…

Я ловко, как мне показалось, соскочил на пол, приземлившись ногами точно в шлепанцы. И тут же почувствовал, что даже подобная ерунда для меня сродни акробатическим трюкам. Краюхин вышел, я проследовал за ним, спиной чувствуя любопытные взгляды.

– Ты извини, Женя, я с пустыми руками, – начал было извиняться первый секретарь, но я его прервал.

– Пустяки, Анатолий Петрович. Я и без мандаринов поправлюсь, мне важнее внимание… Вот только я же правильно думаю, что вы не с хорошими новостями?

Мы дошли до пустой столовой, где можно было спокойно сесть и поговорить. В рекреации с телевизором постоянно ошивались скучающие пациенты, и подслушать разговор первого лица района с редактором газеты кто-то мог даже случайно. Да и специально тоже: интересно ведь, людей тут можно понять. Одно дело телевизор и совсем другое – живые партийные бонзы…

А здесь до обеда еще далеко и поэтому пусто: пациентов нет, никого из работников тоже. Это же только раздача, готовят в другом месте, сюда же только приносят аккурат ко времени приема пищи. Так что мы с Краюхиным присели за столик поближе к окну, я бросил быстрый взгляд на стену со стендами о вреде курения с алкоголизмом и больничным меню.

– Новость и впрямь так себе, – спустя паузу проговорил Анатолий Петрович. – Звонили из области. Я сначала тебя не хотел расстраивать, пока ты в больнице… Но потом решил, что все равно узнаешь, натура у тебя такая – настоящий газетчик.

– Говорите уже, пожалуйста, – упавшим голосом попросил я.

– Дискуссионный клуб закрывается, – мрачно ответил Краюхин. – В Калинине сочли дальнейшее развитие эксперимента опасным…

– Но ведь… – я попытался было возразить.

– Молчи! – громким шепотом оборвал меня первый секретарь. – Знаешь, как я тебя выгораживал перед областью? Ты хоть можешь себе представить, что там сейчас творится⁈ Да я еле отговорил там всех тебя на ковер лично вызвать! Скажи спасибо, что оказался среди пострадавших, а то бы точно выдернули!

– Ну, спасибо, – мрачно усмехнулся я.

– Думаешь, мне самому это нравится? – Краюхин понял, что погорячился. – Пятнадцать человек попали в больницу! Пятнадцать, Женя! И один, как ты знаешь, в тяжелом состоянии! В реанимации! И чего ты хотел?

– Я хотел продолжить, – упрямо возразил я.

– Что продолжить, Женя? – со вздохом проговорил первый секретарь. – Окна в ДК били – это ладно, мелкое хулиганство… Потом массовая драка, раз. Покушение на редактора районной газеты, два. И, наконец, диверсия с пострадавшими, три. Еще хорошо, если Котенок этот вытянет, не отдаст богу душу, как попы говорят. А что дальше, Женя? Бомбу заложат? Варенье из зараженных яблок тебе подсунут? В Чернобыле-то, говорят, урожай в прошлом году знатный был!..

– Анатолий Петрович, нельзя это прекращать, – я помотал головой, все еще не веря. – Гласность же… Даже «Би-Би-Си» больше не глушат. Мы не глушим! А нам самим, получается, какая-то контра может рот затыкать?

– На следующей неделе в Москве состоится Пленум ЦК, – Краюхин проигнорировал мой выпад. – Что будет в стране после этого, пока можно только предположить. Ты же понимаешь, что там не нужны никакие подобные инциденты?

Я помнил о предстоящем Пленуме. По прошлой, разумеется, жизни. Как его обсуждали родители и дедушки с бабушками. Как называли его «судьбоносным» и «январской весной», превознося до небес. Именно он стал поворотным моментом в жизни Компартии и всей огромной страны. Ведь и слово «перестройка» появится именно в январе 87-го, на том самом Пленуме, а сейчас пока только «ускорение». В школе и потом в универе нам рассказывали, что СССР начал свой настоящий путь к демократии как раз в тот момент. Правда, пришло все в итоге к развалу Союза и потом к лихим девяностым, но может ведь стать по-другому…

– Анатолий Петрович, пусть я и рядовой член партии, – начал я, догадавшись, на что намекает Краюхин. – Однако мне с трудом верится, что на Пленуме все отменят, что повернут назад… Не верю, что отменят гласность.

– Ты понимаешь, что у Горбачева много противников? – Краюхин серьезно посмотрел на меня. – Признаюсь тебе честно, я сам не испытываю к Михаилу Сергеевичу особенно теплых чувств… Но он молодой, он способен расшевелить всех этих стариков. Все же всё понимают, Женя, что в конце восьмидесятых уже нельзя жить, как при Брежневе. Надо идти вперед. Только постепенно, Женя, постепенно. Разумно. Взвешивая ходы.

– Вы думаете, что из-за происшествия в маленьком Андроповске во всей стране закрутят гайки? – прямо спросил я, хотя подспудно понимал, что Анатолий Петрович прав.

– Ты ведь знаешь, что с недавнего времени наш Андроповск уже не такой маленький и никому не известный, – Краюхин посмотрел на меня как-то по-отечески тепло, но в то же время твердо. – Твой эксперимент… наш эксперимент одобрили в области, но они не могли этого сделать без согласования с Москвой. За нами все это время пристально наблюдали. Видели наши успехи… а вот тут, кстати, даже больше твои. Это фактически была модель всего Союза в масштабах нашего городка. А тут вдруг такое сопротивление – это можно вывернуть так, что народ не готов к гласности, понимаешь?

Народ, не враги… Одно слово, но за ним стоит вполне четкая трактовка инцидента. После этого и недавние слова Растоскуева уже не выглядят полной глупостью. Выходит, он с самого начала понимал ситуацию лучше всех нас.

– Я все понимаю, – просто ответил я. – И предлагаю следующее. До того, как пройдет Пленум, мы останавливаем деятельность клуба «Вече». Исключим саму возможность новых провокаций. А потом…

– А потом посмотрим, – подхватил Краюхин. – Если на Пленуме решат продолжить курс, я обещаю вновь поднять вопрос о возобновлении эксперимента. Несмотря на давление неустановленных лиц. Ты это хотел сказать?

И опять одно слово определяет смысл. Лица – это не народ. А установить их для того же Поликарпова, уверен, после такого не составит труда. Если раньше он сдерживался, то теперь, когда столько пострадавших, капканы захлопнутся.

– Именно, – улыбнулся я. Впервые за всю беседу. – Анатолий Петрович, можно тогда пару уточнений?

– Конечно.

– Если в области против нашего клуба, как тогда Бульбашу разрешили выпустить номер?

– Так там ничего крамольного, – пожал плечами Краюхин. – Отработка панических настроений из-за слухов об эпидемии. А то, что твой зам фактически обвинил в диверсии противников клуба, нам даже на руку – сейчас «Правдоруб» с «Молнией» скорее тоже затихнут. Им лишние проблемы точно ни к чему. Будут выжидать.

– А может, наоборот, – я покачал головой. – Столько людей выведено из строя… Я бы на их месте воспользовался ситуацией. Ответить-то фактически некому, все по больничным палатам распределены.

– Логично ты вроде бы рассуждаешь, – Краюхин откинулся на спинку стула. – Передам твои соображения Поликарпову.

– А сам он ко мне не желает зайти? – усмехнулся я.

– Ты же понимаешь, ему лишний раз не нужно светиться, – объяснил первый секретарь. – Поговорите после того, как ты выйдешь. Он и так, я тебе по секрету скажу, расстроен, что не доглядел. Конторские же тебя охраняли, а видишь как – человека с дымовой шашкой пропустили.

– Потому что это был совершенно неожиданный человек, – задумчиво сказал я. – Тот, на кого даже подумать не могли…

– Кого-то подозреваешь?

– Пока нет. Если честно, противно и думать на эту тему…

– Понимаю тебя, – кивнул Краюхин. – Но придется подумать. Потому что это уже не шутки. Мало того, что люди пострадали, так еще и твоя идея под угрозой. Так что думай, Женя, вспоминай, анализируй…

– Хорошо, спасибо, Анатолий Петрович. Вы правы, тут не до эмоций.

– Ладно, пойду я, – принялся собираться первый секретарь. – Или ты еще что-то вроде хотел спросить?

– Хотел, – подтвердил я. – А чья идея была клуб закрыть?

– Распоряжение первого секретаря обкома, – ответил Краюхин. – А предложил Грачев. Лев Исакович.

Тот самый функционер из Калинина, вспомнил я, который одобрил идею вечерки. Интересно, он тут каким боком?

Глава 14

Все оставшееся время на выходных я провел в тягостных раздумьях, перемежаемых неспешными больничными разговорами и приемами пищи. Такие дни в стационаре наиболее тяжелы морально – никакой движухи, лишь унылая повседневность. Чего-то новенького стоит ждать только в понедельник, когда начнется рабочая неделя, и дежурный персонал сменится основным. Тогда и процедуры новые назначат, и обследования, да и к выписке, может, дело пойдет.

А пока слова первого секретаря не выходили у меня из головы. Разумеется, я и сам понимал, что замешан кто-то из своих. Просто гнал от себя эту мысль, не хотел верить, не хотел понимать, кто и, самое главное, почему решил меня так подставить. И не просто подставить, а чуть ли не убить, возможно, даже не подозревая об этом. Потому что или я мало что понимаю в дымовых шашках, или слишком уж дым оказался едким. Понятно, что много тут сыграло замкнутое помещение, да и общая паника усилила эффект. И все-таки…

Как приговаривал в свое время наш генеральный директор Рокотов, амперсанд с ней, с этой шашкой. Кто же все-таки из присутствовавших на злополучном собрании совершил диверсию? Котенок, мой сопредседатель? С одной стороны, он однозначно идейный оппозиционер. А с другой… В клубе он на первых ролях, наравне со мной. Зачем ему уничтожать собственное достижение? Еще и с риском для собственной жизни. Кто-то может сказать, что он под грузовики бросался, но это была показуха, а никак не желание себе навредить.

Дальше. Кто-то из паранормальщиков? Да это даже звучит глупо – безобидные люди, которым, наоборот, за счастье мой клуб и участие в нем. Варсонофий и бабушка Кандибобер тоже вне подозрений. Зачем им это? Как и Сашке Леутину, которого подозревал депутат Растоскуев. Мол, он же рокер, отщепенец и все такое. Западный низкопоклонник, стиляга и наверняка фарцовщик. Такими эпитетами наградил парня скандальный народный избранник. Вот только Сашка, на мой взгляд, точно не при делах. Что ему можно предъявить? Участие в рок-группе? И что? Он сейчас городская звезда, и это моя заслуга, парень сам постоянно об этом напоминает и при случае благодарит. Так что вне подозрений.

Кто еще? Стас Жеребкин – тот меня спас, и не только меня. Устроить такое, чтобы показать себя героем? Нет, я первого комсомольца района, конечно же, недолюбливаю, но сам по себе он неплох. Пусть даже прикрывает подпольный видеосалон Сивого, в чем, впрочем, нет ничего удивительного. В последние годы СССР активисты ВЛКСМ быстро стали предприимчивыми дельцами. Не все, но многие. Кто-то их за это ругал потом, кто-то поддерживал – мол, человеку с головой на плечах комфортно в любом времени и при любой власти. И многие, кто при Союзе был на первых ролях в партии, после развала возглавили фирмы и корпорации. Холодные, расчетливые карьеристы…

Вот только не все ведь такие! Я не помню по своей прошлой жизни Жеребкина, но тот же Краюхин нигде не светился кроме общественной работы. Даже получил незадолго до смерти от ковида в двадцатом звание почетного жителя нашего города. И называл его принципиально Андроповском, хотя он к тому моменту был Любгородом почти тридцать лет как… Или взять того же Воронина-старшего, директора завода кожзамов – человека удар хватил из-за того, что сын развалил предприятие. Нет, мне хочется верить, что большинство советских людей были именно такими. И Жеребкин в том числе.

Впрочем, я не об этом. Жеребкин не мог все это устроить – у него не было уверенности, что сам не свалится, надышавшись дымом. С другой стороны, может, он так создавал себе алиби? Опасный способ. Нет, не похоже это на нашего главного комсомольца. Но кто тогда? Кто это сделал, а потом каялся передо мной в дыму, когда я терял сознание?

«Евгений Семенович, простите… Все должно было быть не так».

Антон Сало? Карельский активист-краевед оказался непредсказуемым. И раз он решил рискнуть, задвинув националистические идеи, мог тогда и шашку рвануть? Как-никак, у нас с ним тоже не все ровно после того случая. Я ведь его еще и публично выпорол… Фигурально выражаясь, конечно же. Пожалуй, добавлю его первым в список подозреваемых. А второй кто? Никита Добрынин?

Хороший парень, но правда важнее. Отбросим эмоции – я сейчас просто его выгораживаю из-за личной симпатии и его трудовых успехов. А между тем, на собрании он был первый раз. Да, этого недостаточно. Что еще? Большой рюкзак, в котором он теоретически мог пронести шашку. А мотив? Тут два варианта, пусть и противоречивых. Первый: хотел травануть не меня, а дядю. И второй: возможно, с тем же Варсонофием он на самом деле нормально общается. И они оба, к примеру, точат зуб на советскую власть – за репрессированного родственника. Как бы я ни гнал эту мысль, она не перестает быть важной. Потяну, пожалуй, за эту ниточку. А там видно будет.

Решено. Даже легче на душе стало. Теперь можно и в палатных разговорах принять участие. Или просто послушать – слышу, опять тут дискуссия разгорается.

– Правильно, что вас закрыли, – по десятому кругу заводил свою шарманку депутат Растоскуев. – Мало того, что выступает черт знает кто, так еще и людей травят.

– А кто травит-то, уважаемый сударь? – вопрошал директор ДК Сеславинский. – Вас по-прежнему не смущает, что пострадали именно те, кто был на собрании?

– Да что с ним говорить! – возмущенно размахивал руками Вася Котиков. – Давайте ему бойкот устроим!.. Надоел!

Мысль была детской, но мы все восприняли ее с энтузиазмом. И это подействовало! Лишившись внимания, Растоскуев всего за оставшиеся полдня воскресенья стал почти шелковым. Не лебезил, конечно же, не стал нашим общим другом, но хамить перестал. Вот только разговаривать с ним все равно никто из нас не начал. Так наступил понедельник.

* * *

Город бурлил. Об этом нам рассказывали врачи и медсестры, а еще пациенты соседних палат, которые могли выходить и перекидываться парой слов с посещающими их родственниками. Происшествие в доме культуры выбило людей из привычной колеи – фактически история города открылась на новой, доселе невиданной страницы. Полтора десятка пострадавших для тихого советского Андроповска стали точкой, разделившей жизнь на до и после. Да, раньше была Великая Отечественная, а до этого революция и гражданская, но все это было «когда-то». А тут – «сейчас», которое для большинства пусть и не было светлым будущим, но казалось таким стабильным.

На улицах появились усиленные милицейские патрули. О тревожных дежурствах на «скорой» рассказала Аглая, заглянувшая ко мне вечером – посещения для нашей палаты разрешили официально. Для нее и других врачей это вылилось в самые настоящие переработки. Больше дежурств, чтобы город в случае чего был готов к любым неожиданностям. Больше экипажей. И больше сотрудников.

– В очередях уже какой день обсуждают, – говорила она, когда мы расположились на уютном диванчике в коридоре. – Я прием веду, а из-за двери долетает… Агенты влияния, бандиты, шпионы Рейгана. Какой только чуши нет!

– И что, прям-таки все ерунду городят? – уточнил я, приобняв Аглаю за талию.

– Нет, конечно, – она покачала головой, при этом мягко, но решительно убрав мою руку. Красавица-доктор не очень любила публичные проявления чувств. А мне как раз захотелось тепла.

– Что еще говорят? – невозмутимо спросил я, с улыбкой кивнув проходящей мимо Кларе Викентьевне.

Наша парторгша осунулась и словно бы постарела, и было видно, что ее это гнетет. Хотя я всегда думал о ней как о железной даме, которая замужем за профессией. Но нет – пламенная коммунистка Громыхина тоже умела чувствовать и расстраиваться. А еще больничный бюллетень был для нее, да как и для всех нас, чем-то вроде каторги. Мы привыкли работать, привыкли заниматься делом, а не отлеживать бока, и происшествие в доме культуры серьезно нас подкосило. Как физически, так и морально.

– Я понимаю, что ты хочешь услышать, – Аглая повернулась ко мне и улыбнулась. Тепло, по-домашнему. Вот этого она не стеснялась. – Есть те, кто переживает за дискуссионный клуб. И таких много. Хотя слухи ходят, что его то ли закрыли, то ли вот-вот закроют.

Поначалу у меня, что называется, от души отлегло. Но последние слова напомнили о действительно неприятном.

– Интересно, откуда ветер дует, – я все-таки тоже смог улыбнуться. – Мне об этом Краюхин сказал, информация-то рабочая… Как говорится, ДСП – для служебного пользования.

– Не слышала о такой расшифровке, – удивилась Аглая. – Впрочем, если ты на меня намекаешь, то я никому не рассказывала.

– Даже не думал, – я покачал головой и все-таки притянул ее к себе, и теперь девушка не сопротивлялась. – Это и Жеребкин мог быть, и вообще кто угодно…

– И что теперь? – спросила она.

Какой простой обыкновенный вопрос, но сколько в нем одновременно любопытства, отчаяния и надежды.

– Завтра и послезавтра – Пленум ЦК, – сказал я. – Он будет сложным, а назовут его потом историческим.

– Хочешь сказать, что там будет решаться судьба твоего клуба? – Аглая недоверчиво прищурилась.

– И это тоже, – кивком подтвердил я. – Многое изменится. И уже на этой неделе.

Только бы история повернула туда, куда надо – добавил я уже про себя. А не в тупик, который внезапно возник на дороге.

* * *

Аглая в тот день оказалась первым, но не единственным посетителем. Людей словно бы прорвало, и медсестры в какой-то момент начали недовольно ворчать. Но открыто высказывать свое недовольство все-таки не осмеливались – хотелось бы верить, что не из-за моего райкомовского статуса, а исключительно благодаря уважению.

Соня Кантор, фотограф Лёня, Марта Рудольфовна Мирбах, секретарша Валечка. Рвались и другие сотрудники, но коллегиально все же пришли к единому мнению, что не стоит испытывать судьбу в виде больничного режима. Та же Мирбах, к слову, формально пришла не ко мне, а к Кларе Викентьевне, а Соня – к Зое. И вообще, наши коллеги, друзья и знакомые удивительным образом скооперировались, распределив посещения и передачи. Так в гостях у палат, занятых пострадавшими от инцидента в ДК, побывали афганец Густов и летчик Сагайдачный, комсомолец Жеребкин, карельский активист-краевед Сало, музыкант Сашка Леутин со своей девушкой Ритой Волошиной, которая была по совместительству вокалисткой. Потом подтянулись лидеры качалок – Вовка Загораев, Рокки и Монгол. А еще… «Хулиган» Сивый, чем весьма удивил всех. И, разумеется, родственники и друзья моих «сопалатников» тоже воспользовались падением «великой больничной стены».

– Мы с пацанами сделаем все возможное, – заверили меня по очереди все качки. – Узнаем, кто это был, из-под земли его выковыряем.

Тумбочки наши были переполнены компотами, фруктами, соками, кефиром и прочей снедью. Причем я, к слову, не уверен, что все относилось к категории разрешенного к передаче. Но медики, по всей видимости, просто потерялись от такой численности группы поддержки. А может, просто закрыли глаза.

Заходил и Эдик – и как друг, и как милицейский следователь. Но был и еще один посетитель, вернее посетительница. Уже под вечер.

– Евгений Семенович, к вам девушка, – в палату заглянула все та же рыженькая медсестра. – Я ее попросила подождать в коридоре.

– Девушка? – удивился я. – Спасибо, сейчас выйду.

Аглая, что ли, так быстро соскучилась? Или, быть может, какая-то информация появилась, и мой любимый доктор спешит со мной поделиться? Но меня ждал сюрприз.

– Добрый вечер, Евгений Семенович, – от стены, словно тень, отделилась Фаина.

Девушка Алексея Котенка, диссидента и моего сопредседателя. Советская хиппи, «ребенок цветов» и идейная противница любой власти – хоть советской, хоть демократической, хоть даже царской. Но что ей от меня нужно?

– Здравствуйте, Фаина.

– Удивлены? – она усмехнулась, и это смотрелось жутко из-за огромных темных кругов под глазами.

Девушка либо не спала несколько ночей, либо плакала, а то и все вместе. Лицо ее было бледным, кожа натянулась на скулах, глаза потухли.

– Признаться, да, – сказал я. – Но все же я понимаю, что вы не ко мне.

– Меня к нему не пускают, – голос Фаины дрогнул. – Говорят, я никто. Не жена, не сестра. Не пускают и не говорят ничего. Это значит, что он при смерти? Вы что-то знаете?

Увы, мне не было известно ничего про Котенка. Специально мне не докладывали, а на мои вопросы что медсестры, что доктор Полуян отвечали уклончиво. Состояние, мол, у пациента тяжелое, в палате интенсивной терапии он проведет еще какое-то время. Так что мне нечем было порадовать Фаину. Но и расстроить вроде бы тоже.

– Это все вы, – она неожиданно стиснула зубы. – Вы и ваш чертов клуб! Это вас!.. Вас хотели убить, а пострадал он!

– Потише, пожалуйста… – я успокаивающе выставил вперед руки.