Текст книги "Сочинения"

Автор книги: Антон Дельвиг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Вдали за рощей и девы и юноши

Хвалили Вакха и в хороводах

Кружилися;

Сатиры, фавны, в порывах неистовых,

Делили с ними земные веселия

И часто, в рощу вбежав, над девой

Смеялися.

Она в молчаньи фиалки и лилии

В венок вплетала. О други, поверите ль,

Какое чудо в очах поэта

Свершилося!

Еще восторги во мне не потухнули,

Священный ужас томит меня, волосы

Дрожат, я слышу, глаза не видят,

Не движутся

Вотще манила толпа, упоенная

И негой страсти и жизнию младости,

Во храм роскошный златой Киприды

Невинную!

Она молчала, не зрела, не слушала!

Вдруг ужас, смертным доселе неведомый,

Погнал от рощи непосвященных,

И амброю

Древа дохнули, запели пернатые,

Источник стихнул, и все обновилося,

Все отозвалось мне первым утром

Создания,

Прекрасным мигом рожденья Кипридина

Из недр Фетиды, Олимпом ликующим,

Когда с улыбкой Зевес внимает

Гармонии.

И ждал я чуда в священном безмолвии!

Вдруг дева с криком веселья воспрянула,

Лазурный облак под ней, расстлавшись,

Заискрился,

Одежда ярким сияньем осыпалась,

К плечам прильнули крыле мотыльковые,

И Эрос^[1] принял ее в объятья

Бессмертные!

Все небо плескам созданья откликнулось,

Миры и солнца в гармонии по́плыли,

И все познали Хаос улыбкой

Разгнавшего,

Любовь, связь мира, дыханье бессмертия,

Тебя познали, начала не знающий,

О Эрос! счастье, воздатель чистой

Невинности.

Ты видел в юной любовь непорочную,

Желанье неба, восторгов безоблачных,

Души, достойной делиться с нею

Веселием;

И тщетно взором искал между смертными

Ты ей по сердцу и брата, и равного!

Вотще! Для неба цветет в сей жизни

Небесное!

Метатель грома здесь сеет высокое,

Святое – музы, ты ж, дивной улыбкою

Миры создавший,– красу, невинность

И радости!

Лишь ты небесный супруг непорочности!

С тобой слиявшись, она, упоенная,

В эфире скрылась! Тебя я славлю,

Божественный.

   1819 или 1820

69. КУПИДОНУ{*}

Сидя на льве, Купидон будил радость могущею лирой,

И африканский лев тихо под ним выступал.

Их ваятель узрел, ударил о камень – и камень

Гения сильной рукой в образе их задышал.

   1819 или 1820

70. ПОЭТ{*}

Что до богов? Пускай они

Судьбами управляют мира!

Но я, когда со мною лира,

За светлы области эфира

Я не отдам златые дни

И с сладострастными ночами.

Пред небом тщетными мольбами

Я не унижуся, нет, нет!

В самом себе блажен поэт.

Всегда, везде его душа

Найдет прямое сладострастье!

Ему ль расслабнуть в неге, в счастье?

Нет! взгляньте: в бурное ненастье,

Стихий свободою дыша,

Сквозь дождь он город пробегает,

И сельский Аквилон играет

На древних дикостью скалах

В его измокших волосах!

Познайте! Хоть под звук цепей

Он усыплялся б в колыбели,

А вкруг преступники гремели

Развратной радостию в хмели —

И тут бы он мечте своей

Дал возвышенное стремленье,

И тут бы грозное презренье

Пороку грянуло в ответ,

И выше б Рока был Поэт.

   <1820>

71. УСПОКОЕНИЕ{*}

В моей крови

Огонь любви!

Вотще усилья,

Мой Гиппократ!

Уж слышу – крылья

Теней шумят!

Их зрю в полете!

Зовут, манят —

К подземной Лете,

В безмолвный ад.

   <1820>

72. ПЕРЕВОДЧИКУ ВИРГИЛИЯ{*}

Ты переводчик, я читатель,

Ты усыпитель – я зеватель.

   (1820)

73. Ф. Н. ГЛИНКЕ {*}

(ПРИСЫЛАЯ ЕМУ ГРЕЧЕСКУЮ АНТОЛОГИЮ)

Вот певцу Антология, легких харит украшенье,

Греческих свежих цветов вечно пленяющий пух!

Рви их, любимец богов, и сплетай из них русским каменам

Неувядаемые, в Хроновом царстве, венки.

   <1820>

74. ЕВГЕНИЮ{*}

Помнишь, Евгений, ту шумную ночь (и она улетела),

Когда мы с Амуром и Вакхом

Тихо, но смело прокралися в терем Лилеты? И что же!

Бессмертные нам изменили!

К чаше! герои Киприды вином запивают победы!

Мы молоды – юность, как роза,

Мигом пленит и увянет! А радость? Она – Филомела

Прелестная! Только в дни розы,

Только в дни юности нам попоет сладкозвучные песни

И вспорхнет! За крылья златую!

Ты опутай летунью цветочною цепью, ты амброй

Окуривай перья и кудри,

Нежно рукою ласкай ее легко-упругие груди

И с резвою пой и резвися!

Будем стары и мы! Тогда, браня ветреность внука

Украдкой вздохнем и друг другу

Сладко напомним, седые! о наших любовных проказах

Измену Лилеты, в досаде

Нами разбитые вазы и Аргусов дикую стаю!

Но кто на героев Киприды?

Дерзкие пали, дверь отскочила, и мы отступили,

Хвалясь и победой, и мщеньем.

«Друг, все прошло,– ты шепнешь,– но при нас еще дружба и Бахус

Дай руку и вспеним фиалы!»

   <1820>

75. ЛЕКАРСТВА ОТ НЕСЧАСТИЙ{*}

Если мне объявят боги:

«Здесь ты горе будешь пить!» —

Я скажу: «Вы очень строги!

Но я все ж останусь жить».

Горько ль мне – я разделяю

С милой слезы в тишине!

Что ж на небе, я не знаю,

Да и знать не нужно мне!

Мне великую науку

Дед мой доктор завещал:

«Дружбою,– он пишет,– скуку

И печаль я исцелял;

От любви лечил несчастной

Состаревшимся вином;

Вообще же безопасно

Все лечить несчастья – сном».

   <1820>

76. РОМАНС{*}

«Проснися, рыцарь, путь далек

До царского турнира,

Луч солнца жарок, взнуздан конь,

Нас ждет владыка мира!»

– «Оставь меня! Пусть долог путь

До царского турнира,

Пусть солнце жжет, пусть ждет иных

К себе владыка мира!»

– «Проснися, рыцарь, пробудись!

Сон по трудам – услада;

Спеши к столице! Царска дочь

Храбрейшему награда!»

– «Что мне до дочери царя?

Мне почестей не надо!

Пусть их лишусь, оставь мне сон,

Мне только в нем отрада!

Имел я друга – друга нет,

Имел супругу – тоже!

Их взял создатель! Я ж молюсь:

К ним и меня, мой боже!

Ложусь в молитве, сон едва

Глаза покроет – что же?

Они со мной, всю ночь мое

Не покидают ложе.

Меня ласкают, говорят

О царстве божьем, нежно

Мне улыбаются, манят

Меня рукою снежной!

Куда? За ними! Но привстать

Нет сил! Что сплю я, знаю!

Но с ними жить и в сне я рад

И в сне их зреть желаю!»

   <1820>

77. Г. КРИТИКУ ПОЭМЫ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛЫ»{*}

Хоть над поэмою и долго ты корпишь,

Красот ей не придашь и не умалишь! —

Браня – всем кажется, ее ты хвалишь;

Хваля – ее бранишь.

   1820

78. К ЛАСТОЧКЕ{*}

Что мне делать с тобой, докучная ласточка!

Каждым утром меня – едва зарумянится

Небо алой зарей и бледная Цинтия

Там в туманы покатится,—

Каждым утром меня ты криком безумолкным

Будишь, будто назло! А это любимое

Время резвых детей Морфея, целительный

Сон на смертных лиющего.

Их крылатой толпе Зефиры предшествуют,

С ними сам Купидон летает к любовникам

Образ милых казать и счастьем мечтательным

Тешить жертвы Кипридины.

Вот уж третью зарю, болтливая ласточка,

Я с Филидой моей тобой разлучаюся!

Только в блеске красы пастушка появится

Иль Психеей иль Гебою,

Только склонит ко мне уста пурпуровые,

И уж мой поцелуй, кипя нетерпением,

К ним навстречу летит, ты вскрикнешь – и милая

С грезой милой скрывается!

Ныне был я во сне бессмертных счастливее!

Вижу, будто бы я на береге Пафоса,

Сзади храм, вкруг меня мирты и лилии,

Я дышу ароматами.

Взор не может снести сиянья небесного,

Волны моря горят, как розы весенние,

Светлый мир в торжестве – и в дивном молчании

Боги к морю склонилися.—

Вдруг вскипели валы и пеной жемчужною

С блеском вьются к брегам, и звуки чудесные

Слух мой нежат, томят, как арфа Еолова;

Я гляжу – вдруг является...

Ты ль рождаешься вновь из волн, Аматузия?

Боги! пусть это сон! Филида явилася

С той же лаской в очах и с тою ж улыбкою.

Я упал и, отчаянный,

«Ах, богиня! – вскричал,– зачем обольстить меня?

Ты неверна, а я думал Филидою

Век мой жить и дышать!» – «Утешься, обманутый,

Милый друг мой! (воскликнула

Снова в наших лугах Филида, по-прежнему

В свежих ку́дрях с венцом, в наряде пастушеском) —

Друг, утешься, я всё...» Болтливая ласточка,

Ты крикунья докучная,

Что мне делать с тобой – опять раскличалася!

Я проснулся – вдали едва зарумянилось

Небо алой зарей, и бледная Цинтия

Там в туманы скатилася.

   1820

79. ЭПИТАФИЯ{*}

Завидуйте моей судьбе!

Меня счастливцы не искали,

Я век не думал о себе,

А не видал в глаза печали.

   1820

80. КРЫЛОВУ{*}

Уж я не тот поэт беспечный,

Товарищ резвый светлых дней,

Когда Эрот и Бассарей^[1]

Мне говорили: друг, мы вечны!

Пусть дни и годы скоротечны,

Но мы с тобой – люби и пей!

Ушли, ушли лета златые,

Когда от чаши круговой

Эрот, хариты молодые

И смехи шумною толпой

Меня влекли к ногам Эльвиры.

Крылов, в то время голос мой,

Под звуки вдохновенной лиры,

Непринужденно веселил

Веселостью непринужденной.

А ныне твой поэт, лишенный

Неопытных, но смелых крил,

Венком поблекшим украшенный,

На землю бедную ступил,

И опыт хладный заключил

Его в жестокие объятья.

В боязни Фебова проклятья

Ленюся я стихи писать,

Лишь иногда во дни ненастья

Люблю о вёдре вспоминать

И мной неведомого счастья

Поэтам-юношам желать.

   1820 или 1821

81. В АЛЬБОМ П. А. СПА—КОЙ{*}

Я не привык альбомы наполнять

Надеждами, желаньями и лестью.

А к вам еще (позвольте мне сказать)

Ужасною я пламенею местью.

Недели три и, помнится, с тех пор,

Когда альбом вы этот мне отдали,

Чтоб я, с пелен парнасских крохобор,

Вписал в его воздушные скрижали

Для памяти вам с рифмами кой-что.

Для памяти? Признаться, вряд ли кто

Похвалится такой судьбой завидной!

Итак, альбом вы помните, как видно,

Поболее знакомых ваших! Что ж?

Вам бог простит. Я ж на последний грош

Готов свечу пред образом поставить

И перед ним день целый пролежать,

Лишь только б мог вас хоть альбом заставить

Меня в часы безделья вспоминать.

   1820 или 1821

82. К Е<ВГЕНИЮ>{*}

Ты в Петербурге, ты со мной,

В объятьях друга и поэта!

Опять прошедшего мы лета,

О трубадур веселый мой,

Забавы, игры воскресили;

Опять нас ветвями покрыли

Густые рощи островов

И приняла на шумны волны

Нева и братьев, и певцов.

Опять веселья, жизни полный,

Я счастлив радостью друзей;

Земли и неба житель вольный

И тихой жизнию довольный,

С беспечной музою моей

Друзьям пою любовь, похмелье

И хлопотливое безделье

Удалых рыцарей стола,

За коим шалость и веселье,

Под звон блестящего стекла,

Поют, бокалы осушают

И громким смехом заглушают

Часов однообразный бой.

Часы бегут своей чредой!

Удел глупца иль Гераклита,

Безумно воя, их считать.

Смешно бы, кажется, кричать

(Когда, златым вином налита,

Обходит чаша вкруг столов

И свежим запахом плодов

Нас манят полные корзины),

Что все у бабушки Судьбины

В сей краткой жизни на счету,

Что старая то наслажденье,

То в списке вычеркнет мечту,

Прогонит радость; огорченье

Шлет с скукой и с болезнью нам,

Поссорит, разлучит нас с милой;

Перенесем, глядишь – а там

Она грозит нам и могилой.

Пусть плачут и томят себя,

Часов считают бой унылый!

Мы ж время измерять, друзья,

По налитым бокалам станем —

Когда вам петь престану я,

Когда мы пить вино устанем,

Да и его уж не найдем,

Тогда на утро мельком взглянем

И спать до вечера пойдем.

О, твой певец не ищет славы!

Он счастья ищет в жизни сей,

Свою любовь, свои забавы

Поет для избранных друзей

И никому не подражает.

Пускай Орестов уверяет,

Наш антикварий, наш мудрец,

Почерпнувший свои познанья

В мадам Жанлис, что твой певец

И спит, и пьет из подражанья;

Пусть житель Острова, где вам,

О музы вечно молодые,

Желая счастия сынам,

Вверяет юношей Россия,

Пусть он, с священных сих брегов,

Невежа злой и своевольный

И глупостью своей довольный,

Мою поносит к вам любовь:

Для них я не потрачу слов —

Клянусь надеждами моими,

Я оценил сих мудрецов —

И если б я был равен с ними,

То горько б укорял богов.

   Август 1821

 83. ПОДРАЖАНИЕ БЕРАНЖЕ{*}

Однажды бог, восстав от сна,

Курил сигару у окна

И, чтоб заняться чем от скуки,

Трубу взял в творческие руки;

Глядит и видит вдалеке —

Земля вертится в уголке.

«Чтоб для нее я двинул ногу,

Черт побери меня, ей-богу!

О человеки всех цветов! —

Сказал, зевая, Саваоф,—

Мне самому смотреть забавно,

Как вами управляю славно.

Но бесит лишь меня одно:

Я дал вам девок и вино,

А вы, безмозглые пигмеи,

Колотите друг друга в шеи

И славите потом меня

Под гром картечного огня.

Я не люблю войны тревогу,

Черт побери меня, ей-богу!

Меж вами карлики-цари

Себе воздвигли алтари

И думают они, буффоны,

Что я надел на них короны

И право дал душить людей.

Я в том не виноват, ей-ей!

Но я уйму их понемногу,

Черт побери меня, ей-богу!

Попы мне честь воздать хотят,

Мне ладан под носом курят,

Страшат вас светопреставленьем

И ада грозного мученьем.

Не слушайте вы их вранья,

Отец всем добрым детям я;

По смерти муки не страшитесь,

Любите, пейте, веселитесь...

Но с вами я заговорюсь...

Прощайте! Гладкого боюсь!

Коль в рай ему я дам дорогу,

Черт побери меня, ей-богу!»

   1821(?)

84. В АЛЬБОМ Б<АРАТЫНСКОМУ>{*}

У нас, у небольших певцов,

Рука и сердце в вечной ссоре:

Одно тебе, без лишних слов,

Давно бы несколько стихов

Сердечных молвило, на горе

Моих воинственных врагов;

Другая ж лето все чертила

В стихах тяжелых вялый вздор,

А между тем и воды с гор

И из чернилицы чернила

Рок увлекал с толпой часов.

О, твой альбом-очарователь!

С ним замечтаться я готов.

В теченье стольких вечеров

Он, как старинный мой приятель,

Мне о былом воспоминал!

С ним о тебе я толковал,

Его любезный обладатель!

И на листках его встречал

Черты людей, тобой любимых

И у меня в душе хранимых

По доброте, по ласкам их

И образованному чувству

К свободно-сладкому искусству

Сестер бессмертно-молодых.

   1821 или 1822

 85. ЗАСТОЛЬНАЯ ПЕСНЯ {*}

«ES KANN SCHON NICHT IMMER SO BLEIBEN!»

(Посвящена Баратынскому и Коншину)

Ничто не бессмертно, не прочно

Под вечно изменной луной,

И все расцветает и вянет,

Рожденное бедной землей.

И прежде нас много веселых

Любило и пить, и любить:

Нехудо гулякам усопшим

Веселья бокал посвятить.

И после нас много веселых

Полюбят любовь и вино,

И в честь нам напенят бокалы,

Любившим и пившим давно.

Теперь мы доверчиво, дружно

И тесно за чашей сидим.

О дружба, да вечно пылаем

Огнем мы бессмертным твоим!

   1822 Роченсальм, в Финляндии

86. СОНЕТ{*}

Я плыл один с прекрасною в гондоле,

Я не сводил с нее моих очей;

Я говорил в раздумье сладком с ней

Лишь о любви, лишь о моей неволе.

Брега цвели, пестрело жатвой поле,

С лугов бежал лепечущий ручей,

Все нежилось.– Почто ж в душе моей

Не радости, унынья было боле?

Что мне шептал ревнивый сердца глас?

Чего еще душе моей страшиться?

Иль всем моим надеждам не свершиться?

Иль и любовь польстила мне на час?

И мой удел, не осушая глаз,

Как сей поток, с роптанием сокрыться?

   1822

87. (19 ОКТЯБРЯ 1822){*}

Что Илличевский не в Сибири,

С шампанским кажет нам бокал,

Ура, друзья! В его квартире

Для нас воскрес лицейский зал.

Как песни петь не позабыли

Лицейского мы Мудреца,

Дай бог, чтоб так же сохранили

Мы скотобратские сердца.

   19 октября 1822

88{*}

София, вам свои сонеты

Поэт с весельем отдает:

Он знает, от печальной Леты

Альбом ваш, верно, их спасет!

   1822 или 1823

89. К А. Е. И<ЗМАЙЛОВУ>{*}

Мой по каменам старший брат,

Твоим я басням цену знаю,

Люблю тебя, но виноват:

В тебе не все я одобряю.

К чему за несколько стихов,

За плод невинного веселья,

Ты стаю воружил певцов,

Бранящих все в чаду похмелья?

Твои кулачные бойцы

Меня не выманят на драку,

Они, не спорю, молодцы,

Я в каждом вижу забияку,

Во всех их взор мой узнает

Литературных карбонаров,

Но, друг мой, я не Дон-Кишот —

Не посрамлю своих ударов.

   1822 или 1823

90. К МОРФЕЮ{*}

Увы! ты изменил мне,

Нескромный друг, Морфей!

Один ты был свидетель

Моих сокрытых чувств,

И вздохов одиноких,

И тайных сердца дум.

Зачем же, как предатель,

В видении ночном

Святую тайну сердца

Безмолвно ты открыл?

Зачем, меня явивши

Красавице в мечтах,

Безмолвными устами

Принудил все сказать?

О! будь же, бог жестокий,

Будь боле справедлив:

Открой и мне взаимно,

Хотя в одной мечте,

О тайных чувствах сердца,

Сокрытых для меня.

О! дай мне образ милый

Хоть в призраке узреть;

И пылкими устами

Прильнув к ее руке...

Когда увижу розы

На девственном челе,

Когда услышу трепет

Стыдливой красоты,

Довольно – и, счастливец,

Я богу сей мечты

И жертвы благовонны,

И пурпурные маки

С Авророй принесу!

   <1823>

91. К СОФИИ{*}

За ваше нежное участье

Больной певец благодарит:

Оно его животворит,

Он молит: «Боже, дай ей счастье

В сопутники грядущих дней,

Болезни мне, здоровье ей!

Пусть я по жизненной дороге

Пройду и в муках, и в тревоге;

Ее ж пускай ведут с собой

Довольство, радость и покой».

Вчера я был в дверях могилы;

Я таял в медленном огне,

Я видел: жизнь, поднявши крылы,

Прощальный взор бросала мне;

О жизни сладостного чувства

В недужном сердце не храня,

Терял невольно веру я

Врачей в печальные искусства;

Свой одр в мечтах я окружал

Судьбой отнятыми друзьями,

В последний раз им руки жал,

Молил последними словами

Мой бедный гроб не провожать,

Не орошать его слезами,

Но чаще с лучшими мечтами

Мечту о друге съединять.

И весть об вас, как весть спасенья,

Надежду в сердце пролила;

В душе проснулися волненья;

И в вашем образе пришла

Ко мне порою усыпленья

Игея с чашей исцеленья.

   Февраль 1823

92{*}

Анахорет по принужденью

И злой болезни, и врачей,

Привык бы я к уединенью,

Привык бы к супу из костей,

Не дав испортить сожаленью

Физиономии своей;

Когда бы непонятной силой

Очаровательниц иль фей

На миг из комнаты моей,

И молчаливой, и унылой,

Я уносим был каждый день

В ваш кабинет, каменам милый.

Пусть, как испуганная тень

Певца предутреннего пеньем,

Послушав вас, взглянув на вас,

С немым, с безропотным терпеньем

И к небесам с благодареньем

Я б улетал к себе тотчас!

Я услаждал бы сим мгновеньем

Часы медлительного дня,

Отнятого у бытия

Недугом злым и для меня

Приправленного скукой тяжкой.

   Февраль 1823

93. К ОШЕЙНИКУ СОБАЧКИ ДОМИНГО{*}

Ты на Доминге вечно будь,

Моя надежда остальная,

И обо мне когда-нибудь

Она вздохнет, его лаская.

   1823

94. ПЕТЕРБУРГСКИМ ЦЕНЗОРАМ{*}

Перед вами нуль Тимковский!

В вашей славе он погас;

Вы по совести поповской,

Цензуруя, жмете нас.

Славьтесь, Бируков, Красовский!

Вам дивится даже князь!

Член тюремный и Библейский,

Цензор, мистик и срамец,

Он с душонкою еврейской,

Наш гонитель, князя льстец.

Славься, славься, дух лакейский,

Славься, доблестный подлец!

Вас и дух святый робеет:

Он, как мы, у вас в когтях;

Появиться он не смеет

Даже в Глинкиных стихах.

Вот как семя злое зреет!

Вот как все у вас в тисках!

Ни угрозою, ни лаской,

Видно, вас не уломать;

Олин и Григорий Спасский

Подозренье в вас родят.

Славьтесь цензорской указкой!

Таски вам не миновать.

   1823—1824

95{*}

До рассвета поднявшись, извозчика взял

Александр Ефимыч с Песков

И без отдыха гнал от Песков чрез канал

В желтый дом, где живет Бирюков;

Не с Цертелевым он совокупно спешил

На журнальную битву вдвоем,

Не с романтиками переведаться мнил

За баллады, сонеты путем.

Но во фраке был он, был тот фрак запылен,

Какой цветом – нельзя распознать;

Оттопырен карман: в нем торчит, как чурбан,

Двадцатифунтовая тетрадь.

Вот к обеду домой возвращается он

В трехэтажный Моденова дом,

Его конь опенен, его Ванька хмелен,

И согласно хмелен с седоком.

Бирюкова он дома в тот день не застал —

Он с Красовским в цензуре сидел,

Где на Олина грозно вдвоем напирал,

Где фон Поль улыбаясь глядел.

Но изорван был фрак, на манишке табак,

Ерофеичем весь он облит.

Не в парнасском бою, знать в питейном дому

Был квартальными больно побит.

Соскочивши на Конной с саней у столба,

Притаяся у будки, стоял;

И три раза он кликнул Бориса-раба,

Из харчевни Борис прибежал.

«Подойди ты, мой Борька, мой трагик смешной,

И присядь ты на брюхо мое;

Ты скотина, но, право, скотина лихой,

И скотство по нутру мне твое».

(Продолжение когда-нибудь)

1824

96{*}

Твой друг ушел, презрев земные дни,

Но ты его, он молит, вспомяни.

С одним тобой он сердцем говорил,

И ты один его не отравил.

Он не познал науки чудной жить:

Всех обнимать, всех тешить и хвалить,

Чтоб каждого удобней подстеречь

И в грудь ловчей воткнуть холодный меч.

Но он не мог людей и пренебречь:

Меж ними ты, старик отец и мать.

   1824

97{*}

Федорова Борьки

Мадригалы горьки,

Комедии тупы,

Трагедии глупы,

Эпиграммы сладки

И, как он, всем гадки.

   1824

98. 19 ОКТЯБРЯ 1824{*}

Семь лет пролетело, но, дружба,

Ты та же у старых друзей:

Все любишь лицейские песни,

Все сердцу твердишь про Лицей (2).

Останься ж век нашей хозяйкой

И долго в сей день собирай

Друзей, нестареющих сердцем,

И им старину вспоминай.

Наш милый начальник! ты с нами,

Ты любишь и нас, и Лицей,

Мы пьем за твое все здоровье,

А ты пей за нас, за друзей.

   19 октября 1824

99. 19 ОКТЯБРЯ 1825{*}

В третий раз, мои друзья,

Вам пою куплеты я

На пиру лицейском.

О, моя, поверьте, тень

Огласит сей братский день

В царстве Елисейском.

Хоть немного было нас,

Но застал нас первый час

Дружных и веселых.

От вина мы не пьяны,

Лишь бы не были хмельны

От стихов тяжелых.

И в четвертый раз, друзья,

Воспою охотно я

Вам лицейский праздник.

Лейся, жжёнка, через край,

Ты ж под голос наш играй,

Яковлев-проказник.

   19 октября 1825

100{*}

Снова, други, в братский круг

Со́брал нас отец похмелья,

Поднимите ж кубки вдруг

В честь и дружбы, и веселья.

Но на время омрачим

Мы веселье наше, братья,

Что мы двух друзей не зрим

И не жмем в свои объятья.

Нет их с нами, но в сей час

В их сердцах пылает пламень

Верьте. Внятен им наш глас,

Он проникнет твердый камень.

Выпьем, други, в память их!

Выпьем полные стаканы,

За далеких, за родных

Будем ныне вдвое пьяны.

   19 октября 1826

101. А. Н. КАРЕЛИНОЙ {*}

ПРИ ПОСЫЛКЕ «СЕВЕРНЫХ ЦВЕТОВ» НА 1827 ГОД

От вас бы нам, с краев Востока,

Ждать должно песен и цветов:

В соседстве вашем дух пророка

Волшебной свежестью стихов

Живит поклонников Корана;

Близ вас поют певцы Ирана,

Гафиз и Сади – соловьи!

Но вы, упорствуя, молчите,

Так в наказание примите

Цветы замерзшие мои.

   Начало 1827

102. СОНЕТ{*}

Что вдали блеснуло и дымится?

Что за гром раздался по заливу?

Подо мной конь вздрогнул, поднял гриву,

Звонко ржет, грызет узду, бодрится.

Снова блеск… гром, грянув, долго длится,

Отданный прибрежному отзыву...

Зевс ли то, гремя, летит на ниву

И она, роскошная, плодится?

Нет, то флот. Вот выплыли ветрилы,

Притекли громада за громадой;

Наш орел над русскою армадой

Распростер блистательные крилы

И гласит: «С кем испытать мне силы?

Кто дерзнет и станет мне преградой?»

   Июль 1827 Ревель

103{*}

Хвостова кипа тут лежала,

А Беранже не уцелел!

За то его собака съела,

Что в песнях он собаку съел!

   1827

104{*}

Я в Курске, милые друзья,

И в Полторацкого таверне

Живее вспоминаю я

О деве Лизе, даме Керне!

   1828

105. ХОР {*}

ДЛЯ ВЫПУСКА ВОСПИТАННИЦ ХАРЬКОВСКОГО ИНСТИТУТА

Три или четыре голоса

Подруги, скорбное прощанье

И нам досталось на удел!

Как сновиденье, как мечтанье,

Златой наш возраст пролетел!

Простите... Жизненное море

Уже принять готово нас;

На нем что встретим? Счастье ль, горе? —

Еще судьбы безмолвен глас!

Один голос

Но не безмолвен голос сердца!

Он громко мне благовестит:

Кто здесь призрел меня, младенца,

Меня и там приосенит

И наша матерь, наше счастье,

Отрада стороны родной,

Нам будет в жизненном ненастье

Путеводительной звездой.

Хор

Свети, свети, звезда России,

Свети, бескровных благодать!

Пусть долго с именем Марии

Мы будем радость сочетать.

А ты, святое провиденье,

Внемли молению детей:

Она всех бедных утешенье,

За них воздателем будь ей!

   1828

106. В АЛЬБОМ Е. П. ЩЕРБИНИНОЙ {*}

(В ДЕНЬ ЕЕ РОЖДЕНИЯ)

Как в день рождения (хоть это вам забавно)

Я вас спешу поздравить, подарить!

Для сердца моего вы родились недавно,

Но вечно будете в нем жить.

   1828

107. <РУССКАЯ ПЕСНЯ>{*}

И я выду ль на крылечко,

На крылечко погулять,

И я стану ль у колечка

О любезном горевать;

Как у этого ль колечка

Он впоследнее стоял,

И печальное словечко

Мне, прощаючись, сказал:

За турецкой за границей

В басурманской стороне,

По тебе лишь, по девице,

Слезы лить досталось мне!..

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

   1828

108. <РУССКАЯ ПЕСНЯ>{*}

Как за реченькой слободушка стоит,

По слободке той дороженька бежит,

Путь-дорожка широка, да не длинна,

Разбегается в две стороны она:

Как налево – на кладбище к мертвецам,

А направо – к закавказским молодцам,

Грустно было провожать мне, молодой,

Двух родимых и по той, и по другой:

Обручальника по левой проводя,

С плачем матерью-землей покрыла я;

А налетный друг уехал по другой,

На прощанье мне кивнувши головой.

   1828

109. РУССКАЯ ПЕСНЯ{*}

По небу

Тучи громовые ходят;

По полю

Пули турецкие свищут.

Молодцу ль

Грома и пули бояться?

Что же он

Голову клонит да плачет?

Бедному

Жаль не себя, горемыки,

Жаль ему

Душечки красной девицы!

Девушку

Грозный отец принуждает,

Красную

Жалобно матушка молит:

«Дитятко!

Выдь за богатого замуж!

Милое,

Верь, и не вспомнишь солдата!»

   1828 или 1829

110. ОТСТАВНОЙ СОЛДАТ {*}

(Русская идиллия)

Солдат

Нет, не звезда мне из лесу светила:

Как звездочка, манил меня час целый

Огонь ваш, братцы! Кашицу себе

Для ужина варите? Хлеб да соль!

Пастухи

Спасибо, служба! Хлеба кушать.

Солдат

Быть так,

Благодарю вас. Я устал порядком!

Ну, костыли мои, вам роздых! Рядом

Я на траву вас положу и подле

Присяду сам. Да, верст пятнадцать

Ушел я в вечер.

1-й пастух

А идешь откуда?

Солдат

А из Литвы, из виленской больницы.

Вот как из матушки России ладно

Мы выгнали гостей незваных – я

На первой заграничной перестрелке,

Беда такая, без ноги остался!

Товарищи меня стащили в Вильну;

С год лекаря и тем и сем лечили

И вот каким, злодеи, отпустили.

Теперь на костылях бреду кой-как

На родину, за Курск, к жене и сестрам.

2-й пастух

На руку, обопрись! Да не сюда,

А на тулуп раскинутый ложися!

Солдат

Спасибо, друг, господь тебе заплатит! —

Ах, братцы! Что за рай земной у вас

Под Курском! В этот вечер словно чудом

Помолодел я, вволю надышавшись

Теплом и запахом целебным! Любо,

Легко мне в воздухе родном, как рыбке

В реке студеной! В царствах многих был я!

Попробовал везде весны и лета!

В иных краях земля благоухает,

Как в светлый праздник ручка генеральши —

И дорого, и чудно, да не мило,

Не так, как тут! Здесь целым телом дышишь,

Здесь все суставчики в себя впивают

Простой, но сладкий, теплый воздух; словом,

Здесь нежишься, как в бане старых бар!

И спать не хочется! Играл бы все

До солнышка в девичьем хороводе.

3-й пастух

И мы б, земляк, играть не отказались!

Да лих нельзя! Село далеко! Стадо ж

Покинуть без присмотра, положившись

Лишь на собак, опасно, сам ты знаешь!

Как быть! Но вот и кашица поспела!

Перекрестяся, примемся за ужин.

А после, если к сну тебя не клонит,

То расскажи нам (говоришь ты складно)

Про старое свое житье-бытье!

Я чай, везде бывал ты, все видал!

И домовых, и водяных, и леших,

И маленьких людей, живущих там,

Где край земли сошелся с краем неба,

Где можно в облако любое вбить

Крючок иль гвоздь и свой кафтан повесить.

Солдат

Вздор мелешь, малый! Уши вянут! Полно!

Старухи врут вам, греясь на печи,

А вы им верите! Какие черти

Крещеному солдату захотят

Представиться? Да ныне ж человек

Лукавей беса! Нет, другое чудо

Я видел, и не в ночь до петухов,

Но днем оно пред нами совершилось!

Вы слышали ль, как заступился бог

За православную державу нашу,

Как сжалился он над Москвой горящей,

Над бедною землею, не посевом,

А вражьими ватагами покрытой,—

И раннюю зиму послал нам в помощь,

Зиму с морозами, какие только

В Николин день да около Крещенья

Трещат и за щеки и уши щиплют?

Свежо нам стало, а французам туго!

И жалко, и смешно их даже вспомнить!

Окутались от стужи чем могли,

Кто шитой душегрейкой, кто лохмотьем,

Кто ризою поповской, кто рогожей,

Убрались все, как святочные хари,

И ну бежать скорее из Москвы!

Недалеко ушли же. На дороге

Мороз схватил их и заставил ждать

Дня судного на месте преступленья:

У божьей церкви, ими оскверненной,

В разграбленном анбаре, у села,

Сожженного их буйством! – Мы, бывало,

Окончив трудный переход, сидим,

Как здесь, вокруг огня и варим щи,

А около лежат, как это стадо,

Замерзлые французы. Как лежат!

Когда б не лица их и не молчанье,

Подумал бы, живые на биваке

Комедию ломают. Тот уткнулся

В костер горящий головой, тот лошадь

Взвалил, как шубу, на себя, другой

Ее копыто гложет; те ж, как братья,

Обнялись крепко и друг в друга зубы

Вонзили, как враги!

Пастухи

Ух, страшно, страшно!

Солдат

А между тем курьерский колокольчик,

Вот как теперь, и там гремит, и там

Прозвякнет на морозе; отовсюду

Везут известья о победах в Питер

И в обгорелую Москву.

1-й пастух

Э, братцы,

Смотрите, вот и к нам тележка скачет,

И офицер про что-то ямщику

Кричит, ямщик уж держит лошадей;

Не спросят ли о чем нас?

Солдат

Помоги

Мне встать: солдату вытянуться надо...

Офицер

(подъехав)

Огня, ребята, закурить мне трубку!

Солдат

В минуту, ваше благородье!

Офицер

Ба!

Товарищ, ты как здесь?

Солдат

К жене и сестрам

Домой тащуся, ваше благородье!

За рану в чистую уволен!

Офицер

С богом!

Снеси ж к своим хорошее известье:

Мы кончили войну в столице вражьей,

В Париже русские отметили честно

Пожар московский! Ну, прости, товарищ!

Солдат

Прощенья просим, ваше благородье!

Офицер уезжает.

Благословение господне с нами

Отныне и вовеки буди! Вот как

Господь утешил матушку Россию!

Молитесь, братцы! Божьи чудеса

Не совершаются ль пред нами явно!

   <1829>

111. ИЗОБРЕТЕНИЕ ВАЯНИЯ {*}

(Идиллия)

(Посвящается В. И. Григоровичу)

«В кущу ко мне, пастухи и пастушки! В кущу скорее,

Старцы и жены, годами согбенные! К чуду вас кличу!

Боги благие меня, презренного девой жестокой,

Дивно возвысили! Слабые взоры мои усладились

Светлым, небесным видением! Персты мои совершили,

Смертные, дело бессмертное! Зов мой услышьте, бегите

В кущу ко мне, пастухи и пастушки! В кущу скорее,

Старцы и жены, годами согбенные! К чуду вас кличу!»

Так по холмам и долинам бегал и голосом звонким

Кликал мирно пасущих стада пастухов ионийских

Ликидас юный, из розовой глины творивший искусно

Чаши, амфоры и урны печальные, именем славный,

Пламенным сердцем несчастный! Любовь без раздела – несчастье!

Ликидас, всеми любимый, был презрен единой пастушкой,

Злою Харитой, которою он безрассудно пленился!

«Образ Хариты! Харита живая! Харита из глины!» —

Разом вскричали вбежавшие в кущу. Крики слилися

В радостный вой, восходящий до неба, и в узкие двери,

Словно река, пастухи потекли, толпа за толпою.

«Други, раздайтесь! – им Ликидас молвил.– Так, образ Хариты,

Девы жестокой, вы видите! Боги сей подвиг великий

Мне помогли совершить и глину простую в небесный

Облик одели, но в прочности ей отказали! Раздайтесь,

Други, молю вас! Может иной, в тесноте продираясь,

Вдруг без намеренья ринуться прямо на лик сей и глину

Смять и меня еще в злейшую долю повергнуть! Садитесь,

Крайние, вы же все замолчите, вам чудо скажу я!

Много дней и ночей, томим безнадежной любовью,

Сна не знал я, пищи не брал и дела не делал.

Словно призрак печальный, людей убегая, блуждал я

Вдоль по пустынному брегу морскому; слушал стенанье

Волн и им отвечал неутешным рыданием. Нынче

Ночью – как и когда, не припомню – упал на песок я,

Смолк и забылся. К утру, чувствую, теплой рукою

Кто-то плечо мое тронул и будит меня, и приятно