355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анри Труайя » Анн Предай » Текст книги (страница 4)
Анн Предай
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:02

Текст книги "Анн Предай"


Автор книги: Анри Труайя



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

8

Анн лежала между сбившихся в груду подушек. Она только что проснулась, будто от толчка. Вот уже две недели подряд каждую ночь, в одно и тоже время, ее вырывало из сна одно и то же не проходящее видение. Она в сотый раз делала в руку Мили тот укол. Игла под кожей – и нескончаемое испражнение жидкости шприцем.

Любить кого-то – значит быть готовым на все, даже на невозможное, только бы избавить его от страданий. Даже если при этом придется взять на себя ужасающую ответственность. Страдания Мили закончились, но теперь начались ее собственные. Не физические, моральные. И нет такого наркотика, которым можно было бы их заглушить.

Будь Анн набожна, возможно она, и не совершила бы этого поступка. Осторожная трусость верующих всегда находит опору в правилах, позволяющих избежать принятия решения и следующей за тем пытки угрызениями совести. Где теперь красивая, властная, очаровательная Эмильен? В могиле, под свежим земляным холмиком? Или там, в загадочном ангельском краю, под сияющими лучами некого Бога, которого она ни о чем не просила? Или здесь, где она жила в сердцах тех, кто ее любил?

Да, да. Ее присутствие в доме было неоспоримо. В нем тонким слоем она покрывала все предметы, ею был подогрет воздух. Здесь она, подобно легкому хмелю розового вина, продолжала дурманить их разум.

Приготовления, отпевание и погребение обернулись жуткой комедией и не смогли убить ее. Просто за черной драпировкой с серебряной каймой она оказалась наедине с собой, в прежней своей жизни. Чего и не смог понять отец, подумала Анн. Для него с последним вздохом жены закончилось все.

Отчаяние его подле усопшей было столь чрезмерным и театральным, что его даже пришлось одернуть. Он кричал и падал на Эмильен, целовал ее холодные губы, дрожащими пальцами пробовал приподнять ей веки. Позже, расталкивая служащих похоронного бюро, мешал закрывать крышку гроба. В церкви при отпевании чуть было не упал в обморок, опустившись на скамью с потухшими глазами и отвисшим подбородком. А на кладбище? Беспрерывное блуждание на подкашивающихся ногах, или тот рывок к краю могилы: «Оставьте меня… Я хочу уйти вместе с ней!»

Анн до сих пор не могла забыть, как ее обожгло стыдом. Когда они вернулись домой, отец заперся в ванной, захватив с собой из домашней аптечки все медикаменты.

Встревоженная Луиза, вытаращив глаза, с трясущимися губами просила Анн вмешаться – и как можно быстрее:

– Мсье в таком состоянии, что способен на большую глупость! Умоляю вас, мадемуазель, сделайте что-нибудь!

В какой-то момент Анн и сама испугалась, как бы чего не случилось, но потом рассудила, что непереносимые, скрытые от чужих глаз страдания напоказ не выносят. И действительно, минут через двадцать Пьер вышел из ванной успокоенным, с вымытым лицом и расчесанными волосами и лишь молча плакал. Ей было жаль его – правда, с некой долей брезгливости. В последующие дни он впадал в оцепенение, часами просиживая в кресле с застывшим взглядом, скрестив руки на коленях. Он едва притрагивался к пище, не допускал никаких разговоров, не помышлял о газетах или книгах.

Подобное отупление для Анн неожиданным не было, и все же она за него волновалась. Что делать, если отец поддастся этой развивающейся, напоминающей болезнь прострации? Хорошо ей было его критиковать. Как-никак у нее есть интересное дело. Уже через два дня после похорон она заглушала свою тоску, крутясь в издательстве вдвое больше обычного. А он? Быть может, ему было бы проще перебороть свое смятение, уцепись он за какое-нибудь дело? Чтобы спокойно бездельничать с утра до вечера, нужно быть молодым. Например, как Лоран…

Через хитроумные выверты ее мысли снова вернулись к юноше. Она улыбнулась той непринужденности, с которой он, при малейшей возможности, напоминал о себе. Он явился на похороны. Затем исчез, совсем. Что это было? Деликатность? Бесцеремонность? Или ему надоели ее семейные проблемы?

Ей хотелось, чтобы все оставалось именно так, их связь была сегодня неуместна и опасна. Анн смогла бы прогнать его из своей комнаты. Потому что все меньше и меньше нуждалась в нем. Горе убило в ней всякую фантазию и всякое желание. Даже мысль об удовольствии, недавно познанном в красноватых отсветах, казалась ей ужасной. Внезапно и как-то сразу Анн постарела и вместо своих тридцати лет обрела возраст Мили с его отрешенностью, благоразумием и холодностью.

Она уснула, как только удалось опорожнить свой мозг. Ее голова покоилась на подушках, тело утопало в кипе простыней, а ласковый и медленный поток уносил ее к морю.

Проснулась она позже обычного. Было воскресенье. На что истратить этот длинный день? В комнату пробивался нежный и кроткий свет. Пьер еще спал. Одевшись, Анн ощутила на собственных плечах тяжесть застывшего времени. Ей вдруг показалось, что если она не заставит крутиться в доме все колесики, они поломаются – все разом и навсегда. Каждое воскресенье, поднявшись раньше остальных, Мили убегала в булочную за горячими круассанами. Когда Анн и Пьер, еще в пижамах, приходили в гостиную, на столике для бриджа уже был накрыт завтрак, а на тарелке холмиком красовались шесть маленьких белых хлебцев из слоеного теста. Пьер неизменно восклицал: «О, круассаны!», а Мили так же неизменно отвечала: «Ну так воскресенье же!» С наступлением погожих дней она нередко вытаскивала мужа и дочь в «Де Маго», чтобы позавтракать на свежем воздухе, на террасе. Сидя на солнышке, напротив колокольни Сен-Жермен-де-Пре, она запрокидывала голову и, полуприкрыв веки, впитывала его в себя каждой клеточкой.

Анн вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Рю де ля Сен, столь оживленная в будние дни, была совершенно пуста. Открылись только несколько продуктовых магазинчиков. Анн пересекала этот воскресный мирок с ощущением, что ее движения принадлежат вовсе не ей. Будто все, чего бы ей ни захотелось и чего бы она ни решила сделать, на самом деле пожелал и решил кто-то другой, до нее. Впрочем, это не угнетало, а скорее напоминало взаимное проникновение друг в друга с кем-то, любящим тебя.

Она зашла в булочную и купила четыре круассана. Горячие и мягкие, они через тонкую обертку обжигали руки. Дома она поспешила накрыть завтрак, в гостиной.

Пьер в это время занимался утренним туалетом. Тщательно ухоженный, он появился в тот момент, когда Анн вносила кофе.

– Что это? – спросил он, отшатнувшись.

– Круассаны.

Его лицо исказила болезненная гримаса.

– Я их не хочу.

Она рассердилась, но даже не попыталась его в чем-нибудь уличать. Просто смотрела, как он пил кофе с молоком. Делал он это с героическим и одновременно смущенным видом, словно присутствовал на похоронах. На стоявшем чуть поодаль канапе, превращенном в постель, валялись мятые простыни и продавленная посредине подушка.

– Знаешь, папа, вернулся бы ты в свою комнату, – сказала она.

– Почему?

– Что значит «почему»? Хватит превращать гостиную в бивуак. Здесь тебе неуютно и потом – это глупо!

– Мне здесь хорошо!

– Там тебе будет еще лучше.

– Нет!

Пьер упрямился, и ужас его был хорошо заметен. Спать в гостиной – это что же, его новая привычка? Или он просто боялся залезть в постель, где умерла его жена?

– Если ты не можешь жить в своей комнате, я поселюсь в ней сама, – слукавила Анн.

– О нет! – вскрикнул он. – Я туда вернусь! Я хочу, я очень этого хочу…

Анн убрала со стола и принялась за хозяйство. Перво-наперво канапе требуется вернуть изначальный вид. Она сняла покрывало и простыни, прихватила подушку, подобрала с пола разбросанные книги и отнесла все это в комнату. Отец лишь ходил за ней по пятам. Вскоре кровать Эмильен вновь обрела подобающий вид. Отныне она не парадный одр усопшей, а место отдохновения для живой души. На тумбочках по обе стороны кровати, как и прежде – книги, газеты, лупа, коробочка с лакрицей. Комната приобретала мужской характер. Анн по ней немного походила и осталась довольной. Она убрала и телевизор, оказавшийся в итоге в гостиной на своем привычном месте, открыла все окна. Прохладный воздух и шум улицы разбудили воспоминания. Пьер насупился, задетый за живое той легкостью, с которой все переставлялось и передвигалось. Он осуждал дочь за некоторую резкость, а ее переполняла нежность к нему. К ужину Анн приготовила румяные телячьи отбивные с жареной картошкой. Вечером они съедят их, не разогревая.

За столом они обменялись двумя-тремя словами, не больше. Позавтракав, Пьер ретировался в гостиную и устроился в кресле. Анн осталась мыть посуду, и когда вошла к нему, он уже спал. Он лукаво наслаждался, разыгрывая из себя старика, спешно обретя в свои шестьдесят лет привычки восьмидесятилетнего деда. И она, в общем-то, не была уверена, спал ли он по-настоящему или, быть может, только притворялся, демонстрируя тем самым, до какой степени ему все безразлично. Он знал, что Анн волновали и его усталость, и его безразличие, и это его понимание всего только усугубляло ее беспокойство. Она преднамеренно задела стул. От поднятого шума он открыл глаза и вздохнул, будто неожиданно оказался в мире, где для него больше не было места.

– Ты пойдешь со мной, папа? – спросила Анн. – Сегодня очень хорошая погода.

Судя по голосу, настроена она была весьма решительно. Отец хоть и скривился, однако отправился искать пальто.

Небо, серое утром, теперь стало голубым и чистым. Прозрачный воздух был весь исчеркан литографическими каракулями голых веток. Сад Тюильри кишел розовощекими детьми и их продрогшими родителями. Анн без труда приспособилась к походке отца. Они направились к Лувру и остановились возле одной из статуй Майоля.

– Эти статуи, – едва слышно произнес он, – твоя мать… твоей матери очень нравились…

Голос его хрипел и дрожал. Анн замечала уже не раз, что он больше не говорит «Эмильен» или «Мили», но единственно – «твоя мать»…

– В последний раз мы с ней приходили сюда, – продолжал он, – через несколько месяцев после операции.

Боже мой, это было так давно! Как ей здесь нравилось… Кто мог тогда предположить, что все так быстро…

Он не закончил фразу, с носа у него свисала слеза. На голову статуи уселся воробей. Пьер шумно высморкался.

– Не сходить ли нам на кладбище? – вдруг спросил он.

– Для чего? Тебе не кажется, что здесь, куда ты так часто с нею приходил, Мили гораздо больше, чем там, где вы никогда не бывали вместе?

– Анн, но именно там она теперь!

– Нет, папа.

Он склонил голову:

– Когда я думаю, что ты даже не надеваешь черного…

– Мили не выносила этот цвет!

– После похорон ты ни разу не была на ее могиле.

– Ну и что? Не испытываю в том надобности. Более того, я уверена, что, бегая на кладбище каждые два-три дня, как ты, я за месяц растратила бы все настоящие воспоминания о Мили. Думая о ней среди всех этих выстроившихся в стройные ряды крестов, я и ее бы стала представлять одним из них, с именем и двумя датами на нем. Ты это мне советуешь? Я туда пойду, будь спокоен, но позже. Намного позже. Может, в следующем году, на День всех святых. Отнесу охапку хризантем, и буду, как все…

Продолжая говорить, Анн свернула в аллею. Ей было совестно, что пришлось грубо с ним обойтись. Но она не сомневалась, что сделала это для его же блага. Отец отмалчивался, словно набрав в рот воды. Анн смягчилась и спросила, не устал ли он. Пьер заверил ее, что нет. Чтобы как-то растормошить его, она затеяла разговор о старом Париже. Выбор был точен. Он рассказал – хотя Анн слышала об этом в детстве сотни раз, – что во времена Людовика XV посередине квадратной дворцовой площади Лувра возвышалось с дюжину бедных хижин, сараев и пристроек. И потребовалась энергия брата мадам Помпадур, главного интенданта двора Его величества, чтобы снести эти лачуги, а их обитателей вышвырнуть за ограду. После чего отец погрузился в безмолвие. Было заметно, что он пожалел, поддавшись ее нехитрой выдумке.

Солнце зашло, и тут же резко похолодало. Они вернулись домой. Прямо на кухне Анн выпила стаканчик белого вина. Пьер демонстративно отказался. Прихватив тарелку, она устроилась ужинать в гостиной, где на зеленом сукне карточного столика отец раскладывал пасьянс. Ужин в итоге получился натянутым. Старые сожители, да и только, им больше нечего сказать друг другу. Чем ближе время отходить ко сну, тем озабоченнее становилось лицо Пьера. Было заметно, что он страшится возвращения в супружеские покои. На пожелание Анн спокойной ночи он ответил с нескрываемой растерянностью. Словно в последний раз умолял избавить его от этого испытания. Она проводила его до самого порога и закрыла за ним дверь.

На следующее утро Анн обнаружила отца в гостиной. Он спал на канапе и позой своей очень напоминал охотничьего пса. На ногах покрывало, невесть что под головой. Он мирно посапывал. Впрочем, он уже проснулся и повернул в ее сторону виноватое лицо:

– Прости меня, – услышала она. – Это очень трудно. Я не мог… Но у меня получится…

9

Мсье Ферронэ так гордился фотографиями, сделанными во время путешествия по Амазонке, что отвергал всякую возможность принести в жертву хотя бы одну из них. Напрасно Анн усердствовала, доказывая этому мелочному автору, что в книгу невозможно включить больше семи вклеек с иллюстрациями, не увеличив существенным образом ее стоимость.

– Ну так измените формат, – настаивал тот. – Можно ведь урезать их – вот так, к примеру.

– Тогда репродукции станут мелкими – возражала она. – Они подавят друг друга, получится коллекция марок. Уверяю вас, что в любом случае текст все решает сам.

Продолжая говорить, она подняла голову от бумаг и посмотрела на открывшуюся дверь. В щели появилась голова Лорана. Анн смутилась. Казалось, ветку, на которую она взгромоздилась, качнуло порывом ветра.

– Извините меня, – попросила она мсье Ферронэ, – я на одну минуту.

Она вышла в коридор, тесня перед собою Лорана.

– Как ты похудела! – начал он. – Какой у тебя усталый вид.

– Где ты был все эти дни? – требовательно спросила она.

– После похорон я почувствовал себя лишним и подумал, что нужно оставить вас с отцом наедине с вашей печалью. Вот и поселился у приятеля на недельку…

– Мог бы дать о себе знать.

– Я думал, ты и так поймешь.

Где-то звонил телефон. Из-за перегородки доносился стук пишущих машинок. Мимо прошла мадемуазель Муаз, секретарша мсье Куртуа, улыбнулась Анн и скрылась в дверях соседнего кабинета. Из туалета, оправляя юбку, вышла одна из машинисток. Безучастный ко всему происходящему, Лоран не отрывал от Анн глаз, полных неутоленной нежности.

– Я не смогу сейчас поговорить с тобой. Подождешь меня в «Старине Жорже»? Я подойду минут через пятнадцать.

– Хорошо, Анн.

Она собралась уходить, но он остановил ее за руку и спросил:

– Ты и вправду хотела меня увидеть?

– Конечно.

– Ну тогда можешь возиться со своими делами сколько тебе угодно. Если понадобится, подожду хоть весь день.

Она убежала к мсье Ферронэ, продолжавшему копаться в своих снимках. Словно укутанная невидимым облаком, она с трудом вспоминала суть прерванной дискуссии, спешила как можно быстрее покончить с этой ненужной встречей и потому охотно соглашалась со всеми его доводами. Не к месту улыбаясь, подыскивала нужные слова и то и дело посматривала на часы. В конце концов, с охами и вздохами, мсье Ферронэ согласился на изъятие дюжины фотографий, которые все равно были явно лишними. Едва он вышел, она крикнула Каролю:

– Я минут на пятнадцать! – и выпорхнула на улицу.

Лоран сидел, уткнувшись грустным взглядом в кварту «Перье». Длинные волосы, квадратный подбородок. Анн, свернувшись живым комочком, пристроилась сбоку. Ее рука затерялась в его горячей, подвижной, живущей своей независимой жизнью ладони. Лоран перебирал ее пальцы и тихим голосом говорил. Говорил, что все это время думал только о ней. Как она пережила ту пустоту, что встретила ее в доме сразу же после похорон? А отец?

– В церкви он выглядел таким несчастным… – слышала она.

Анн не отвечала. Она была настолько тронута, что не могла говорить. Казалось бы, такой грубоватый юноша, а сколько в нем чувственности! И сердце у него невероятно отзывчивое.

– Ты сегодня ночью поднимешься ко мне? – донеслось до нее.

Она была так далеко, в бесконечном просторе нежности… и вдруг этот откровенный, грубоватый вопрос. Анн была обескуражена. Ей сейчас ничего не хотелось – только поговорить с ним да немного отогреться.

– Послушай, Лоран… – нерешительно начала она.

Он перебил ее:

– Что? Ты не хочешь?

– Да нет же, – ответила она.

Лицо Лорана поплыло отражением в воде, и Анн прикрыла своей ладошкой глуповатое подобие улыбки, исказившее его рот, вздохнула и добавила:

– Мне нужно срочно возвращаться.

Сидя в гостиной, Анн возилась над своим ковриком. По телевизору передавали скерцо Шуберта. Пьер продолжал дуться и от предложения присоединиться к ней отказался. Он читал, сбежав в свою комнату, но доносившиеся сквозь стену звуки оркестра, должно быть, нарушали его уединение. И когда он только спать отправится? Ведь пока он не уснет, она не может уйти из квартиры. А там, наверху, ее уже, должно быть, ждет Лоран. Накануне в бистро он был так мил. Она вспомнила нетерпение, проступавшее на его лице, слегка сдавленное дыхание, то, как он подносил к своим губам стакан воды…

На экране появилось крупное лицо виолончелиста с отвисшими дряблыми щеками. Музыка из-под его смычка струилась веселым, прозрачным каскадом. В гостиную заглянул насупленный Пьер, выслушал несколько тактов и удалился, не проронив ни слова. Через пару минут под предлогом, будто ему понадобился какой-то журнал, он вернулся и прослушал музыкальный эпизод уже до конца, но стоя. Когда оркестр заиграл один из шести дивертисментов Моцарта, он присел на краешек канапе. Анн чувствовала его присутствие спиной, и оно тяготило ее. Концерт закончился, начались новости, и Пьер остался послушать их тоже, впервые после смерти жены. Анн повернулась к нему. Он был в ярком домашнем халате, надетом поверх полосатой пижамы. Напряженное лицо выдавало тяжелую внутреннюю борьбу. Сразу после выпуска новостей он поцеловал дочь и спросил, не собирается ли она ложиться.

– Я еще немного задержусь.

– Хороший был концерт.

– Да, очень.

– Мне, наверное, не следовало его слушать…

– Ну почему же, папа?

Не сказав ничего, он удалился к себе, не посетовав на подступившие воспоминания. Анн вздохнула. В ее жизнь втиснулся неожиданный отпуск. От собственной ненужности у нее шла кругом голова. Никаких тебе уколов, никакого судна. И не надо снова и снова готовить сэндвичи. И никакой милосердной лжи над бредящим и столь дорогим тебе челом. Теперь она могла – нет, она должна заняться собой. А она сама – это Лоран, который беспокоится за нее и ждет от нее большего, нежели она может ему предложить.

Вжавшись в кресло напротив потухшего экрана, с ковриком на коленях, Анн почувствовала, как в ней зарождается сомнение. Она уже почти сожалела, что согласилась на это свидание, которое заставит ее притворяться. Так просидела она еще с полчаса, убедилась, что отец спит, набросила на плечи пальто, украдкой выбралась из комнаты и бегом бросилась вверх по черной лестнице.

Дверь его комнаты была приоткрыта. Лоран сидел на кровати и занимался починкой того самого нагревателя, разбросанного теперь вокруг в виде отдельных деталей.

– Час уже бьюсь над этой рухлядью, – сказал он. – Работал-то он нормально, а тут вдруг скачок напряжения, бац!

Не выпуская из рук перочинный ножик с выщербленным лезвием, служивший ему вместо отвертки, он потянулся к Анн и чмокнул ее в щеку. Она устроилась на стуле напротив. Такой прием позабавил ее. Оказывается, ее здесь почти не ждали. Лоран продолжал свое занятие, поджав губы, со свесившейся на глаза челкой. Он теперь винтик за винтиком собирал разобранный агрегат.

– Подай мне вон ту гаечку… Спасибо. Спираль совсем сломалась… А говорят, качественные материалы!

Комната выстудилась и казалась совершенно непригодной для жизни. Анн знобило, пришлось плотнее запахнуть полы пальто.

– Тебе холодно? – пробормотал он. – Идиотизм! До сих пор не топят…

На столе посреди куска жирной бумаги лежали кусок недоеденной колбасы и яичная скорлупа. Значит, Лоран тут же прямо и ел. Толстый зеленый шерстяной свитер облегал его торс. Изо рта Лорана шел пар.

– Ну теперь все заработает! – сообщил он.

Сидя на корточках, Лоран воткнул штепсель в розетку. Никакого эффекта. Лоран выпрямился и с комичным выражением отчаяния на лице, всплеснув руками, посмотрел на Анн.

– Что будем делать? – протянул он.

– Мы не можем здесь оставаться, – ответила она. – Здесь очень холодно. Пошли!

Внезапность принятого решения удивила даже ее саму. Она увлекла юношу на лестницу. Пока она на цыпочках ходила вглубь квартиры, он побыл на кухне. Тихое похрапывание отца, доносившееся из-за двери, придало ей уверенности. Анн вернулась, схватила Лорана за руку и потащила через темный коридор в свою комнату. Поворот ключа – и она уткнулась ему в грудь.

– Я хочу тебя! – выдохнул он. – Я болен тобой… быстрее.

Он завладел ее ртом. От прикосновения его губ у нее внутри разошлись круги неведомо сладостных волн. В следующую минуту он отстранился и принялся раздеваться. Она распутала висевший на шее шарфик и укрыла им ночную лампу, чтобы еще больше приглушить свет. И тоже стала раздеваться. Движения ее были замедленными, она не отрывала взгляд от Лорана. В полутьме комнаты он срывал с себя одежду с таким остервенением, словно свитер, брюки, ботинки, носки были для него теми условностями, от которых он должен был избавиться, чтобы наконец обрести свой истинный, первобытный облик. Через всю комнату чайкой пролетели и приземлились где-то на комоде его плавки. Перед глазами Анн вырос голый мужчина, царственный и бесстыжий, с расставленными в стороны ногами и раскинутыми руками. Низ его живота был отмечен густой порослью волос, а посреди нее, наподобие рога, дыбилась живая плоть. Завороженная, она наблюдала за тем, как надвигается на нее этот нежный убийца. Длинные волосы чудовищным образом противоречили доказательству его мужской силы. Как могла она противиться этой встрече, когда каждая клеточка ее тела требовала именно этого? Еще секунда – и тела их соприкоснулись. Удовольствие, пронзившее ее подобно электрическому разряду, было настолько сильным, что от потрясения она вскрикнула. Он уложил ее на кровать. Глаза ее полуприкрылись, а влажный и мясистый рот прогуливался по ее плечам, по груди, животу и ложбинке меж бедер. Наслаждение закручивало ее тело в жгут, от затылка до самых пят. Она взяла голову Лорана двумя руками, подняла к своим губам, покрыла поцелуями это костистое сокровище и зарылась в его густую шевелюру. Извиваясь в перехватывающей дыхание игре, она ощущала себя одновременно потерянной и повелевающей. Жизнь, отдавая потом и кровью, клокотала в ней, как никогда прежде. Будто долгое пребывание под пологом смерти довело в ней вкус к наслаждению до безумия.

Лоран был теперь на ней. Он раздвигал ее ноги своим коленом, он искал свою цель. Анн услышала чьи-то шаги. Отец? У нее есть отец? Ну да, прошел на кухню за стаканом воды. Прямо над ней застыли глаза Лорана. Вопрошающие, беспокойные. Он даже затаил дыхание. Его волосы свисали ей на грудь. Анн улыбнулась ему. Даже если отец заглянет к ней в комнату, она не обернется, а продолжит заниматься любовью. Дверца холодильника хлопнула, шаги удалились. В наступившей тишине улыбнулся и Лоран. По его лицу расползлась животная гримаса желания. И со всей силы, всей своей елейной упругостью он вошел в нее. Анн быстро взяла все в свои руки, направляя звериное содрогание тел, снижая темп или ускоряя его по своей потребности, – до того самого момента, когда ее голову разметало на куски.

– Лоран! Просыпайся! Уже семь часов, сейчас Луиза придет!

– Луиза – это кто? – сипло спросил он.

– Прислуга.

Он наполовину отбросил покрывало. Лампа в изголовье осветила его голое, все еще не проснувшееся тело, и она окинула его взглядом. В одной руке у нее была пузатая кружка, полная кофе с молоком, в другой тарелка, на которой лежали два больших бутерброда с медом.

– А ты, – спросил он, – ты не завтракаешь?

– Позже, – ответила она. – С отцом.

Он принял кружку обеими руками и залез в нее носом. Над толстыми стенками посуды ей были видны лишь искрящиеся золотом, довольные глаза. Затем, вонзая в мякиш зубы, он принялся за бутерброды. Мед стекал, и он облизывал его с пальцев. Зрелище завораживало Анн. Она почувствовала, как в ней с новой силой просыпается любовный голод. Зарыться бы снова в простыни, прильнуть к нему голым телом, забыть про время. Она тряхнула головой, словно хотела избавиться от опутавших ее мыслей.

– Быстрее, Лоран!

Покончив с бутербродами, он выстрелил телом из-под простыней и набросился на одежду. Одеваясь, он еще пытался целовать Анн. Та отбивалась, одновременно борясь и с ним, и с собой.

– Ну а сегодня вечером ты придешь ко мне? – спросил он.

– Да, уходи же ты скорее!

Она вытолкала его на кухню и отворила дверь на черную лестницу. С первого этажа доносился звук сдвигаемых мусорных баков. Дом просыпался. Скоро в замочной скважине скрежетнет ключ Луизы…

Анн закрыла за Лораном дверь и осторожно прислонилась к ней спиной, едва сдерживая дыхание. Немного отдышавшись, вернулась к себе и скользнула в постель, отыскивая в простынях тепло и запах Лорана.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю