Текст книги "Спрятанный подарок: История происхождения Отца Рождество (ЛП)"

Автор книги: Аннетт К. Ларсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Я…

Грейс остановилась, отложила вязание и положила руку на моё колено:

– Это к лучшему.

– Возможно, – уступила я.

– Посмотрите на это! – воскликнула Шарлотта, и мы обернулись, чтобы увидеть, как она рылась в сумке, которую Нико оставил на столе. – Тут еда! Хлеб, сыр. Смотрите! – Она подняла яблоко, и её глаза засияли.

– Вы помните, когда мы в последний раз ели фрукты? – Она поднесла яблоко к носу и вдохнула аромат, закрыв глаза.

Я улыбнулась, радуясь её восторгу и будучи благодарной за его доброту, хотя меня и коробило от мысли, что я нуждаюсь в его благотворительности.

– Сыр и яблоки стоит сохранить. Они не испортятся. А вот хлеб можно съесть сейчас.

Шарлотта вскрикнула и подпрыгнула на месте, прежде чем достать из сумки хлеб. В этот момент мы услышали отчётливый звон, и все уставились на пол, гадая, что упало и издало этот звук.

Шарлотта наклонилась и подняла что‑то с пола; её рот приоткрылся, когда она уставилась на находку.

– Это серебряная монета, – сказала она, и от этих слов по мне пробежала волна шока. Затем она повернулась и снова запустила руки в сумку, ощупывая дно. Её глаза широко раскрылись, и она вытащила руку, чтобы посмотреть, что схватила. – Это две серебряные монеты, – произнесла она, не веря своим глазам. Потом её губы растянулись в широкой улыбке, и она прижала монеты к груди. – Должно быть, он их оставил. Белль, твой мистер Клосс – святой!

– Нет. – Слово само сорвалось с моих губ, и я забрала монеты из её рук.

– Что значит «нет»? – озадаченно спросила она.

– Нет, – повторила я и поспешила к входной двери, выбежала во двор и оглядела дорогу, надеясь увидеть Нико, но, конечно, его уже нигде не было.

– Что ты делаешь? – потребовала ответа Шарлотта, хватая меня за руку и останавливая.

– Мы должны вернуть их, – сказала я. – То, что он оставил нам немного еды – это одно, но две серебряные монеты… Это неправильно.

– Ты что, с ума сошла? – Шарлотта схватила меня за запястье, разжала мои пальцы и с раздражением выхватила монеты. – С какой стати нам их возвращать?

– Мы не можем брать его деньги. – Я снова потянулась за монетами, но она спрятала кулак за спину.

– Конечно, можем оставить их себе. Он явно оставил их намеренно. Он добрый и хочет помочь.

– Но…

– Но что? – Она уставилась на меня пылающим от гнева взглядом. – Но это задевает твою гордость? Так ведь?

– Нет, я просто…

– Да, – настаивала она. – Именно в этом всё и дело. Ты и твоя гордость. Но позволь мне сказать тебе кое-что, Белль. Ты здесь недолго. Ты думаешь, что уже познала отчаяние, но уверяю тебя – ты ещё не почувствовала настоящей боли. У тебя, может, ещё хватает гордости, чтобы отвергнуть дар, который может покрыть остаток арендной платы и прокормить нас несколько недель, а у меня – нет.

Дрожь в её голосе и твёрдость во взгляде обнажили боль и отчаяние, которых я прежде в ней не видела. Неужели она скрывала это от меня?

– Моя гордость умерла. Гордость Грейс умерла. Наша гордость лежит в земле, холодная и мёртвая, как наша мама.

Я вздрогнула от её безжалостного сравнения и задумалась, понимает ли она, насколько это меня ранит. У меня не было шанса оплакать маму вместе с ними, ведь отец отправил меня прочь. Я горевала в одиночестве.

– Ты привыкла заботиться о нас, – продолжила она. – Я понимаю. Ты не привыкла быть той, кому нужна помощь, но тебе лучше к этому привыкнуть. Ты теперь не лучше нас, Белль. Чем скорее ты это осознаешь, тем для тебя же лучше будет. – Она повернулась ко мне спиной и зашагала обратно в дом, оставив меня чувствовать себя маленькой и пристыженной.

Глава 9

До конца дня я пыталась быть приветливой, и не смогла. Лотти не смотрела на меня, а я не могла смотреть на Грейс, ведь знала, что она считает все мои попытки помочь дома напрасными. Я была полезна лишь тогда, когда находилась вдали от дома.

Весь день я перебирала в голове варианты, пытаясь уложить их в удобную схему, но, как ни крутила, факт оставался фактом, что я не хотела оставлять сестёр.

Я пожелала папе спокойной ночи и дождалась, пока Лотти поднимется на чердак, прежде чем заговорить с Грейс. Она старалась закончить последний носок, работая при тусклом свете лампы. Когда я села рядом, я вдруг осознала, насколько старой она выглядит. Было трудно разглядеть в этой женщине ту младшую сестру, которую я всегда знала. Ту, что в свои семнадцать несла на плечах такой груз и проявляла столько решимости.

– Я знаю, ты считаешь, что мне стоит принять эту работу, – тихо начала я, и её спицы замерли. – Но я не уверена, что это лучшее решение.

Она подняла на меня взгляд:

– Почему нет?

Её прямой вопрос заставил меня почувствовать, будто я на допросе у констебля. Похоже, придётся изложить свои доводы.

– Если я буду здесь, чтобы помогать с папой и вести хозяйство, это значит, что вы обе сможете сосредоточиться на вязании, и…

– А чем, по‑твоему, мы занимались до этого? – спросила Грейс с обидой в голосе.

– Я…

– Мы знаем, как выполнять работу по дому. Трудно, без сомнений. Но мы можем ухаживать за папой. Можем прокормить себя. Чего мы не можем, так это заработать достаточно денег, чтобы платить за аренду.

– Но монеты, которые Нико…

– Они помогут нам продержаться следующий месяц. А что потом?

– Мы могли бы продать кузницу, – предложила я. Это была моя лучшая идея, единственная, которую я считала реальной.

– Я пробовала, – сказала она с жёсткой ноткой в голосе, и моя надежда угасла. – Но никто не хочет вести переговоры со мной. Они хотят говорить с папой, а он не соглашается. – Её захлёстывало разочарование. – То ли потому, что он верит, будто поправится, то ли потому, что считает, будто его пытаются обмануть. Неважно, почему. Я пробовала.

Я открыла рот, надеясь выдать что‑то дельное, но идей больше не было.

– У меня ощущение, будто я вас бросаю, – сказала я, хотя это было не совсем так. Дело было не в том, что я их бросаю. Я понимала, что деньги есть деньги, и они нам отчаянно нужны. Но я не могла избавиться от чувства, будто меня снова выгоняют из родного дома. Опять.

– Ты не бросаешь нас. Ты делаешь то, что необходимо. Пожалуйста, Белль. Прими эту работу.

Я сжала губы, но кивнула, ненавидя ту пустоту, которая, казалось, разрасталась в моём сердце. Всё это слишком напоминало прошлый раз, когда меня отправили прочь. Папа настаивал, что так будет лучше, и я понимала, почему он так поступил, но всё равно чувствовала, будто меня изгнали из собственной семьи. Будто я им не нужна. Будто они меня… не хотят видеть.

Теперь это происходило снова. Меня выталкивали – ради моего блага, ради их блага, ради какого‑то странного блага, которого я не понимала, потому что оно не ощущалось благом. Не было ни правильным, ни утешительным слышать, что мне нужно покинуть родной дом. Это уничтожало меня.

Но я всё равно это сделаю.

Я проглотила всю боль, рвавшуюся наружу, и коротко кивнула:

– Хорошо.

Когда напряжение схлынуло с её плеч, мне стало лишь чуть легче.

– Спасибо, Аннабель.

Я склонила голову в знак смирения и вскоре легла спать.

Утром я проснулась рано. Прошла в комнату отца, чтобы сообщить, что собираюсь принять предложение присматривать за детьми. Его единственным ответом было невнятное:

– А, ну ладно, – после чего он снова уставился с недовольным видом на умывальник у кровати.

Я отправилась на ферму Спрингмилл и дорога заняла около часа. По пути я любовалась полями, пересекая владения мистера Локвуда. У двери меня встретила экономка, которая, похоже, уже отчасти ожидала моего прихода.

– Сюда, пожалуйста, – сказала она и провела меня в кабинет. Быстро постучав, она открыла дверь. – Мисс Уинтерс к вам, – только и произнесла она, оставив меня в дверях.

Мистер Локвуд улыбнулся с явным облегчением, увидев меня:

– Вы согласны взяться за эту работу?

– Да, согласна.

Мы обсудили детали, а потом он внимательно посмотрел на меня:

– Ваши вещи с Вами?

– Нет, сэр. Я пришла пешком.

Он отправил со мной повозку, чтобы я могла собрать свои вещи и переехать в фермерский дом уже в тот же день.

После того как я уложила немногочисленные пожитки в повозку, я вернулась в дом и на мгновение замерла, собираясь с духом, прежде чем войти в комнату отца.

– Папа?

Он поднял взгляд от того места, где сидел в кресле. Он что-то вырезал, я старалась не нервничать, видя, как дрожат его руки, сжимающие нож.

– Аннабель, – произнёс он, явно обрадовавшись моему появлению.

– Я уезжаю.

Он удивился:

– Куда уезжаешь?

– Я устроилась на другую работу, помнишь? Теперь я буду жить на соседней ферме.

– Я думал, ты здесь, чтобы помогать сёстрам, – сказал он с огорчением.

Я собралась с духом:

– Да, папа. Я помогала, но теперь я нашла другую работу и она будет приносить больше денег. У меня не очень хорошо получается помогать с вязанием. – Мне было неприятно признавать это, но я надеялась, что так он поймёт.

– Значит, ты уезжаешь?

– Да, папа.

– Снова нас бросаешь?

Его слова пронзили моё трепещущее сердце, словно нож. Я понимала, что он никогда не сказал бы такого, если бы не болезнь, но рана от его слов оказалась глубокой.

– Я не бросаю вас. Это пойдёт на пользу всем нам.

– Тогда иди, – резко бросил он, фыркнув. – От тебя здесь всё равно нет никакой пользы.

Мне хотелось возразить, хотелось восстать против ложного обвинения. Как он смеет намекать, что я бросила их раньше, если именно он выставил меня за дверь? Но вместо этого, проглотив комок в горле, я просто вышла из его комнаты.

– Он не это имел в виду, – сказала Грейс со своего места за столом.

– Знаю, – с усилием произнесла я. Разумом я это понимала, но сердце ощущало каждую болезненную рану, нанесённую его словами. Сёстры рассказывали мне, какие ужасные вещи он говорил им, про все обвинения и оскорбления. То он уверял их, как они прекрасны и любимы, то в следующий миг приказывал убираться с глаз долой. Это было похоже на общение с малышом, который то кричит на тебя, то тут же осыпает поцелуями.

Грейс улыбнулась с сочувствием:

– Я буду скучать по тебе.

Я подошла к столу и наклонилась, чтобы обнять её:

– Прости, что мне приходится уезжать.

– Ты делаешь то, что лучше для всех нас. Это действительно так. К тому же теперь, когда ты не работаешь в большом доме, ты сможешь проводить с нами все воскресенья.

– Это будет здорово, правда? – Я не сказала ей, что ещё не обсуждала это с мистером Локвудом. Лишь надеялась, что так и будет.

Я взяла последний небольшой мешочек, наполненный принадлежностями для вязания. То, что я уезжаю из дома, не означало, что я не смогу вязать. Затем я вышла наружу, где меня ждала Шарлотта. Она обхватила себя руками, на голове повязан потрёпанный платок, а взгляд её был устремлён на деревья, наполовину оранжевые, наполовину зелёные.

Я встала рядом с ней, но она продолжала смотреть вперёд, позволяя прохладному ветру играть с её кудрями.

– Я не считаю себя лучше тебя, – наконец произнесла я. Это было то, что я хотела сказать последние два дня, но до сих пор не могла набраться смелости.

Лотти повернулась ко мне, на её лице появилась гримаса недовольства.

– Я на самом деле не это имела в виду, – сказала она, и в глазах у неё заблестели слёзы.

Я потянулась к ней, и она обхватила меня руками за шею, зарыдав.

– Всё в порядке, дорогая. Всё будет хорошо.

– Мне ненавистно то, что ты уезжаешь.

– Мне тоже.

– И я скучаю по папе, – призналась она шёпотом, который я расслышала лишь потому, что её подбородок лежал на моём плече.

Мои глаза защипало.

– Знаю. Я тоже.

– В один момент времени он здесь, но я никогда не знаю, как долго это продлится. Мне ненавистно, когда он набрасывается на меня без причины, но ещё сильнее меня пугает, когда он просто смотрит в стену.

– Я знаю, – сказала я, чувствуя себя глупо из‑за того, что не могу найти более подходящих слов, чтобы утешить сестру. – Но я так горжусь тобой. Я горжусь вами обеими. За всё, что вы сделали, за все жертвы, которые вы принесли ради него и ради меня. У нас всё будет в порядке. Правда.

Она отстранилась, вытирая лицо рукавом.

– Ты обещаешь?

– Да, – ответила я, хотя сама сомневалась в своих словах. – Обещаю.

Затем я ещё раз крепко обняла её и направилась к небольшой повозке, которой управлял один из слуг мистера Локвуда. Пока повозка неуклонно приближалась к моему новому дому, я отчаянно надеялась, что не соврала сестре только что.

***

Мистер Александр Локвуд оказался приятным и уважительным человеком. Было очевидно, что он любит своих детей и искренне скорбит о смерти жены.

– Я благодарен, что вы согласились прийти, – сказал он, провожая меня наверх. – Я понимаю, что мне нужна помощь, но не знал, как найти человека, которому смогу доверять. Когда я увидел вас на рынке, просто решил рискнуть.

– Я искренне благодарна за эту работу.

Он провёл меня в детскую и познакомил с детьми. Когда он вошёл, они бросились к нему, болтая без умолку, но, увидев меня, замолчали и замкнулись.

После того как он объяснил детям, кто я и зачем здесь, он позволил экономке показать мне дом. Она провела меня в маленькую спальню, примыкающую к детской, которая теперь будет моей, а затем показала остальные помещения. Иногда я буду обедать с детьми, а иногда – со слугами, когда дети присоединяются к отцу за столом.

Уже в первый вечер стало ясно, что это хорошая работа. Но я не могла избавиться от чувства вины, разъедавшего душу. Мне хотелось, чтобы у моих сестёр была возможность жить в таком же комфорте и защищённости. И всё же мне снова пришлось их оставить. Я ненавидела мысль о том, что вместо меня здесь могла бы быть одна из них. Но я напомнила себе, что хотя бы так могу помочь, и сосредоточилась на том, чтобы познакомиться с детьми, за благополучие которых теперь несла ответственность.

За следующие две недели я привыкла к особенностям характера и предпочтениям детей. Младенец Бернард, которому не было и года, хотел только одного, чтобы его всё время держали на руках. Остальные трое приняли меня не так охотно.

Трёхлетняя Руби возмущалась моим присутствием и любила прятаться от меня. Часто мне приходилось оставлять заботу о маленькой Руби на её старших братьев и сестёр, ведь она не позволяла мне приблизиться.

Виолетте было почти пять. Она наблюдала за мной, когда я держала на коленях Бернарда, и, похоже, завидовала ему, но не настолько, чтобы самой подойти ко мне. Она позволяла мне кормить и одевать её и в целом была вежливой и послушной, но её глаза говорили, что ей хочется большего. Я была уверена: со временем она отбросит оборону и позволит мне дать ей ту ласку, которой она явно жаждала.

Артуру было шесть, и он, похоже, считал себя хозяином дома. Он оберегал себя, своих братьев и сестёр и даже отца. А ещё он твёрдо намеревался быть совершенно независимым. «Я могу сделать это сам» была его самая частая фраза, будь то чтение книги или надевание ботинок.

В данный момент речь шла о книге.

– Я умею читать, – сказал он, выпрямив спину и напряжённо поджав губы. Это выражение лица я уже успела хорошо изучить за последнюю неделю.

Я обрадовалась, что ему не нужна моя помощь с чтением, потому что помочь я бы всё равно не смогла. Я не умела читать. И это навело меня на мысль. Я села на пол рядом с ним.

– Хочешь узнать один секрет?

Его глаза метнулись ко мне и в них читалось любопытство.

– Какой секрет?

Я слегка наклонилась к нему и прошептала:

– Я не умею читать.

Эта новость привлекла его внимание, и он полностью повернулся ко мне.

– Не умеешь?

Я покачала головой.

– Большинство служанок, таких как я, никогда этому и не учились. Экономки и дворецкие умеют читать, потому что это нужно для их работы, а горничным же это не требуется.

Он наморщил лоб с очень взрослым выражением, и я заставила себя не улыбаться.

– Я могу тебя научить, – заявил он с внезапной решимостью.

Я была настолько потрясена его смелым предложением, что на глаза навернулись слёзы – пришлось моргнуть, чтобы их сдержать. Я быстро справилась с нахлынувшими чувствами и твёрдо кивнула.

– Ты выглядишь как отличный учитель, – сказала я.

Во мне вспыхнула отчаянная надежда. С тех пор как умерла мама, я сильно жалела, что не нашла времени научиться читать. Неужели этот маленький мальчик действительно даст мне такой шанс?

Это оказалось гениальным решением, причём скорее его, чем моим. Я думала, что эта идея даст ему повод довериться мне и подпустить ближе. Так и вышло, но его интерес к обучению меня не угасал, как я того опасалась. Он оказался терпеливым и настойчивым маленьким учителем. Если он не мог разобрать какое‑то слово, то просто заявлял, что спросит у отца и поделится ответом со мной на следующий день.

Артур постепенно теплел ко мне, а с течением времени и Виолетта всё ближе подходила. Ей было любопытно, почему я до сих пор не умею читать. Несколько раз она заглядывала к нам через плечо и произносила слово раньше, чем я успевала, явно гордясь собой и желая продемонстрировать свои скромные познания.

Я была в восторге, причём не только от прогресса в отношениях с детьми, но и оттого, что действительно училась читать. Пока недостаточно, чтобы с уверенностью заявить другому взрослому, что я умею, но я уже начинала складывать всё воедино. Я узнавала большинство букв, хотя некоторые всё ещё не задерживались в моей памяти.

Наступил конец октября и я провела на Ферме Спрингмилл уже три недели. Мы с детьми сидели на мягком ковре в детской, Артур ждал, пока я произнесу слово по слогам, и тут Виолетта снова подошла ближе.

– Хм, я не уверена насчёт этого слова. Виолетта, – сказала я, глядя на неё с пола и протягивая руку, чтобы вовлечь её в наш кружок. – Ты знаешь это слово?

Виолетта поразила меня тем, что шагнула вперёд и уселась прямо ко мне на колени, чтобы взять книгу в руки и рассмотреть слово.

Я на миг замерла, а затем осторожно обняла её маленькое тело. Она прильнула ко мне, прижалась теснее и положила голову мне на грудь.

Я ликовала и торжествовала. Нет ничего сравнимого с тем, чтобы завоевать доверие ребёнка. Теперь осталось лишь добиться доверия Руби.

Глава 10

Мистер Локвуд согласился предоставить мне те же выходные, что были у меня в Доме Фоулер, а именно каждое утро воскресенья и первый день каждого месяца.

Было первое ноября – мой первый выходной. Хотя я провела здесь чуть больше трёх недель, дети следовали за мной, как утята, пока я собирала сумку и направлялась к двери. Горничная остановила их на пороге, и они помахали мне на прощание. Правда, Руби делала это, наполовину спрятавшись за дверью.

Часть меня томилась желанием поскорее вернуться домой, чтобы побыть с сёстрами. Другая часть тревожилась о том, что меня ждёт там. Сердится ли ещё на меня отец? Насколько ухудшилось его состояние?

Я смотрела на земляную тропинку под ногами, когда окрик «Аннабель!» заставил меня подпрыгнуть от неожиданности.

Я замерла на месте и обернулась, чтобы увидеть как ко мне подъезжал Нико верхом на лошади. То, как он сидел на животном, с прямой спиной, в изящной одежде, заставило меня забыть, что я делала и куда направлялась. Кстати, об этом…

– Что вы здесь делаете? – спросила я. Дом Фоулер находился на другом конце деревни.

– Я консультировался с управляющим фермы в Спрингмилле, вон там, – ответил он, поворачиваясь в седле и указывая в сторону фермы.

Я оглянулась туда, откуда пришла, пытаясь осмыслить его объяснение.

– Вы были в Спрингмилле?

Он кивнул, наклонившись к луке седла. В прохладном воздухе едва виднелись клубы его дыхания.

– Лорд Колдерон хотел услышать новые идеи, как повысить урожайность его полей, а Спрингмилл сейчас одна из самых успешных ферм в округе.

– Ох, – невнятно пробормотала я.

– А вы? Не ожидал встретить вас так далеко от вашего домика.

– Я у него работаю.

Он вскинул бровь и усмехнулся:

– Правда?

– Да. – Мой голос звучал неуверенно, наверное потому, что я не понимала, отчего он так обрадовался и зачем спешился с лошади.

Он спрыгнул на землю, взял поводья в руки и подошёл ко мне.

– Можно я пройдусь с вами немного? – спросил он с надеждой в голосе.

– Да, конечно, – ответила я, ведь было очевидно, что ему действительно хочется пройтись со мной, а у меня не было возражений. В конце концов, мы ведь уже выяснили, что мы друзья, не так ли?

К тому же я не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать его, когда он шел рядом. В его глазах светилась доброта, которая затрагивала мою душу, а его высокая фигура и уверенная манера держаться дарили мне ощущение защищённости и избавляли от чувства одиночества.

Было чудесно провести утро, прогуливаясь с Нико. Его тёплое присутствие вместе с моим плащом отгоняло прохладу, царившую в воздухе.

Мы шли рядом в непринуждённом ритме, и тишина была комфортной, но мне так хотелось услышать его голос, звучащий рядом. Мне хотелось узнать о нём больше.

– Как вы стали управляющим в столь юном возрасте?

Он провёл рукой по бороде:

– Я что, выгляжу как школьник?

Я посмотрела на него с лёгким раздражением:

– Вряд ли вы школьник. Но согласитесь, управляющие обычно намного старше.

– Вы правы, – признал он, – но мой отец был управляющим, и он не просто начал обучать меня с ранних лет, ведь я сам с энтузиазмом взялся за дело. – Его лицо озарилось интересом и воодушевлением, и я вновь отметила, насколько он хорош собой. – Всё это увлекало мой разум: цифры, организация, разные способы улучшить состояние земель, опыт работников, ведение дел – всё. Каждый рабочий день ощущается как удивительно сложная головоломка, которую мне нужно решить. Поэтому, естественно, я освоил всё гораздо быстрее, чем обычный ученик, ведь обучение не казалось мне рутиной.

Я была впечатлена и очарована, и лишь немного позавидовала тому, что он находит в своей работе такую радость.

– Не могу представить, как удержать в голове столько информации. Наверное, ваша работа не сводится только к подсчётам.

Он усмехнулся, но ответил:

– Нет, по большей части это именно подсчёты.

Я улыбнулась его шутке. Честно говоря, мысль обо всех его обязанностях подавляла, и, пытаясь представить его на работе, я невольно задумалась о Доме Фоулер. Нахмурив брови, я размышляла, нашёл ли Брунсон кого‑то ещё, чтобы несправедливо наказывать.

– Как обстоят дела в Доме Фоулер? Как Вилла?

Он задумчиво склонил голову, словно взвешивая слова:

– В целом всё неплохо, хотя, уверен, Вилла скучает по вашим эпическим батальным сценам.

Я слегка улыбнулась:

– А миссис Торнтон?

– Такая же собранная и педантичная, впрочем, как и всегда. – Он помедлил, словно борясь с самим собой, прежде чем продолжить. – И, конечно, Брунсон по‑прежнему стоически безмолвно несчастен. Хотя, кажется, в последнее время он никого не мучает.

Я постаралась это скрыть, но с облегчением вздохнула. Одна из моих тревог с момента ухода заключалась в том, что Брунсон обратит свою жестокость на кого‑то, кто слабее и не способен с этим справиться.

Нико прикрыл глаза рукой и посмотрел на небо.

– Хоть и прохладно, но солнце выглянуло. Вы торопитесь домой или можете уделить несколько минут, чтобы посидеть на солнышке и поговорить? – спросил он, указывая на большое поваленное бревно у дороги, залитое ярким солнечным светом.

Я и правда торопилась, но рядом с Нико мне уже совсем не хотелось никуда спешить.

– Я бы посидела. – К тому же меня терзал страх: вдруг, вернувшись, я обнаружу, что состояние отца за последние несколько недель стало ещё хуже.

Нико привязал поводья лошади к ближайшему дереву и указал на бревно. Мы оба сели.

– Как вам работа у мистера Локвуда? Подходит ли она вам?

Я кивнула:

– Да, всё складывается хорошо. Жаль только, что эту работу не смогла получить одна из моих сестёр.

– Почему?

Я глубоко вдохнула, размышляя, насколько откровенно могу с ним говорить. В конце концов, решила, что скрывать уже почти нечего.

– Потому, что снова я оказалась в более комфортных условиях, чем они, – сказала я, и в голосе прозвучала вина. – Снова я хорошо накормлена и живу в удобстве, а им едва хватает еды, они вынуждены собирать дрова и… – Я замолчала, опасаясь, что, перечисляя трудности, связанные с отцом, покажусь неблагодарной. – Но теперь я могу приходить домой, приносить им часть своего заработка, и им станет немного легче, – добавила я с нарочито весёлой улыбкой.

– Я рад, что у вас всё налаживается, – он посмотрел на свои руки, потирая их вперед-назад. – И мне жаль, что вашим сёстрам приходится так тяжело.

– Они были очень благодарны за монеты, которые вы им оставили, – сказала я, внимательно наблюдая за ним и гадая, усмехнётся ли он, будто это шутка, или, может, станет отнекиваться.

Вместо этого он взглянул на меня, слегка улыбнулся и снова отвел глаза, словно предпочёл бы не слышать благодарности.

– А как ваш отец? – спросил он, меняя тему. – Способен ли он работать?

Постоянно сдерживаемая и контролируемая боль и страх понемногу прорывались наружу.

– Мой отец… – Я снова подумала, не солгать ли или не уйти от ответа, но у меня так редко выпадала возможность поделиться этой тяжестью с кем‑то, кроме сестёр. Возможно, он сумеет что‑то подсказать.

– Мой отец болен, и ему становится только хуже. Какое‑то время он ещё мог иногда работать, но теперь… он едва может стоять прямо. По большей части он почти ничего не видит, а его характер… – Я сглотнула.

– Он злой человек?

Я покачала головой.

– Никогда таким не был. Он всегда был жизнерадостным. Мама называла его неукротимым. Он никогда не позволял жизненным невзгодам омрачить своё хорошее настроение. Но с тех пор, как он заболел… – Я моргнула, стараясь сдержать слёзы, – это самое тяжёлое в его состоянии. Я знаю своего отца: даже неспособность видеть или стоять не сделала бы его злобным. Говорят, у него больна душа. И эта болезнь украла у меня моего отца. – Я смахнула слезу, скатившуюся по щеке. – Я провела пять лет вдали от семьи. Пять лет, которые отец был здоров и весел. И я никогда не верну это время.

– Где вы работали до того, как попали в Дом Фоулер?

Он задал вопрос из доброты, я была уверена в этом. Он давал мне возможность деликатно отойти от болезненной темы об отце.

– Я была в Норсинге, работала у дяди Сесиль.

Он вздрогнул от удивления, и я чуть улыбнулась, довольная, что сумела его шокировать.

– Сесиль? Та горничная?

Я кивнула.

– Не понимаю.

Я усмехнулась.

– На самом деле Сесиль – аристократка. Её дядя продал её мужчине, который хотел на ней жениться, но мы с ней сумели устроить грандиозный побег. – Я широко раскрыла глаза, придавая рассказу драматичности. – Я всегда буду гордиться этим.

– Её… продали?

Я кивнул.

– Её заставили подписать брачный договор, чтобы дядя мог заявить, будто всё законно. – Я покачала головой, всё ещё в ужасе от того, что с ней едва не случилось. – Не могу представить себе худшей участи, чем быть принуждённой к браку таким образом.

Мужчина, с которым её обручили, был не только на два с лишним десятка лет старше, но и внушал ужас, был жесток и опасен.

– Значит, вы – ангел‑мститель, – сказал он с усмешкой.

Я приподняла плечо:

– Я просто хочу защищать людей, которых люблю.

Он встретился со мной взглядом и не отводил его несколько мгновений, достаточно долго, чтобы в груди у меня разлилось тепло, но я не могла понять, что это значит.

– Мне это слишком хорошо знакомо.

В его словах была такая мягкость, что мне захотелось вздохнуть и прильнуть к нему. Вместо этого я рассеянно потерла руку в том месте, где он обрабатывал порез на моём локте.

Его взгляд опустился к моим беспокойным движениям, и он нахмурил брови:

– Как ваша рука?

– Посмотрите сами, – сказала я, отворачивая рукав.

Он наклонился, чтобы получше рассмотреть, а затем провёл двумя пальцами по шраму:

– Похоже, заживает хорошо.

– Да, я даже почти не замечаю его, – с трудом выговорила я, ведь от его прикосновения у меня пересохло в горле.

– Я рад это слышать. После того как вас выгнали, я беспокоился, что у вас может не оказаться нужных средств, чтобы хорошо залечить эту рану. – Его палец продолжал скользить по краю шрама.

– Грейс подружилась с аптекарем, – залепетала я, пытаясь словами рассеять нарастающее между нами напряжение. – Он не раз нам помогал.

Нико отвёл руку и уставился вперёд, положив локти на колени.

– То была страшная ночь, когда я вошёл в свой кабинет и увидел вас всю в крови. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Я усмехнулась, поправляя рукав.

– Вы преувеличиваете. Там было не так уж и много крови.

Он ухмыльнулся, глядя на меня.

– Может, немного и преувеличиваю, но было страшно. Я никогда не забуду ту ночь.

Я замерла, пока он смотрел на меня с таким жаром во взгляде. Не забудет ли он ту ночь из‑за моего несчастного случая? Или потому, что поцеловал меня? Или он, как и я, не может отделить одно от другого, ведь эти события так переплелись, что невозможно думать об одном, не вспоминая другое?

И думает ли он о том поцелуе так же часто, как я? Помнит ли, что сказал мне? А теперь, когда он сам заговорил об этом, смогу ли я удержаться и не спросить? Шею обдало жаром при мысли о том, чтобы попросить его показать, каким должен быть настоящий поцелуй. Это было бы слишком дерзко, но желание было настолько сильным, что я сглотнула и собралась с духом.

– Вы помните, что сказали той ночью?

Его улыбка стала нежной.

– Думаю, я тогда много чего наговорил.

Я вдохнула и решительно продолжила:

– Вы сказали, чтобы я спросила вас позже, – прошептала я.

Он замер, и я заметила, как он втянул воздух через нос, и его грудь неустойчиво расширилась

– Разве?

Я опустила взгляд.

– Когда это случилось, – сказала я, проводя рукой по рукаву и ощущая под ним шрам. – Когда… – Я могла бы сказать «когда вы меня поцеловали», но он наверняка и так понимал, о чём я. – Вы сказали, чтобы я спросила вас позже, помните? – Я уставилась на свои колени, не в силах посмотреть на него, произнося эти слова.

Я услышала, как он сглотнул.

– Да, я помню. – В его голосе появилась хрипотца, которая придала мне смелости.

– Сейчас как раз то самое «позже», и я спрашиваю, – выдавила я, собрав остатки храбрости.

Он прокашлялся и поёрзал на бревне.

– Понятно. – Он глубоко вдохнул. – Как должен выглядеть первый поцелуй. Кажется, таков был вопрос.

Я кивнула, а румянец, поднявшийся от шеи, добрался уже до щёк.

– Прежде всего, во время поцелуя никто не должен испытывать боль.

Я улыбнулась, но задумалась, неужели он просто объяснит, каким должен быть первый поцелуй? Возможно, я что‑то перепутала, но мне казалось, он говорил, что покажет мне.

– Наш первый поцелуй омрачился из-за вашего несчастного случая, и ни один из нас не смог насладиться им так, как следовало бы.

Несмотря на прохладу, тепло солнечного пятна вдруг стало почти обжигающим, но я твёрдо решила продолжить разговор. Я хотела узнать всё, что он мог мне рассказать о первом поцелуе.