Текст книги "Спрятанный подарок: История происхождения Отца Рождество (ЛП)"

Автор книги: Аннетт К. Ларсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Меня охватило невыносимое желание поёрзать, и я машинально отвела волосы от лица, кашлянула, пытаясь придать себе вид деловитости.

– Ну… – Боже, мой голос только что сорвался на писк. – Мне надо идти. У меня есть… дела.

– Да, конечно. У меня тоже. Все эти штуки, которые надо посчитать. – Он ухмыльнулся мне.

Я попыталась скрыть румянец и почти бегом скрылась в доме

Небеса, я только что откровенно флиртовала с управляющим поместья? И он ответил мне тем же?

Глава 5

Я снова думала о глазах Николая.

А ещё о его губах, что было глупо, ведь мне совершенно не следовало думать о губах управляющего поместьем, но они были прекрасны. Полные, манящие. И мысль о них служила хорошим отвлечением, пока я работала всю следующую неделю, особенно сегодня вечером, пока выполняла свои обязанности по второму кругу. Точнее, обязанности Мары. Она снова заболела, а потому, помимо других комнат, мне досталась ещё и уборка кабинета Николая.

Находиться в его кабинете и при этом не думать о нём, было ну просто невозможно. Мы сталкивались несколько раз с тех пор, как разговаривали на веранде, и каждый раз, если поблизости не было посторонних, он уделял мне несколько минут. Я ценила это. Девушки, которых замечали за флиртом с другими слугами, тут же получали дурную славу, что было несправедливо и ужасно, но именно так всё и было.

Он продолжал удивлять меня, не только добротой, но и остроумием. Казалось, он считал личным вызовом рассмешить меня при каждой встрече, и постоянно втягивал в глупые, нелепые разговоры, после которых я уходила с легким сердцем и робкой надеждой где-то внутри.

Жаль только, что его не было сегодня вечером. Было бы приятно перекинуться с ним парой острот, пока я работаю. Время бы явно прошло быстрее.

Я устала. И Мара, и миссис Торнтон спрашивали, точно ли я не против дополнительной работы, и я заверяла их, что только за. Впрочем, я и правда была не против. Мне было жаль видеть Мару, тревожащуюся за свою должность, пока та лежала в постели с температурой, так что я искренне хотела помочь. Но это не значило, что мне было легко. Я мечтала лишь о том, чтобы поскорее добраться до своей кровати и рухнуть в неё, но последние несколько дней я откладывала уборку пыли, и теперь откладывать было уже некуда. Поэтому я подтащила табурет к полкам с бухгалтерскими книгами, папками, украшениями, графинами и бокалами.

Эффективность, вот что мне было нужно. Уборка не обязана быть идеальной, лишь своевременно выполненной. Я начала с верхних полок и постепенно спускалась вниз, а движения при этом были почти завораживающими. Тряпка кружилась вокруг книг, бюстов и переплётов.

Я двигалась слишком быстро, так быстро, что, протирая графины, опрокинула один из них. Он был большой, красивый, с остатками вина на дне, и, когда он начал падать на пол, я бросилась вслед за ним.

Вместо того чтобы поймать, я лишь рухнула со своего насеста на табурете. Графин разбился о каменный пол с оглушительным треском, перешедшим в звон стеклянных осколков. Я вскрикнула от неожиданности, падая прямо на осколки, и рефлекторно подставила локоть, пытаясь смягчить падение.

Острая боль пронзила руку.

Я осторожно села, стараясь не давить на осколки ладонями. Потом взглянула на кусок стекла, торчащий из моей руки, и на алую кровь, пропитывающую кремовую ткань рукава. Я в панике выдернула осколок, и кровь хлынула сильнее, моё дыхание участилось. Закатав рукав, я смотрела на рану, на стекло в окровавленных пальцах и не могла понять, что делать дальше.

– Что случилось? – раздался требовательный голос.

Я обернулась. В дверном проёме стоял Николай, его лицо было искажено ужасом. Я разбила его графин. Без сомнения, весьма дорогой графин.

– Простите, – забормотала я, пытаясь сквозь боль сосредоточиться. – Это была случайность.

– Я не виню вас, – сказал он, быстро приближаясь, отодвигая опрокинутый табурет и осторожно обходя осколки. – Вы упали?

– Я была недостаточно осторожна, – призналась я. Это было глупо. Так глупо. Обычно я была аккуратной и собранной, но сейчас я была сильно измотана.

Он присел, взял мою руку в свои ладони, одной большой рукой прикрыл порез, а другой начал снимать свой шейный платок.

– Что вы здесь делаете? Это ведь не ваша обязанность.

– Мара снова заболела, – объяснила я, при этом мой голос дрожал.

– Тогда оставьте работу незавершённой, – сказал он, словно это было очевидно.

Возможно, из-за боли, смысл его слов так не достиг меня.

– Её же тогда уволят.

Он фыркнул и наконец-то развязал платок. Затем сложил один конец и убрал ладонь с раны, чтобы промокнуть кровь. Я резко втянула воздух сквозь зубы.

– Я разбила ваш графин.

– Это не важно, – сказал он и положил платок на рану, прижав его одной рукой, другой же обхватил меня за талию и поднял.

– Но я не могу себе позволить его заменить. – Разве он не понимает? Он может себе позволить беззаботно разбивать графины, а я – нет. У меня нет таких денег.

Где-то в глубине сознания я понимала, что мои панические мысли не совсем рациональны, но боль, иногда, именно так действует на человека, лишая того здравомыслия.

– Мне не нужна замена, – мягко сказал он. – Присаживайтесь. – Он направил меня к одному из больших кресел по другую сторону стола. Сам сел в другое, придвинул его ближе, пока наши колени не соприкоснулись. – Сидите спокойно.

Он изучал мою руку, а я – макушку его головы. У него были прекрасные кудри. Тёплые, каштановые, непослушные. Потом мой взгляд скользнул к его лицу. Брови были нахмурены от беспокойства, пока он рассматривал порез длиной с указательный палец, всё ещё кровоточащий. На колене его брюк появилось пятно от моей крови.

– Простите, Николай.

– Перестаньте извиняться, – резко сказал он, и мне стало обидно.

– Я не хочу быть обузой.

Он поднял на меня растерянный взгляд.

– Вы не обуза. Просто мне кажется, что не стоит извиняться за то, в чём вы не виноваты. – Он снова склонил голову и продолжил обработку.

Я поморщилась. Рана начала пульсировать, и я дёрнула коленом, пытаясь сдержать боль.

– Нужно промыть рану бренди. – Он потянулся и взял бутылку с угла стола. – Это поможет заживлению, но будет жечь. – Он сложил другой, чистый конец платка и налил на него спиртное. Потом посмотрел мне прямо в глаза. – Готовы? – Он задержал ткань над порезом, не прикасаясь, явно ожидая разрешения.

– Не знаю, – сказала я. Мне не хотелось давать разрешение. Он сказал, что будет больно, а и так уже было слишком больно. Резко качнула головой. – Отвлеките меня, – потребовала я.

– Как?

– Не знаю! – Почему он заставляет меня думать? – Скажите что-нибудь шокирующее. Поцелуйте меня. Что угодно.

Его глаза округлились.

– Поцеловать вас?

Я уставилась на него, ошеломлённая.

– Что? Это я сказала? – Я не должна была это говорить. Не вслух.

– Да, сказала.

– Ох. – Святые угодники, как унизительно. Я вдруг ощутила, как близко он сидит, как соприкасаются наши колени, какие ярко-синие его глаза, и как неправильно было просить управляющего поцеловать меня.

– Я… – Пребывая в панике, я сделала единственное, что пришло в голову. Схватила его руку с пропитанной спиртным тканью и прижала её к ране.

Боль была острой и мгновенной. Я зажмурилась и плотно сжала губы, чтобы не закричать.

Николай пошевелился, но я не обратила внимания, пока его губы вдруг не коснулись моих. Глаза распахнулись, и я простонала сквозь поцелуй, когда жгучая боль и сладкое отвлечение столкнулись во мне.

Он попытался отстраниться, но я бросилась за ним, прижавшись губами крепче. Боль ощущалась, но этот чудесно сбивающий с толку поцелуй – мой первый – был не тем, что я хотела заканчивать. Он понял мою немую просьбу и позволил поцелую длиться ещё несколько мгновений, пока я пыталась отогнать боль.

Потом он вдруг отстранился, убрал ткань с раны и наклонил голову, чтобы подуть на порез. Облегчение от того, что спиртное убрали, и от прохладного воздуха, коснувшегося кожи, пришло мгновенно. Жжение утихало с каждым его выдохом.

Я снова смотрела на макушку его головы. На лоб, на изгиб носа. На моём лбу выступили капли пота, то ли от боли, то ли от участившегося сердцебиения или же от странной смеси того и другого.

Николай поцеловал меня. Я опозорилась, потребовав этого, но он всё же поцеловал меня. Я понимала, что, наверное, настоящий поцелуй не должен быть таким. Он не был приятным, не совсем. Но для меня он значил кое-что. А для него?

Когда боль стихла настолько, что я могла говорить без дрожи в голосе, я сказала:

– Николай?

Голос был более тихим и хрупким, чем обычного, но я хотела, чтобы он посмотрел на меня.

Он поднял взгляд, и, встретившись со мной взглядом, на мгновение опустил его на мои губы. Я сглотнула, и его взор вернулся ко мне.

– Зови меня Нико, – сказал он.

Край моих губ чуть дрогнул в улыбке, удовольствие от того, что он попросил называть его по сокращенному варианту, позволило мне на мгновение прорваться сквозь боль.

– Нико, – сказала я, пробуя это имя на вкус.

Он сглотнул, потом нашёл на платке сухой участок – эти штуки были безумно длинными – и снова прижал ткань к моей руке. Но он не сказал ни слова в ответ, и мягкость в его глазах побудила меня к честности.

– Я никогда не целовалась прежде, – прошептала я.

Он снова поднял на меня глаза:

– Я боялся, что так оно и есть.

Я склонила голову набок:

– По‑вашему, я должна была уже целоваться с мальчишками?

– Конечно, нет, – ответил он, и лицо его вспыхнуло. – Это… не моё дело. Но первый поцелуй… – Он с грустью покачал головой. – Он не должен быть таким.

Меня охватила безумная мысль: я хотела, чтобы он показал, каким он должен быть. Хотела придвинуться к нему и дать ему эту возможность. Но вместо того чтобы выпалить это вслух, я спросила:

– А каким он должен быть?

Он смотрел на меня несколько мгновений, и я могла слышать его дыхание. Его губы приоткрылись, но на лице читалась мучительная нерешительность, и, в конце концов, он отвел взгляд:

– Спросите меня в другой раз и я покажу.

Сердце взмыло так высоко, что едва не покинуло тело. Я непременно заставлю его сдержать слово, так что надеюсь, он не шутил.

Он отстранился, увеличив расстояние между нами:

– А сейчас нам нужно отвести вас к тому, кто сможет как следует перевязать рану.

Я кивнула, признавая, что сейчас он, скорее всего, соображает лучше, чем я:

– Кэтрин, она заведует кладовой для лекарственных трав.

– Пойдёмте. – Он обхватил меня рукой и без труда поставил на ноги, но в тот момент, когда он отступил, голова моя стала невыносимо тяжёлой, а пол под ногами заколыхался. Я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.

Он обнял меня второй рукой и поддержал, пока я пыталась прогнать мутную пелену перед глазами:

– Вам нужно присесть?

– Дайте мне минуту. – Я осторожно вдыхала и выдыхала, пока на каминной полке тикали часы, а в печи потрескивал огонь. Наконец, я смогла ослабить хватку.

– Вы точно не хотите присесть? – спросил он. Его забота и терпение заставили моё сердце забиться ещё сильнее.

Я покачала головой:

– Чем скорее я попаду к Кэтрин, тем скорее она поможет унять эту пульсирующую боль.

Он наклонился, поднял ткань, которая упала с моей руки, когда я вставала, и снова прикрыл мою рану. Придерживая меня за талию, он повёл меня на кухню.

Кэтрин найти было легко. Увидев меня, она тут же принялась действовать, отгоняя Нико прочь. Мне не хотелось, чтобы он уходил, но возражать Кэтрин не было смысла, и он ушёл. А я сразу соскучилась по нему.

Глава 6

Поразительно, на что способен человек, имея в распоряжении лишь одну руку. Порез был достаточно глубоким, а стоило мне попытаться сделать нечто другое, нежели осторожное движение и рана снова открывалась. Так что я научилась справляться почти со всем используя только одну руку.

Мне казалось, что у меня неплохо получается. Работа, конечно, занимала больше времени, но я её выполняла.

И вот, спрашивается, с какой стати я сейчас стояла перед Брунсоном, выслушивая его нотации?

– Ты разбила ещё одну ценную вещь.

– Это получилось случайно, и я уже поговорила с мистером Клоссом, – поспешила оправдаться я.

– При этом ты ещё и поранилась. Похоже, неуклюжесть твоей подруги передалась и тебе. – Он напустил на себя строгий вид, но в глазах читалась явная радость.

– Простите? О какой подруге вы говорите?

– О той, что сбежала посреди ночи, как трусиха. Она вечно попадала в неприятности.

Ноздри мои раздулись. Следовало держать язык за зубами. Обязательно следовало. Но его наглость была невыносима, так что смолчать я не смогла:

– Мы оба знаем, что её травмы отнюдь не случайны.

Он приподнял густую бровь. Одновременно вызов и предупреждение:

– Разве?

Я не ответила, лишь вздёрнула подбородок в знак неповиновения. Дальше провоцировать его не стану, но и отступать я не собиралась.

– Это ведь ты взялась выполнять её работу, не так ли?

Я расправила плечи:

– Да, сэр.

– И я готов поспорить, что именно ты прикрывала Мару.

Это было делом, которым я гордилась, и всё же от его пронзительного взгляда я невольно съёжилась, отвечая:

– Да, сэр.

– Хм. Значит, ты помогала двум горничным скрывать их собственную некомпетентность.

– Я просто хотела помочь…

– Не перебивай, – произнёс он холодным, ровным голосом, от которого стало куда страшнее, чем от любого крика. – Теперь я понимаю, что был слишком снисходителен к твоей подруге. Она не заслуживала всех тех шансов, что я ей давал. Этой ошибки я больше не повторю. Так что, если у тебя нет веской причины остаться, мне придётся тебя уволить.

Внутри у меня всё оборвалось. Я могла вынести выговор, возможно, даже наказание, но… он хочет меня уволить? Нет, эта работа мне необходима. Моя семья нуждается в том, чтобы я сохранила это рабочее место.

– Я… – Сглотнув слюну, я почувствовала, как по телу волнами разливаются жар и холод. Веская причина остаться, вот что он потребовал. У меня было множество веских причин, но найдутся ли среди них те, что убедят его? Держись уверенно, – приказала я себе, а вслух сказала:

– Я трудолюбива, вероятно, одна из самых трудолюбивых горничных в этом доме. Я всегда выполняю свои обязанности, и миссис Торнтон подтвердит, что я всегда готова помочь другим, когда это необходимо.

Всё это было правдой, но я сомневалась, что это его убедит.

Он внимательно посмотрел на меня, но в его взгляде по‑прежнему читалась жестокость:

– Всегда готова помочь, да?

– Да, сэр.

– В таком случае самая полезная вещь, которую ты могла бы сделать, – это сообщить мне, куда скрылась твоя подруга. Я человек справедливый и считаю, что должен предупредить её новых нанимателей о её нерадивости.

Сердце ушло в пятки. Я не могла сказать ему этого – даже чтобы спасти свою работу. И тут я осознала, насколько бессмысленно с ним спорить. Он увольняет меня не потому, что я не справляюсь или некомпетентна. Он увольняет меня за то, что я помогла Сесиль сбежать. И по какой‑то причине её исчезновение его злит. Он затаил обиду, смысла которой я не понимала, и твёрдо вознамерился наказать её.

– Я не знаю, куда она отправилась, – солгала я.

Он нахмурился, что сделало его взгляд ещё более жёстким:

– Тогда я ничем не могу помочь. Ты уволена.

– Но, сэр…

– Ты нам здесь больше не нужна. Ты проявляешь больше преданности своей сбежавшей подруге, чем своему нанимателю. Уходи немедленно.

Я пыталась что‑то сказать, запиналась, но меня уже сопроводили в мою комнату и велели собрать вещи. Лакей старался сохранять бесстрастное выражение лица, наблюдая, как я складываю свои скромные пожитки, но я видела, что он потрясён таким поворотом событий. Молча взяв мой узелок, он отнёс его к служебному выходу, избегая смотреть мне в глаза.

Я переступила порог, обернулась, раскрыла рот в поисках слов, но они не приходили, да и вряд ли помогли бы. Лакей поставил мои вещи на землю, на миг взглянул на меня с невыразимой печалью, покачал головой и отвернулся.

Дверь захлопнулась у меня перед носом. Я осталась снаружи. Все мои пожитки, завернутые в шаль и связанные между собой, лежали у моих ног. Словно ждали, когда я соберусь с духом, подниму их и уйду.

Больше я не являлась служанкой Дома Фоулер.

Я стояла в тени особняка, моргая от неяркого света. Возможно, стоило уйти вместе с Сесиль, но моя семья жила здесь, неподалёку, и именно поэтому я могла помогать им, делясь жалованьем. А теперь… теперь помощь нужна была уже мне.

Груз неудачи давил так невыносимо, что я едва могла пошевелиться. Нужно возвращаться домой. Последнее, чего требовалось моей семье, так это ещё один голодный рот. Но выбора у меня не было.

Я наклонилась, схватила узел здоровой рукой и с трудом подняла. Затем повернулась спиной к нависшему над землёй дому и пошла к воротам.

Солнце, греющее спину, не приносило утешения. Напротив, оно будто обжигало, напоминая, насколько я беззащитна перед лицом стихии. Я всегда усердно трудилась. Всегда старалась быть хорошим человеком. И всё же жизнь вышвырнула меня в мир, требуя стараться ещё сильнее.

Когда же моих усилий станет достаточно?

Мысли вихрились в голове, пока ноги несли меня вперёд. Тревога и возмущение грохотали внутри так громко, что я не услышала, как Нико подходил, пока он не оказался почти рядом.

– Аннабель!

Я остановилась и обернулась. Узелок тяжело свисал с моей руки. Он бежал ко мне, потому я поставила ношу на землю и стала ждать, пока он подойдёт.

Он замер передо мной, внимательно глядя на меня и несомненно, заметил мою понурую позу. У меня даже не нашлось сил выдавить из себя улыбку.

– Вы уходите, – сказал он.

Я сглотнула:

– Да. Брунсон меня уволил.

Он на миг замер в изумлении, потом покачал головой:

– Но вы же в подчинении у экономки.

– Так и было, до недавних пор. Но леди Колдерон позволила Брунсону взять дело в свои руки.

– Я мог бы… мог бы поговорить с лордом Колдероном.

– И что вы скажете? – спросила я. Мне было приятно его желание помочь, но я знала, что это бесполезно.

– Я… я мог бы сказать, что сам разбил графин. Я…

– Я уже призналась в этом. Так что вам они уже не поверят.

В его глазах сверкнул твёрдый отблеск:

– Брунсон просто пользуется своим положением. Я видел, как он действует.

Я раздражённо покачала головой:

– Это не важно. Ведь Леди Колдерон всегда примет его сторону, а меня уже уволили.

– Но… – Он выглядел таким растерянным. – Должен же быть способ…

Я подавила раздражение, ведь сейчас важнее было утешить его.

– Всё в порядке. Вы ничего не могли сделать. – И не стоило ему из‑за этого переживать.

– Но я… – Он сжал челюсти до хруста, в глазах застыло раскаяние. – Я мог бы помочь. Давайте я дам вам денег или…

– Мне ничего от тебя не нужно, Нико, – твёрдо возразила я, невольно ощетинившись и непроизвольно перейдя на ты. – Не беспокойся за меня.

Его лицо вытянулось, и я тут же пожалела о резких словах.

– Я и подумать не мог, что он…

Я покачала головой:

– Не думай об этом. Ты ни в чём не виноват. – Я сама решила помочь Сесиль и ни о чем не жалела.

– Ты убиралась в моём кабинете, когда произошёл несчастный случай. Если бы я был там, или если бы…

– Теперь это не имеет значения, – сказала я, пожав плечами. – Да и дело вовсе не в этом происшествии. – Я могла бы рассказать ему больше о Сесиль и об одержимости Брунсона ею, но какая в этом была бы польза? – Мне нужно идти.

– Куда? Куда ты пойдёшь?

– В дом моего отца.

Черты лица смягчились, выдавая охватившее его чувство облегчения. Видимо, для него дом моего отца был олицетворением надежды.

– Он живёт недалеко?

Я кивнула:

– Очень близко. К тому же здоровье отца в последнее время пошатнулось, так что моя помощь им точно пригодится.

Его взгляд снова потускнел.

– Я всё исправлю, – произнёс он с напускной уверенностью, которую я сразу распознала.

– Это не твоя проблема.

– Я знаю, но… – Он переминался с ноги на ногу, взволнованно озираясь, словно надеясь отыскать решение в облаках. Затем резко повернулся ко мне:

– Я мог бы написать для тебя рекомендательное письмо. Я же управляющий…

– Нико, – перебила я его. – Подойдёт только рекомендация от экономки. Ты представляешь, как это будет выглядеть, если горничная уйдёт с рекомендацией от мужчины?

Его лицо вытянулось, плечи поникли. Он выглядел почти таким же разбитым, каким чувствовала себя я.

– Может, миссис Торнтон…

Я покачала головой:

– Она не станет идти против Брунсона, так как тоже дорожит своей работой.

– Но… – он замолчал, и мы несколько мгновений смотрели друг на друга, понимая, что сказать уже нечего.

Я наклонилась, чтобы поднять свой узелок.

– Спасибо за то, что позаботился о моей руке, – сказала я, не найдя других слов для прощания. – И за то, что всегда был добр ко мне, – добавила я, вдруг осознав, насколько много для меня значила его доброта. Я буду скучать по ней. Я буду скучать по нему.

– Я рад, что познакомился с тобой, Аннабель. Береги себя.

Я заставила себя слегка улыбнуться, приподняв уголок рта:

– Я всегда так делаю

Я пошла прочь, и отчего‑то после расставания с Нико горе и тревога стали ещё глубже. Он олицетворял собой мечту. Нет, я ни на что не надеялась, ведь, несмотря на поцелуй, он всё же был управляющим, а это ставило его на несколько ступеней выше меня. Но мечта была прекрасна.

Я думала, что, когда Сесиль благополучно сбежит, мои трудности хотя бы на время останутся позади. Но теперь тревога за неё вспыхнула с новой силой. Почему Брунсон так стремится её отыскать? Его гордость пострадала? Он считал её своей собственностью, которая должна принадлежать ему? Я вновь испытала чувство благодарности к миссис Торнтон за то, что она помогла Сесиль уехать. Очевидно, в Доме Фоулер та никогда не была бы в безопасности.

А теперь и я могла забыть про безопасность. Работа защищала меня от голода и нищеты. Теперь этой защиты не было, причём не только для меня, но и для всей моей семьи.

***

Путь вокруг поместья, через поля и по дороге к нашему коттеджу оказался недостаточно долгим. Каждый шаг давался с трудом и груз неудачи давил на грудь, словно удушающие объятия. Дорога тянулась бесконечно, и каждый её изгиб будто насмехался над моим неопределённым будущим.

Я возвращалась домой. Эта мысль должна была радовать, но вместо этого она внушала лишь тоску. Моё возвращение лишь ещё сильнее потянет семью вниз. Я остановилась, когда дом показался в поле зрения, и впервые за долгое время по‑настоящему взглянула на него. Когда‑то опрятный коттедж, окружённый пышными растениями и кудахчущими курами, теперь покосился, потрескался, выцвел до серого оттенка и зарос сорняками. Я знала, что он уже давно в таком состоянии. Просто до сих пор не хотела видеть его таким, какой он есть на самом деле.

Я с трудом сглотнула подступающее к горлу отчаяние, пытаясь набраться смелости войти и признаться в своих неудачах, когда дверь открылась и на пороге появилась Шарлотта, прикрывавшая глаза рукой.

– Аннабель? – удивлённо спросила она.

Я выдавила улыбку:

– Это я, Лотти.

Она подошла ко мне:

– Что ты тут стоишь? И почему ты здесь? У тебя же сегодня не выходной. И что случилось с твоей рукой?

Напускная улыбка упала с моего лица и затерялась среди сорняков. Я сглотнула комок в горле:

– Мне так жаль, Лотти.

Тревога тут же отразилась на её лице, придав ему напряжённое выражение.

– О чём ты сожалеешь? – Она обняла меня, словно почувствовав, насколько я обессилена и беспомощна, и повела к двери.

– Это моя вина. – Странно было слышать эти слова от себя. На самом деле я в них не верила, но они казались ужасно правдивыми.

– Грейс! – крикнула Шарлотта.

Грейс подошла к двери одновременно с нами, не выпуская из рук вязальные спицы, она продолжала работать над носком. Её брови тут же нахмурились от беспокойства.

– Что случилось? – спросила она, отступая, чтобы пропустить нас внутрь.

– Меня уволили, – призналась я, пока Шарлотта усаживала меня на стул. – Я больше не работаю в Доме Фоулер.

– Но почему? – потребовала ответа Лотти.

Я подняла забинтованную руку:

– Я разбила графин и поранилась, и Брунсон уволил меня за это. – Я уже рассказывала сёстрам о Брунсоне и о том, как он становился всё более и более несправедливым.

– Значит, шансов вернуть работу нет? – спросила Грейс.

– Нет, – прошептала я.

– И рекомендаций тоже нет?

Я покачала головой.

Они обе замерли, и именно эта тишина сломила меня. Я ощущала их разочарование, тревогу, панику и закрыла лицо руками, чтобы спрятаться от всего этого.

– Что же нам теперь делать?

Несколько тяжёлых мгновений тишины, от которых зазвенело в ушах, а потом Грейс произнесла с напускной бодростью:

– Всё будет хорошо. Всё наладится. Мы просто вернёмся к тому, как всё было раньше.

– Ты имеешь в виду, когда мама была ещё жива, а папа был достаточно здоров, чтобы постоянно работать? – спросила я, глядя в пол.

– Ты ведь всё ещё можешь вязать, правда? – вмешалась Шарлотта. – Поможешь нам делать больше носков. Когда станет холоднее, мы будем вязать шарфы и шапки для тех, кто попросит, и это принесёт нам дополнительные деньги.

Я наконец подняла на неё глаза. Мне было дорого её стремление подбодрить меня, но я ненавидела то, что это попросту неправда.

– Этого будет недостаточно.

– Да, денег будет меньше, – согласилась она, опускаясь на стул и беря в руки своё вязание. Её пальцы яростно двигались, словно она понимала: мы все гонимся за недостижимой целью.

– Но мы со всем разберёмся. Мы всегда справлялись. – В её напускной бодрости теперь сквозила какая‑то лихорадочность. – Может, без твоих денег папа поймёт, как важно стараться работать.

Я устало вздохнула и закрыла глаза.

– Не думаю, что это его сознательный выбор, Лотти.

– Я знаю, – ответила она, и в её голосе вдруг не осталось и следа того оптимизма, за который она так отчаянно пыталась уцепиться. – Просто мне хотелось бы, чтобы это было так.

На мгновение в воздухе раздавался лишь стук вязальных спиц. Я наконец открыла глаза и посмотрела на сестёр. Шарлотта глядела на меня, всё ещё отчаянно стараясь сохранить бодрое выражение лица, но напряжение вокруг её рта и в глазах говорило само за себя.

Я смотрела на них обеих, как всегда восхищаясь их скоростью, но худоба их рук тяжким грузом легла на моё сердце. Обе они похудели с тех пор, как я видела их в последний раз всего несколько недель назад. За последние три месяца их фигуры заметно изменились, ведь способность отца зарабатывать на жизнь сошла на нет.

Я оглядела комнату, пытаясь вспомнить, была ли она такой же пустой и тусклой в мой прошлый визит. Раньше я считала наш дом маленьким и уютным, пусть немного скудным. Теперь он выглядел просто заброшенным: паутина в самых высоких углах, изношенные до дыр одеяла, у камина – недостаточно дров. Есть ли у нас заготовленные дрова снаружи, чтобы подготовиться к надвигающимся холодам? Не думаю.

Сердце упало, ведь я понимала, что дальше будет только хуже. Осознание, что я больше не смогу помогать так, как прежде, разбудило во мне клубок обиды и стыда. Горечь неудачи чувствовалась во рту так сильно, что меня затошнило. Я огляделась и нашла корзину с недовязанными носками. Подошла, перебрала их и нашла тот, у которого уже были готовы пятка и клин подъёма. Я могла довязать мысок. Это куда проще, чем пятка, и я была уверена, что справлюсь, не испортив работу, хотя и гораздо медленнее, чем сёстры.

Я погрузилась в работу. Порез на руке время от времени неприятно натягивался. Я знала, что должна пойти поздороваться с отцом, но просто не могла. Пока не могла.

Глава 7

Мой список дел был длинным. За три недели с тех пор, как меня уволили, я пришла к выводу: хоть я и могу вязать, обычно моё время лучше тратить на другое. Каждое новое дело, которое я находила в нашем коттедже, приносило облегчение, так как это была возможность помочь, не пытаясь угнаться за сёстрами. Вокруг дома и участка было полно дел, способных улучшить наше положение, а нехватка денег (и, как следствие, еды) ясно показывала: подготовка огорода к следующему году и есть одна из самых важных задач.

Я вонзила тяпку в землю, стараясь выкорчевать сорняки из остывшей почвы. Стоял октябрь, сезон выращивания закончился. Впрочем, в этом году на наших грядках ничего и не росло. Когда мама была жива, они утопали в пышной зелени. В детстве мы собирали столько овощей, что хватало на все нужды. Не знаю, когда это прекратилось, но если мы хотим весной получить хоть какой‑то урожай, нужно подготовить грядки сейчас, пока земля окончательно не промёрзла.

Прополка давалась легко. Я могла работать быстро и эффективно, а постоянная занятость позволяла отвлечься от тревог. А их у меня было немало. Папа почти не выходил из своей комнаты. Мы приносили ему ту малость еды, которую могли себе позволить, и он ел либо в злобном молчании, либо в оцепенелом замешательстве. За последние три недели, наблюдая за ним изо дня в день, я ощущала, как тяжёлая ноша ложится на сердце. Он исчезал прямо у меня на глазах. Мой отец угасал.

– Простите, мадам?

Я откинулась на корточки и обернулась, чтобы посмотреть, кто меня позвал, прикрывая глаза рукой от солнца.

Сердце подскочило, а потом будто рухнуло и закрутилось внутри, не зная, как себя чувствовать.

– Нико?

Его удивление отразило моё собственное. Он стоял в нескольких шагах от меня. Жилет и пиджак застёгнуты, а в руке официальный гроссбух. На голове была плоская кепка, но кудрявые волосы выбивались из‑под края, закрывая уши и затылок.

– Аннабель? – Потом на его лице расплылась улыбка. – Как же я рад тебя видеть, – произнёс он, шумно выдохнув. – Я волновался за тебя. Как ты? Как твоя семья?

Я поднялась на ноги и улыбнулась в ответ и пусть это не была та искренняя, полная улыбка, которой я одаривала его в Доме Фоулер, но и напускной её тоже нельзя было назвать.

– Лучше, чем ожидалось. – Я замешкалась, подбирая слова, и вытерла руки о фартук, стирая землю. Что сказать, чтобы это было честно? Мне не хотелось жаловаться или ставить себя в неловкое положение.

– Неужели они сняли с тебя цепи, прикованные к рабочему столу, и позволили покинуть поместье? – поддразнила я.

На его губах промелькнула лёгкая улыбка.

– Время от времени мне разрешают выйти подышать свежим воздухом, – пошутил он, но тут же вновь стал серьёзным.

– Ты нашла новую работу или… – в его глазах вспыхнула надежда.

Я выпрямилась и выпалила:

– Мы с сёстрами вяжем носки… и занимаемся другими делами тоже.

Мысль о том, что Нико может меня жалеть, была острой и неприятной.

– Так что, если ты знаешь кого‑то, кому нужны новые носки, пожалуйста, направь их к сёстрам Уинтерс. Мы также занимаемся штопкой и принимаем заказы на другие вязаные изделия. – Почему бы не привлечь побольше клиентов, если есть возможность. – Мы всегда рады дополнительной работе.

Пока я говорила, его взгляд скользил по мне, и я увидела, как тревога вернулась, но теперь уже в полную силу, затмив прежние радость и облегчение.