Текст книги "Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Вэйли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 20

Он не пробовал повернуть ручку, не стучал, не предупреждал, потому что не было времени на вежливость, как не было его и на тактику. За этой дверью была она, и каждая секунда могла быть последней.

Он разбежался, отступив на два шага по мягкому ковру. Ноги уперлись в пол, мышцы напряглись, тело сгруппировалось.

Он ударил ногой в замок.

Всем весом, всей силой. Подошва армейского ботинка врезалась в дерево рядом с латунной ручкой, туда, где замок входил в косяк, в слабое место любой двери.

Дерево треснуло, щепки полетели в стороны, замок вырвало из гнезда, и дверь влетела внутрь, ударилась о стену с грохотом и отскочила назад, но Артем уже был в комнате.

Тусклый свет из настенных бра, диван у дальней стены с бархатной обивкой, столик со стаканами, бар в углу. Артем увидел все за долю секунды, как стоп-кадры, которые мозг фиксирует и раскладывает по полочкам. Тренировка, рефлексы, годы в армии, где секунда промедления стоила жизни.

Алиса была на полу, на коленях. Растрепанные волосы торчали во все стороны, будто ее таскали за них. Топ задран и открывает живот, ребра, край белья. Губа разбита, на подбородке почти свежая кровь. Тушь размазана под глазами черными разводами.

Она смотрела на него огромными глазами, почти черными в этом тусклом свете.

Над ней стоял мужик с русыми волосами, зачесанными назад. Его дорогая рубашка, некогда белая, покрылась пятнами крови, а расстегнутый ремень болтался на бедрах. Одной рукой он держал ее за волосы. Перекошенное лицо выражало не страх, а удивление. Кретин еще не понял, что пора начинать бояться.

Второй стоял у стены и не вмешивался.

Три человека в комнате. Она жертва. Они угроза. На оценку ситуации ушло три секунды, больше Артему не требовалось.

Тот, что у стены, опомнился первым. Он кинулся к Артему и широко и неуклюже замахнулся правой рукой. Так бьют те, кто привык пугать размером, а не умением, кто никогда не дрался по-настоящему.

Артем сделал шаг в сторону. Ушел с линии атаки и пропустил огромный кулак мимо уха, почувствовав ветер от удара, который должен был снести ему голову.

Ответный удар в горло, костяшками, без замаха, в кадык, в мягкое место между мышцами. Не сильно, потому что сильно было бы смертельно, но достаточно, чтобы вырубить.

Здоровяк захрипел. Остановился, будто налетел на стену, его руки взлетели к шее, пальцы вцепились в горло. Он упал на колени, как подрубленное дерево, потом завалился на бок и скрючился, продолжая хвататься за горло. Лицо багровело.

Будет жить. Но говорить нормально еще неделю не сможет.

Второй отпустил ее волосы.

Его пальцы разжались, Алиса качнулась вперед и едва не упала. Он вскочил на ноги и отступил на шаг от дивана, глаза бегали к двери, к Артему, к дружку на полу.

Он орал что-то, угрозы, ругательства, проклятия.

– Ты труп! Ты знаешь, кто я?! Тебя закопают! Мой отец тебя... Да ты узнаешь, кто такой Даниил Князев!

Слова сливались в бессмысленный шум, в лай испуганной собаки. Пустые звуки человека, который привык, что его боятся, и не понимал, почему этот парень в черной футболке не паникует.

Он замахнулся правой рукой от плеча, и хотя удар был точнее, чем у здоровяка, но такой же неумелый. Удар человека, который никогда не получал сдачи.

Артем блокировал на встречном движении, и предплечье ублюдка врезалось в его локоть. Тот зашипел от боли.

Артем ударил в ответ. Кулак врезался в переносицу, хрустнул хрящ. Кровь брызнула веером на рубашку, на диван, на пол, и Даниил отшатнулся, схватившись за лицо обеими руками.

Второй удар пришелся в челюсть: справа, с поворотом корпуса, со всем весом тела. Кулак врезался в ту точку, где нервы сходятся в один пучок, голова Даниила мотнулась в сторону, глаза закатились.

Третий удар пришелся в ребра, под дых. Ублюдок уже падал, но Артем все равно ударил в мягкое место под грудиной, туда, где находится сплетение нервов. Чтобы запомнил. Чтобы каждый вдох следующую неделю напоминал ему об этой ночи.

Даниил сложился пополам и упал на пол рядом с диваном, скрючился в позе эмбриона, прижав колени к груди, и заскулил тонко и жалко, как побитая собака.

Все затихло. Только далекая нереальная музыка доносилась снаружи, приглушенная стенами и коридором.

Артем стоял над ублюдками и смотрел.

Здоровяк катался по полу, держась за горло и хрипя. Лицо побагровело, по подбородку текла слюна. Жалкое зрелище: сто двадцать килограммов мышц, которые ничего не стоили против человека, который знал, куда бить.

Даниил скрючился у дивана, кровь текла из носа, из разбитой губы и капала на дорогой ковер. Он стонал что-то невнятное, зажимая лицо ладонями, его рубашка была залита красным, белый хлопок превратился в мокрую тряпку, а расстегнутый ремень так и болтался на бедрах.

Хотелось добить.

Артем чувствовал это желание. Оно поднималось откуда-то из глубины, из той части мозга, которая старше слов, старше мыслей, старше цивилизации. Животное желание. Первобытная ярость.

Бить, пока не перестанут шевелиться, пока не захлебнутся собственной кровью, пока не останутся лежать неподвижно на этом дорогом ковре в этой дорогой комнате.

За то, что посмели. За то, что трогали. За то, что Алиса сейчас на полу с разбитой губой. За то, что он не успел раньше.

Кулаки сжались, костяшки саднили, кожа была содрана в нескольких местах, он сбил их еще внизу, об охранников. Чужая кровь была на пальцах, под ногтями, в трещинах кожи.

Один шаг. Один удар. В висок. И этот урод больше никогда никого не тронет, никогда не затащит девочку в приватную комнату, никогда не будет расстегивать чужие джинсы, пока его дружок караулит у двери.

Так просто. Так правильно.

Но.

Артем повернулся к ней.

Алиса все еще стояла на коленях посреди комнаты, на дорогом ковре, среди капель чужой крови. Она не пыталась встать, просто смотрела на него. Зрачки были расширенные от шока, тушь размазана черными разводами, губа начала распухать. Она выглядела ужасно, как сломанная кукла, которую бросили на пол.

Но она не плакала.

Не тряслась, не билась в истерике, не кричала, не звала на помощь и не пыталась спрятаться в угол.

Смотрела на него тем самым взглядом, как в кабинете ее отца, когда они встретились в первый раз. Взглядом принцессы, которая знает себе цену и никогда не сломается. Которая выстоит.

Они смотрели друг на друга секунду, две, три.

Музыка грохотала где-то далеко за стенами, будто в другом мире. Даниил скулил на полу, зажимая разбитый нос, здоровяк хрипел, царапая пальцами горло, а из коридора доносились голоса, кто-то кричал, кто-то бежал, и охрана наверняка уже была в пути.

Но все это было неважно.

Был только он и она, два человека в комнате, полной крови и поверженных врагов.

Потом она сказала хриплым сорванным, но ровным голосом человека, который прошел через ад и вышел с другой стороны:

– Ты долго.

Артем почти рассмеялся. Почти. Что-то короткое, похожее на улыбку, дернулось в уголке губ.

– Пробки.

Она протянула ему тонкую руку с длинными пальцами, с дорогим маникюром, который теперь был сколот и испачкан кровью. Руку, которая час назад гладила его по плечу, пытаясь соблазнить. Руку, которая вовремя набрала его номер…

Он взял ее осторожно, стараясь не сжимать слишком сильно, и его сбитые окровавленные пальцы сомкнулись на ее. Артем потянул ее вверх, помогая подняться.

Алиса встала на ноги, качнулась, но устояла.

Глава 21

Он нес меня к машине.

Я не помнила, как мы вышли из клуба, не помнила коридор, лестницу, танцпол с его грохочущей музыкой и мельтешащими телами. Все слилось в одно размытое пятно. Люди шарахались в стороны, смотрели, но не подходили, не спрашивали, не помогали и не мешали.

Просто смотрели.

А он нес меня, одной рукой под коленями, другой за спину, прижимал к груди крепко, но не больно. Его футболка пахла потом, кровью и его кожей.

Я не сопротивлялась, не просила отпустить, не говорила, что могу идти сама. Не могла. И не хотела.

Папин Mercedes стоял там же, где я его бросила, в переулке за углом, криво, одним колесом на бордюре. Черный, блестящий в свете уличных фонарей, нелепо дорогой на фоне мокрого асфальта, мусорных баков и неоновых огней, которые мигали где-то за спиной.

Моя глупость. Моя самонадеянность. Моя свобода, которая чуть не стоила мне всего.

Артем остановился у пассажирской двери и опустил меня, придерживая за талию. Его руки разжались, но не отпустили меня совсем, он ждал, пока я найду равновесие.

Ноги не держали.

Колени подогнулись, как будто были сделаны из ваты, асфальт качнулся, и я схватилась за Артема, за футболку, за плечо, за что попало. Пальцы вцепились в ткань, в твердые мышцы под ней.

Я смотрела на него снизу вверх.

Его жесткое лицо было без тени той иронии, которая так бесила меня раньше, без намека на усмешку в уголках губ. Челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Костяшки на руках сбиты, и кровь засохла на пальцах.

Он меня вытащил.

Эта мысль билась в голове, не укладывалась и не хотела становиться реальностью.

Он меня вытащил.

Тот, кого я ненавидела с первой секунды, кого пыталась выжить, как выживала всех остальных, кого называла цербером, солдафоном, псом на поводке, кого опоила снотворным и бросила спящим на диване, чтобы сбежать в клуб и почувствовать себя свободной.

Он приехал. Нашел. Вынес на руках.

Горло сжалось, и что-то горячее подступило к глазам, но я не заплакала. Не перед ним.

– Спасибо.

Я не узнавала свой севший голос.

Артем смотрел на меня сверху вниз.

В его глазах было что-то темное и опасное. Злость. Да, злость была, та самая, которую я видела в комнате, когда он стоял над теми двумя и хотел добить. Но было и что-то еще, что-то, чего я не могла прочитать.

Я невольно облизнула губы…

Он молчал секунду, две, смотрел на меня этим своим нечитаемым взглядом, а потом схватил меня за талию. Его пальцы сомкнулись на моих боках и впились в кожу сквозь тонкую ткань топа, он прижал меня спиной к машине.

Я вскрикнула.

Не от боли, а от неожиданности, от того, как быстро все произошло, от того, как легко Артем со мной справился. Одно движение, и я прижата к машине, обездвижена, беспомощна.

И тогда я рванула его на себя, повинуясь дикому инстинкту, который заставлял боготворить своего спасителя.

Его горячее тело прижалось к моему Не осталось ни миллиметра пространства между нами, и я чувствовала его везде, каждую мышцу, каждый изгиб, каждое напряжение. Его бедро втиснулось между моих ног, раздвинуло их и уперлось в меня.

Я задохнулась.

Руки Артема уперлись в крышу машины по обе стороны от моей головы, согнутые локти и предплечья были как решетки клетки. Он нависал надо мной, большой и опасный. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую черту, каждую линию, каждую морщинку. Темную щетину на подбородке, по которой мне хотелось провести пальцами. Сжатые губы так близко от моих. Темные глаза смотрели прямо в мои, не мигая, и в них горело что-то первобытное, что-то голодное, от чего хотелось одновременно убежать и податься навстречу.

– Еще раз такое устроишь – сам прибью. Поняла?

Его низкий шепот был страшнее угроз, страшнее ругательств, страшнее всего, что я слышала за эту ночь.

Потому что Артем не угрожал. Он обещал.

Его горячее дыхание касалось моих губ. Он дышал так, будто только что пробежал марафон или сдерживал себя из последних сил.

Я не могла ответить, не могла дышать, не могла думать.

Его тело было везде, оно обжигало. Грудь вздымалась, мышцы напряглись под тонкой футболкой. Твердый живот был прижат к моему так плотно, что я ощущала каждый кубик пресса. Его бедро между моих ног не давало сдвинуться ни на сантиметр.

И еще...

Я почувствовала это сквозь джинсы. Твердое, горячее, недвусмысленно прижатое к моему бедру.

Он хотел меня.

Эта мысль ударила в голову, как вспышка. Он хотел меня здесь, сейчас, прижатую к машине с разбитой губой и кровью на подбородке. Хотел и еле сдерживался, и я видела это в его глазах, в напряженных мышцах, в том, как он вцепился в крышу машины, будто боялся, что руки сами потянутся ко мне.

Это было не как там, в комнате. Не как с Даниилом.

Там был липкий страх, который сковывал тело и разъедал мозг. Отвращение на уровне инстинктов, желание вырваться и убежать.

Здесь было что-то другое.

Жар, который начинался где-то внизу живота, там, где его бедро упиралось в меня, и расползался по всему телу. Поднимался вверх и заливал грудь, шею и щеки. Спускался вниз, туда, где ткань джинсов терлась о кожу при каждом его движении.

Это было неправильно. Нелепо. Постыдно. Меня только что чуть не изнасиловали, а я стою тут, прижатая к машине, и хочу, чтобы он...

Чтобы он что?

Поцеловал меня. Грубо и жестко, так, чтобы стереть память о чужих губах на моей шее. Чтобы его руки прошлись по моему телу и заменили следы от чужих.

Господи. Что со мной?

Я смотрела на его губы. Если я подамся вперед всего на сантиметр, они коснутся моих. Один сантиметр. Одно движение.

Его рука дрогнула на крыше машины, костяшки побелели от напряжения.

За спиной послышались шаги и голоса, кто-то вышел из клуба и остановился на крыльце. Увидел нас. Его, прижимающего меня к машине, и меня, распластанную под ним с разбитой губой и растрепанными волосами.

– Смотри, смотри!

– Это же... это же дочка Ермолова!

– Снимай, снимай!

Вспышки. Камеры телефонов, направленные на нас. Маленькие прямоугольники света в темноте, десятки глаз, которые смотрели и записывали. Завтра это будет в интернете. Послезавтра везде.

Мне было плевать.

Впервые в жизни мне было плевать на то, что обо мне подумают, что скажут, что напишут.

Артему тоже, он даже не повернул головы. Будто их не существовало. Будто весь мир сузился до нас двоих, до этого сантиметра между нашими губами.

– Поняла?

Он повторил вопрос тише. Его голос был острым, как лезвие. Но его горячее тело говорило другое.

– Да.

Мое собственное «да» прозвучало не так, как должно было, не как согласие с его угрозой, а как что-то другое. Как приглашение. Как мольба.

Да. Да, я поняла. Да, я больше не сбегу. Да, можешь делать со мной что хочешь. Да. Да. Да.

Его глаза потемнели еще больше. Он услышал. Понял. Все понял.

Секунда. Одна секунда, когда он мог, когда мы оба могли, когда все могло измениться.

Его рука дернулась с крыши машины и потянулась ко мне, к моему лицу, к моим волосам, к моей шее...

А потом он отступил.

Отпустил.

Его руки опустились, тело отодвинулось, и между нами появилось пространство, тридцать сантиметров, полметра. Холодный ночной воздух хлынул туда, где только что было его тепло, ударил по моей разгоряченной коже, по губам, которые так и не получили того, чего хотели.

Я почувствовала себя голой. Брошенной. Обманутой.

Тело ныло от несбывшегося и пульсировало там, где он только что прижимался. Артем стоял в полуметре и тяжело дышал. Его руки были сжаты в кулаки, сбитые костяшки побелели. Он смотрел на меня все тем же темным голодным взглядом, но не двигался и не прикасался.

Тело помнило его тяжесть, губы помнили его дыхание... Тот почти поцелуй...

Почти.

Он открыл заднюю пассажирскую дверь.

– Садись.

Не просьба, а короткий приказ, не терпящий возражений. Голос человека, который привык командовать и ожидает подчинения.

Раньше я бы огрызнулась, раньше я бы сказала что-нибудь едкое и язвительное, напомнила бы, кто тут хозяйка, а кто обслуга, показала бы, что мне никто не указывает.

Но не сейчас. Не после этой ночи. Не после того, как он на меня смотрел.

Я просто села.

Нырнула в темное нутро машины и опустилась на заднее сиденье. Кожа была холодной, гладкой, знакомой. Запах папиной машины, запах дома, запах безопасности.

Я откинулась на спинку и закрыла глаза.

Глава 22

Мы ехали.

Я смотрела в окно, а не на Артема, потому что не могла сейчас на него смотреть. Не после того, что было у машины, не после того, как его тело прижималось к моему, как его дыхание обжигало мои губы, как что-то странное и горячее шевельнулось внутри.

Не сейчас.

Фонари проносились мимо. Оранжевые пятна света вспыхивали и гасли за окном, сливаясь в одну бесконечную полосу.

Я подняла руку и тронула губу.

Больно. Она распухла и была горячей под пальцами. Нижняя губа раздулась, и я чувствовала трещину в коже, корку засохшей крови. Язык нащупал ранку изнутри, там, где я прикусила щеку от удара.

Скула пульсировала тупой болью, и там тоже будет синяк. Я знала это. Чувствовала, как кровь собирается под кожей, как ткани отекают. Завтра лицо будет фиолетовым, желтым, зеленым.

Папа увидит и...

Папа.

Я отогнала эту мысль куда-то на задворки сознания и заперла на замок. Не сейчас. Потом. Потом буду думать о папе, о его реакции, о его глазах, когда он увидит мое лицо. Потом буду думать о том, как объяснять, врать и выкручиваться.

Не сейчас.

В машине повисло густое молчание. Только мягкое урчание двигателя, шорох шин по мокрому асфальту, редкие звуки снаружи: гудок машины, чей-то далекий крик, сирена скорой помощи.

Артем не включил музыку и не пытался заговорить, просто вел машину и смотрел на дорогу. Его уверенные руки лежали на руле, те самые руки, которые полчаса назад ломали людей, те самые пальцы, которые сжимали мою талию у машины.

Я думала о Катьке.

Двенадцать лет.

И вот так.

Она привела меня как товар, как вещь, которую можно обменять на что-то. Сдала за свои долги. Какие долги? Смотрела в пол, пока меня уводили в ту комнату, не подняла глаза, не окликнула, не попыталась остановить, не побежала за помощью, не позвонила хоть кому-нибудь.

Просто сидела и ждала, пока все закончится.

Сколько она была должна? Кому, Даниилу, кому-то еще? Азартные игры, кредиты, которые она не могла отдать?

Почему не попросила денег?

Я бы дала без вопросов, без расспросов, без условий. Любую сумму. Десять тысяч, сто тысяч, миллион, мне было бы все равно. Она же знала, что для меня деньги – это просто цифры на карте. Папа подкидывал столько, что я не успевала тратить.

Она могла просто попросить. Одно слово. «Алис, мне нужны деньги». Я бы перевела, не задавая вопросов. Я бы помогла.

Но Катька не попросила. Она выбрала другой путь. Продала меня.

Горло сжалось, и что-то горячее подступило к глазам, защипало под веками. Я стиснула зубы до боли, до скрипа, отвернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

Не буду плакать. Не сейчас. Не при нем.

И Даниил.

Его лицо всплыло в памяти. Светлые глаза, бархатный голос. Обаятельный мужчина, который целовал мне руку и говорил правильные слова. Играл со мной, как кошка с мышью.

Его голос звучал в голове: «Расплатилась тобой».

Меня передернуло, и волна отвращения прокатилась по телу, оставляя холод и тошноту. Я обхватила себя руками и вцепилась пальцами в плечи.

Не думать. Не сейчас. Потом.

Потом буду думать, потом буду плакать, потом буду просыпаться по ночам от кошмаров, в которых Артем не приезжает, а я остаюсь в той комнате, с ним, с его руками...

Не сейчас.

Сейчас просто дышать, просто смотреть в окно на проносящиеся огни и просто существовать. Один вдох, один выдох. Еще один. Еще.

Я заметила, что мы едем не домой.

Свернули не туда, не на Рублевку, не к нашему дому с его коваными воротами и камерами по периметру. Не к охране, которая откроет и проводит взглядами. Не к пустому особняку, где меня встретит только тишина.

В другую сторону, к центру, к высоткам и огням, к Москве, которая никогда не спит.

Ночные улицы мелькали за окном. Редкие машины, в час ночи или около того. Прохожие: парочки, одинокие фигуры, компании, возвращающиеся из клубов. Темные или освещенные витрины магазинов с манекенами за стеклом.

Москва. Мой город. Город, в котором я родилась и выросла, который я знала наизусть, каждую улицу, каждый переулок, каждый клуб и ресторан.

Город, который чуть не сожрал меня сегодня.

Я хотела спросить, куда мы едем, зачем и почему не домой. Но не спросила. Молчала. Смотрела в окно. Мне вдруг стало все равно, пусть везет куда хочет, пусть делает что хочет. У меня не осталось сил спорить, сопротивляться, задавать вопросы. Я была пустой и выжатой.

Артем нарушил молчание первым:

– Использовать снотворное было умно.

Его ровный голос прозвучал неожиданно громко в тишине машины. Без эмоций, без осуждения. Просто констатация факта.

Я не ответила и продолжала смотреть в окно на проносящиеся огни.

– Позвонить мне – тоже умно.

Пауза. Шорох шин по асфальту. Тихое урчание двигателя.

– Поехать туда одной – тупо.

Это было не обвинение, не крик, не ругательство, не «я же говорил». Просто факт.

Я ответила тихим хриплым голосом, который все еще не был моим:

– Знаю.

Одно слово. Признание. Капитуляция.

Я знала. Конечно, знала. Знала с той секунды, как Катька не пошла со мной по коридору, знала с той секунды, как Даниил запер дверь, знала, что совершила самую большую глупость в своей жизни.

Снова повисло молчание, но уже не такое тяжелое. Что-то изменилось. Может, Артем сказал то, что хотел сказать, может, я признала то, что нужно было признать. Воздух в машине стал легче, и можно было дышать.

Мы ехали через центр.

Высотки по обеим сторонам, стекло, бетон, сталь. Офисные здания, которые днем кишели людьми в костюмах, а ночью стояли пустые, с редкими освещенными окнами.

Артем свернул к одному из зданий.

Башня из стекла и стали, уходящая в ночное небо. Стеклянный фасад отражал огни города, превращая здание в гигантское зеркало. Освещенный холл за прозрачными дверями, мрамор, хром, дорогие диваны. Охрана у входа.

Дорогой пафосный бизнес-центр. Из тех, где арендуют офисы люди вроде моего отца.

Артем припарковался у входа и заглушил двигатель.

Я смотрела на здание, не понимая.

– Что мы тут...

И тут дошло. Папа должен быть где-то на совещании, где-то за городом. Но раз мы здесь, значит, Артем уже сообщил. Доложил обо всем. Вызвал его, а отец, конечно, бросил все и сорвался сюда. Не домой, потому что еще надеялся продолжить встречу…

Артем привез меня к папе. Руки, которые только начали согреваться, снова похолодели.

Он вышел из машины, и я слышала, как хлопнула водительская дверь, потом его шаги по мокрому асфальту вокруг капота. Он обошел машину и остановился у моей двери. Открыл ее.

– Выходи.