Текст книги "Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Вэйли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 23

Охрана в холле пропустила их сразу.

Артем назвал имя Ермолова и показал удостоверение, то самое, которое получил вчера у охраны периметра, с фотографией и печатью. Пластиковая карточка, которая открывала двери.

Пожилой седой охранник с внимательными глазами посмотрел на удостоверение, потом на Артема, потом на Алису.

Его взгляд задержался на ней, но вопросов он задавать не стал. Профессионал, человек, который работал в таких местах достаточно долго, чтобы знать: иногда лучше не спрашивать.

Он кивнул и пропустил их к лифтам, снял трубку внутреннего телефона и набрал номер. Артем услышал его голос за спиной:

– Двадцатый этаж. К господину Ермолову. Двое.

Двери лифта разъехались, впуская их в кабину. Зеркальные стены со всех сторон, мягкий свет из встроенных панелей, тихая классическая музыка из скрытых динамиков. Артем нажал кнопку двадцатого этажа, кабина дрогнула и поплыла вверх.

Алиса отвернулась к стене и стояла лицом к зеркальной поверхности, но смотрела в пол, потому что не хотела видеть свое отражение. Они ехали молча. Цифры на табло над дверью менялись: пятый, седьмой, десятый. Тихо гудели механизмы. Пятнадцатый. Восемнадцатый.

Она стояла рядом с ним и почти касалась его плечом, потому что кабина была небольшой, а она явно не хотела отходить далеко.

Она едва заметно дрожала. Плечи чуть подергивались, сжатые в кулаки пальцы подрагивали.

Двадцатый этаж.

Двери разъехались.

Перед ними открылся широкий коридор, устланный ковровым покрытием глубокого синего цвета. Приглушенный свет падал из настенных светильников, по обе стороны тянулись двери кабинетов из темного дерева с латунными табличками.

Было тихо и пусто, час ночи, офис давно опустел, и только редкие трудоголики засиживались допоздна.

В конце коридора была переговорная со стеклянными стенами. Внутри горел яркий свет, резко контрастируя с полумраком коридора, а за стеклом виднелись силуэты людей в дорогих костюмах и белых рубашках.

Ермолов уже шел навстречу, возникнув из бокового коридора. Видимо, охрана предупредила его по телефону.

Он двигался быстро. На нем был тот же серый костюм, что утром, только теперь помятый. Галстук ослаб, узел съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута, рукава закатаны до локтей.

Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли темные круги, и морщины казались глубже, чем утром.

Он увидел дочь и остановился. Смотрел на нее, и его лицо менялось.

Непонимание. Узнавание. Ужас.

Ужас отца, который видит своего ребенка раненым и понимает, что случилось что-то страшное. Лицо Ермолова побелело, кровь отхлынула от щек, губы сжались в тонкую линию.

А потом пришла холодная тяжелая ярость. Глаза Ермолова потемнели, зрачки расширились, челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

Артем видел такие глаза.

В армии. У людей, которые готовы убивать, которые уже приняли решение и теперь просто ждут момента.

– Сюда, – рыкнул он и повел их по коридору, не оглядываясь.

Алиса шла рядом с Артемом и держалась за его локоть, потому что ноги все еще плохо слушались. Ее пальцы судорожно сжимали его руку.

Потом был маленький кабинет в конце коридора, дверь без таблички, комната для тех разговоров, которые не должны быть услышаны. Ермолов открыл дверь, пропустил их внутрь, вошел следом и закрыл за собой.

Повернулся к Артему:

– Докладывай.

Не «расскажи», не «объясни». Докладывай. Военное слово.

Артем докладывал. Коротко, по делу, как учили в армии. Факты, только факты.

– Снотворное в соке. Она подсыпала мне таблетки. Я проснулся через час, ее уже не было, машины тоже.

Ермолов слушал с неподвижным, как маска, лицом.

– Нашел через локатор на ее планшете. Клуб «Лабиринт», Садовая пятнадцать. Приехал на такси, вошел через главный вход. Охрану нейтрализовал.

«Нейтрализовал». Хорошее слово. Чистое, профессиональное. Не «избил до полусмерти». Нейтрализовал.

– Кто?

– Даниил Князев.

Имя повисло в воздухе, и что-то изменилось. Ермолов окаменел, каждая мышца в его теле напряглась и застыла. В его глазах мелькнули узнавание и ярость. Он знал это имя, знал, кто за ним стоит, знал, что оно означает.

– Приватная комната, – продолжал Артем ровным профессиональным голосом. – Когда я вошел...

Он не стал вдаваться в детали. Не нужно было. Ермолов понял, и по его лицу было видно, что понял все, каждую секунду того, что могло случиться. Он стоял неподвижно, руки по швам, плечи напряжены, только желваки ходили под кожей.

– Как ты ее нашел?

– Она сама позвонила.

Ермолов повернул голову и посмотрел на дочь.

В кресле сидела маленькая бледная Алиса с разбитым лицом и смотрела в пол, не поднимая взгляд.

– Вытащила его телефон, – продолжал Артем. – Пока он был... занят. Набрала мой номер. Успела сказать до того, как он выбил телефон из ее руки.

Ермолов смотрел на дочь долго и пристально, и в его глазах было что-то странное, смесь гордости и боли. Его девочка, которая не сдалась, которая боролась до конца.

Затем он отошел к окну. Стоял спиной к ним и смотрел на ночной город сквозь щели в жалюзи, а кулаки были сжаты. Костяшки побелели от напряжения, плечи поднялись, спина была прямой, как струна.

Он долго молчал. Артем ждал, стоя у двери, не двигался и не говорил, потому что знал, что сейчас не время для слов. Алиса так и сидела в кресле, глядя в пол. Не плакала, может, слезы кончились, а может, еще не начались.

Потом Ермолов обернулся и посмотрел на Артема.

– Ты принят.

Два слова.

– Испытательный срок окончен. Зарплата двойная. Контракт будет завтра.

Артем кивнул, и Ермолов перевел взгляд на дочь:

– Домой. Он отвезет. Завтра поговорим.

Алиса подняла голову впервые за все время, что они были в этом кабинете, и открыла рот, хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить. Может, обвинить Артема, себя или весь мир.

– Домой. Сейчас же. – Голос Ермолова не терпел возражений.

Алиса закрыла рот. Непроизнесенные слова, которые рвались наружу, остались внутри. Она встала с кресла, держась за подлокотник, и выпрямилась.

Пошла к выходу.

Артем двинулся за ней, открыл дверь, пропустил вперед и вышел следом.

За спиной Ермолов уже доставал телефон из кармана пиджака и набирал номер. Его тихий, но отчетливый голос донесся из кабинета в ночной тишине пустого офиса:

– Это я. Нужна информация. Срочно.

Дверь закрылась за ними. Артем и Алиса шли по коридору к лифту молча, бок о бок, и ее пальцы снова нашли его локоть и сжали.

Она не отпускала до самой машины.

Глава 24

Снова машина, снова дорога, только теперь домой.

Мы выехали из подземной парковки бизнес-центра и свернули на ночную улицу. За окном тянулся темный пустой город. Редкие машины, редкие прохожие.

Я смотрела в окно и не видела ничего.

Огни размывались и превращались в цветные пятна: желтые фонари, красные габариты, белые фары встречных машин, и все сливалось в одну бесконечную полосу света.

Или это слезы размывали картинку. Я не знала и не хотела знать.

Папа не кричал.

Не ругался, не размахивал руками, не грозил лишить карты, отобрать машину, посадить под домашний арест. Не говорил «я же предупреждал», «я же знал», «ты никогда меня не слушаешь».

Просто смотрел, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. В нем были ужас, ярость и разочарование. Он не сказал ни слова упрека, но все невысказанное было в его глазах и висело в воздухе между нами.

«Ты принят. Зарплата двойная».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка.

Артем притащил меня к папе как добычу, как трофей, как доказательство своей профессиональной пригодности и получил повышение.

А я? Холодное «завтра поговорим», которое означало, что сейчас отец слишком зол, чтобы разговаривать со мной.

Проиграла полностью, безоговорочно, по всем фронтам.

Я хотела избавиться от охранника и получила его же с двойным усердием за двойную зарплату. Теперь он точно никуда не денется.

А еще были фотки, о которых отец пока не знает.

К утру они будут везде: в сторис у всех, кого я знаю, в пабликах с миллионами подписчиков, в каналах, которые собирают сплетни о богатых детках. Комментарии я уже представляла.

«Дочку Ермолова вынесли из клуба на руках».

«Папик прислал горячего надзирателя, а она и рада».

«Смотрите, как он ее держит, там точно что-то есть».

«Небось сама напросилась, а теперь жертва».

Публичный полный необратимый позор.

Я хотела доказать, что не нуждаюсь в охране, что могу сама, что взрослая, самостоятельная, способная принимать решения, а доказала обратное. Что я глупая наивная девчонка, которая думала, что мир безопасен, что с ней ничего не случится, что все это папины страхи и преувеличения.

Оказалось – нет. Реальность была жесткой, страшной и беспощадной.

Мы подъезжали к дому.

Знакомая дорога, знакомые повороты. Коттеджный поселок за высоким забором, охрана на въезде, камеры на каждом столбе. Безопасность, которую я ненавидела. Безопасность, которая спасла бы меня, если бы я осталась здесь.

Ворота нашего дома бесшумно открылись, датчик считал номер машины, система опознала своих, и тяжелые кованые створки разъехались в стороны.

Машина покатила по подъездной дорожке.

Газоны по обе стороны были подстрижены до миллиметра. Клумбы с розами... Мамины розы, которые она посадила, когда я была маленькой, садовник высаживал новые каждую весну. Фонари вдоль дорожки бросали мягкий желтый свет.

Впереди стоял огромный белый дом с колоннами у входа. Все как и было несколько часов назад, когда я, торжествующая и счастливая, с адреналином в крови и смехом на губах, выезжала отсюда. Свободная.

«Спит. Крепко спит», – говорила я Катьке в трубку и смеялась.

Какая же я была дура.

Артем припарковался у крыльца и заглушил двигатель. Я не стала ждать, пока он выйдет, обойдет машину, откроет мне дверь, как джентльмен, охранник или человек, который теперь имеет надо мной какую-то странную необъяснимую власть.

Открыла дверь сама, вышла и пошла к дому, не оглядываясь, не говоря ни слова, не благодаря, хотя должна была, не прощаясь, хотя это было бы вежливо.

Просто шла.

Слышала его шаги за спиной, он вышел из машины, закрыл дверь и пошел следом на расстоянии метров пять, может, больше. Не пытался догнать или заговорить, просто шел тенью. Мой цербер.

Я вошла в дом и пересекла холл. Третий этаж, коридор, пустые ненужные гостевые комнаты…

Моя дверь в конце коридора, с табличкой «Алиса», которую я сама повесила, когда мне было двенадцать: глупая детская табличка с цветочками и бабочками. Я давно хотела ее снять, но все время забывала.

Открыла дверь, вошла и закрыла за собой. Прислонилась к створке спиной. Стояла так секунду, две, десять, не двигалась, не включала свет, просто стояла в темноте своей комнаты и пыталась дышать.

Все болело.

Распухшая горячая губа пульсировала. Я провела по ней языком и почувствовала трещину, корку засохшей крови. Тяжелая ватная голова гудела. А внутри меня была огромная холодная пустота там, где раньше было что-то. Уверенность, может быть, вера в людей, ощущение безопасности. Все это исчезло, оставив после себя только дыру.

И он… Артем.

Я закрыла глаза и снова увидела его. То, как он стоял в дверном проеме той комнаты, как какой-то чертов герой боевика. Черная футболка, сбитые костяшки, чужая кровь.

Его глаза, когда он смотрел на Даниила, были темными, пустыми и страшными. Глаза человека, который готов убить, уже решил и только ждет момента.

А потом он вынес меня на руках.

Просто поднял, как пушинку, и понес, прижимая к груди, к своей мокрой от пота футболке, к твердым мышцам под ней. Я чувствовала его сердцебиение.

И потом у машины…

Его дыхание на моих губах.

Один сантиметр, один чертов сантиметр между нами. Я видела его расширенные темные зрачки, видела, как дернулся мускул на его челюсти, как побелели костяшки пальцев на крыше машины.

Что со мной не так?

Я ненавидела его.

За то, что он был прав с самого начала, с первой минуты, и теперь это знает весь мир. За то, что без него я бы не выбралась из той комнаты. За то, что пришел, когда позвала. За то, что теперь я ему должна. Должна благодарность, признание, что-то тяжелое и неудобное, чему не знаю названия.

И за то, что он не поцеловал меня. Отступил, отпустил, оставил стоять у машины с колотящимся сердцем и губами, которые так и не получили того, чего хотели.

Я проиграла.

Впервые в жизни полностью, публично и по-настоящему.

Глава 25

Мне нужна была ванна, прямо сейчас, немедленно, пока я еще стояла на ногах.

Густая, почти осязаемая темнота заполняла комнату. Я не стала включать свет, потому что не хотела видеть комнату, вещи и свое отражение в зеркале шкафа. Прошла на ощупь, по памяти, споткнулась о подушку на полу, ту самую, которую сбросила утром – сто лет назад, в другой жизни, – и выругалась сквозь зубы.

Дверь ванной поддалась легко.

Яркий свет ударил по глазам. Белый кафель покрывал стены, белая раковина блестела под лампой, белая ванна стояла на изогнутых ножках. Все было стерильным и идеальным, как в дорогом спа или в журнале про интерьеры. Как в жизни, которая должна быть у меня...

Я взглянула в зеркало над раковиной и тут же отвернулась.

То, что смотрело оттуда, не было мной. Это была другая девушка с разбитой губой, с тушью, размазанной черными разводами под глазами, с синяком на скуле. Жертва. Я не хотела быть жертвой и не хотела видеть ее в зеркале.

Руки тряслись, когда я открывала воду. Хромированный вентиль был холодным и скользким, пальцы соскальзывали. Вода наконец хлынула, сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Пар поднимался вверх, клубился в воздухе и оседал на зеркале мелкими капельками, скрывая мое отражение.

И слава богу.

Первым я стянула тот самый черный обтягивающий топ, который надела, чтобы поехать в клуб, чтобы почувствовать себя взрослой и свободной, доказать всем, что мне никто не указ. На ткани остались пятна... Кровь на вороте и какие-то разводы. Я скомкала его и швырнула в угол, подальше от себя.

Джинсы дались тяжелее. Меня передернуло, и я торопливо стащила их, путаясь в штанинах, чуть не упав на скользком кафеле. Кроссовки полетели в угол, за ними носки и белье. Все в кучу, все подальше от тела.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на свои руки, а ванна медленно наполнялась почти до краев.

Я забралась внутрь, и горячая вода обожгла кожу. Почти кипяток, слишком горячо для нормального человека. Но я не убавила температуру, наоборот, легла глубже, погрузилась по самую шею. Пусть жжет. Пусть сдирает с меня все это дерьмо.

Надо мной был белый ровный потолок, горели точечные светильники, встроенные в гипсокартон. Пар клубился в воздухе и оседал на лице мелкими капельками. Тело постепенно расслаблялось, мышцы, которые были напряжены с того момента, как Даниил запер дверь, наконец начали отпускать.

Все болело.

Скула пульсировала тупой болью там, где он ударил. Губа распухла и горела. Болели запястье, ребра и бедра.

Я взяла жесткую мочалку из люфы. Ту, которую обычно не использовала: слишком грубая для кожи. Сейчас в самый раз. Намылила и начала тереть.

Вода мутнела, тональник растворялся жирными пятнами, тушь стекала черными разводами. Пот, грязь и страх уходили в воду и превращали ее в серую жижу. Я терла и терла, пока кожа не стала розовой и раздраженной, пока мочалка не выпала из ослабевших пальцев, пока руки не опустились вдоль тела, безвольные и тяжелые.

Чище не станет. Я знала это.

Можно тереть до крови, а прошлое не сотрешь. Но стало легче. Немного. Достаточно, чтобы дышать.

Вода остывала, и я лежала, пока она не стала теплой, потом прохладной, потом почти холодной. Лежала, пока пальцы не сморщились, пока губы не посинели, пока озноб не пробрал до костей. Только тогда заставила себя подняться.

Вылезла из ванны, и вода стекала по телу, капала на коврик, на кафель. Я стояла мокрая и дрожащая, смотрела на себя в запотевшее зеркало и видела только размытый силуэт, нечеткие контуры.

Я взяла большое пушистое полотенце и завернулась в него, как в кокон, стояла, обхватив себя руками, и ждала, пока дрожь пройдет.

На полу валялась куча одежды. Топ, джинсы, кроссовки и белье лежали вперемешку, грязные и мятые, пропахшие клубом и страхом. Надо бы выбросить это в мусор или вовсе сжечь. Куда угодно, только никогда больше не надевать.

Я наклонилась за джинсами и хотела швырнуть их в корзину, но рука остановилась на полпути.

Что-то было в кармане, что-то твердое и прямоугольное. Я почти забыла, как сунула его туда…

Я вытащила черный телефон в простом чехле. Экран был треснут, паутинка шла от угла к центру.

Телефон Князева.

Я повертела его в руках.