Текст книги "Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Вэйли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 8

Гостевая комната оказалась на третьем этаже, в конце длинного коридора с мягким ковром и картинами на стенах.

Артем толкнул дверь и остановился на пороге, оглядываясь. Небольшая, метров двадцать, но по меркам его прежней жизни – люкс в пятизвездочном отеле. Кровать полуторная, с резным изголовьем темного дерева, матрас толстый, явно ортопедический, из тех, что стоят как его месячная зарплата в армии. Постельное белье белоснежное, накрахмаленное, с каким-то вышитым вензелем в углу.

Шкаф-купе встроен в стену, и за зеркальными дверцами хватило бы места для гардероба небольшой семьи. Письменный стол у окна, настольная лампа с зеленым абажуром, кожаное кресло, а на столе стопка чистой бумаги и набор ручек в деревянном стакане. Как будто он собирался тут писать мемуары.

Артем прошел дальше и заглянул в ванную. Белый кафель, хромированные краны, душевая кабина со стеклянными стенками. На полочке выстроились флаконы с шампунем, гелем для душа, какими-то лосьонами, пушистые полотенца сложены стопкой, даже халат висел на крючке за дверью, махровый, с монограммой. Он присмотрелся – буква «Е» в вензеле. Ермоловы.

Богато живут.

Он вернулся в комнату и подошел к окну. Вид открывался на задний двор, на сад с подстриженными кустами и розовыми клумбами. Дальше виднелась беседка, увитая плющом, и дорожки, петляющие между деревьями, а за кронами угадывались очертания забора, высокого, с камерами наблюдения через каждые десять метров.

Территория была большой, гектара полтора, не меньше: газоны, деревья, хозяйственные постройки, гараж на несколько машин, флигель для прислуги, будка охраны у ворот. Целое поместье в получасе езды от Москвы.

И все это для двух человек – отец и дочь, два человека в доме на двадцать комнат.

Артем отвернулся от окна и бросил спортивную сумку на кровать. Расстегнул молнию, начал разбирать вещи. Много времени это не заняло.

Три футболки. Две черные, одна серая. Двое джинсов. Бритва, зубная щетка, дезодорант. Зарядка для телефона. Запасные носки и белье. Книга – потрепанный томик Ремарка, который он таскал с собой еще со срочной службы.

Все его имущество, вся его жизнь, упакованная в одну спортивную сумку.

Он развесил футболки в огромном пустом шкафу, и они заняли примерно одну десятую пространства. Остальное зияло пустотой, как немой упрек.

Артем сел на кровать и провел ладонью по покрывалу – мягкое, шелковистое, дорогое. Матрас пружинил под его весом, идеально подстраиваясь под тело.

Он усмехнулся. После армейских коек и съемных комнат с продавленными диванами это казалось издевательством, как будто его специально поселили в роскоши, чтобы он понял разницу между собой и теми, кого охраняет.

Достал телефон, проверил сообщения.

Мама написала час назад. «Темочка, как ты? Устроился? Все хорошо?» И три сердечка в конце. Она всегда ставила сердечки, даже когда писала про счета за коммуналку или про очередной визит к врачу.

Артем набрал ответ: «Все нормально, мам. Устроился. Работаю. Позвоню вечером». Отправил, подумал секунду и добавил: «Люблю».

Потом открыл переписку с сестрой. Настя молчала уже два дня – значит, сессия. Она училась на третьем курсе медицинского, жила в общежитии на другом конце Москвы, стипендии не хватало ни на что, подрабатывать не успевала. Артем отправлял ей деньги каждый месяц, сколько мог, а теперь сможет больше.

Двести тысяч – это казалось нереальной суммой. На эти деньги можно было оплатить маме курс лечения в нормальной клинике, а не в районной поликлинике с очередями на три месяца вперед. Можно было снять Насте комнату поближе к институту, чтобы не тратила по два часа на дорогу. Можно было наконец-то начать жить, а не выживать от зарплаты до зарплаты.

Если, конечно, он продержится.

Артем убрал телефон и откинулся на подушки, глядя в потолок. Лепнина, люстра с хрустальными подвесками – даже потолок тут был дорогим.

Странный день.

Утром он ехал сюда, готовясь к скучной работе: стоять столбом у дверей, таскаться за избалованной девчонкой по магазинам, смотреть, как она тратит папины миллионы. Обычная охрана, обычная рутина. Ничего сложного.

А оказалось иначе.

Алиса Ермолова была не просто капризной принцессой, она была умной капризной принцессой. Со своими планами, своими схемами, своей маленькой войной против всех, кого отец приставлял ее охранять. Четыре человека за полгода – это не случайность, это результат.

И теперь она объявила войну ему.

Артем улыбнулся, глядя в потолок.

Посмотрим.

Телефон зазвонил, выдернув его из размышлений, и он глянул на экран. Ермолов.

– Да.

– Артем. – Голос был деловым, без предисловий. – Я уезжаю в область на совещание. Вернусь только утром.

– Понял.

– Алиса дома?

– Дома. У себя в комнате.

– Хорошо.

Короткая пауза. Артем слышал на заднем фоне шум машины, приглушенные голоса – Ермолов говорил откуда-то с дороги.

– Она наказана. После сегодняшнего... инцидента.

Значит, уже доложили. Интересно, кто. Охрана на периметре? Сама Алиса, в попытке выставить его виноватым? Или Ермолов в курсе всего, что происходит в его доме?

– Из дома не выпускать, – продолжил Ермолов. – Никаких клубов, никаких подруг, никаких поездок. Сидит дома до моего возвращения. Это понятно?

– Понятно.

– Прислуга на месте. Марина уйдет в десять, но на кухне все готово. Если проголодаешься, найдешь в холодильнике. Охрана на периметре работает круглосуточно, их номера у тебя есть.

– Есть.

Еще одна пауза, и Артем ждал.

– Справишься?

Вопрос прозвучал не как сомнение, скорее как проверка – последний тест перед тем, как оставить его один на один с проблемой по имени Алиса.

– Справлюсь.

– Ну, удачи тогда.

Короткие гудки. Ермолов отключился, не дожидаясь ответа. Занятой человек, важные дела, дочь подождет.

Артем убрал телефон и сел на кровати.

Намек был понятен. Папа уехал на всю ночь, дочка под домашним арестом, охранник на посту – первое серьезное испытание, проверка на прочность.

Алиса наверняка уже знала, что отец уехал, наверняка уже строила планы, наверняка уже придумывала, как выбраться из дома, как обойти охрану, как доказать, что новый цербер ничем не лучше предыдущих.

Ночь обещала быть непростой.

Артем встал и подошел к окну. Солнце садилось за деревьями, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, тени вытянулись по газону, а в саду включились фонари, и мягкий свет разлился по дорожкам.

Красиво тут. Тихо. Мирно.

Пока.

Глава 9

Я потратила на сборы два часа.

Сначала долгий горячий душ с паром и ароматным гелем, который пахнет жасмином и сандалом. Потом скраб для тела и увлажняющий крем. Потом маска для лица и двадцать минут лежания на кровати с закрытыми глазами и огуречными патчами под веками. Мой маленький ритуал перед выходом в свет.

Я сидела перед туалетным столиком в одном халате и смотрела на свое отражение. Зеркало в резной раме, подсветка по периметру, как в голливудских гримерках. На столике выстроилась армия баночек, тюбиков и флаконов: La Mer, Chanel, Dior, Tom Ford. Я брала их не глядя, по привычке.

Тональный крем лег тонким, почти незаметным слоем. Консилер под глаза, легкая матирующая пудра, румяна на скулы – едва-едва, чтобы подчеркнуть. Тени на веки я выбрала дымчатые, стрелки нарисовала тонкие и острые, как лезвия, а тушь нанесла в три слоя, чтобы ресницы касались бровей. Помаду взяла темно-красную, почти бордовую. Боевой раскрас.

Потом волосы: укладка феном, круглая щетка, термозащита. Легкие волны, как будто я только что встала с постели, но при этом провела там ночь с кем-то интересным. Небрежная сексуальность – этот образ я отработала до автоматизма.

Я открыла дверцы шкафа и долго стояла перед рядами платьев. Вечерние, коктейльные, повседневные. Шелк, бархат, кружево, атлас.

Мой взгляд остановился на том самом платье: черное, короткое, с открытой спиной и глубоким вырезом. Я надевала его раз пять, и каждый раз срывала комплименты. Идеальный выбор для сегодняшнего вечера.

Я сняла его с вешалки, прижала к себе и покрутилась перед зеркалом. Потом скинула халат и натянула платье на голое тело. Ткань скользнула по коже, обняла бедра, подчеркнула грудь.

К платью я выбрала черные лодочки Louboutin с красной подошвой на двенадцатисантиметровой шпильке – в них я была почти метр восемьдесят и могла смотреть на мужчин сверху вниз. Длинные серьги с черными бриллиантами, подарок папы на восемнадцатилетие. Браслет Cartier, тот самый, который застегивается на специальную отвертку – папа купил его маме, а после ее смерти отдал мне. Маленький черный клатч от Bottega Veneta, куда поместились телефон, карта и помада.

Я стояла перед зеркалом в полный рост и улыбалась своему отражению. Потрясающе. Сногсшибательно. Убийственно. Девочка, которая собирается оторваться.

Папа уехал. Я слышала, как он разговаривал с кем-то по телефону внизу, в холле, голосом деловым и резким – что-то про контракты, про сроки, про подрядчиков. Потом хлопнула входная дверь, зашуршали шины по гравию, мотор взревел и затих вдали.

Уехал на свое совещание, как обычно. Папа вечно уезжал на совещания, на переговоры, на встречи. Иногда мне казалось, что работа была его настоящей семьей, а я просто довеском. Ну и ладно. Значит, вечер свободен.

Этот новенький, конечно, будет путаться под ногами. Артем. Наглец с военной выправкой и взглядом, от которого хотелось то ли врезать ему, то ли... нет, просто врезать.

Но что он может сделать? Физически меня остановить, схватить за руки, запереть в комнате? Пусть попробует. Я подниму такой скандал, что соседи услышат, позвоню папе, в полицию, журналистам – и к утру этот солдафон вылетит отсюда с волчьим билетом.

Я в последний раз проверила макияж, поправила волосы и вышла из спальни.

Коридор тонул в мягком вечернем свете. Бра на стенах горели вполнакала, отбрасывая золотистые блики на картины и лепнину. Мои каблуки стучали по паркету, эхо разносилось по пустому дому. Я спустилась по парадной лестнице, придерживаясь за кованые перила, как будто на меня смотрели сотни глаз, как будто я выходила на красную дорожку.

В гостиной горел свет.

Артем сидел на нашем белом кожаном диване. Развалился, закинул ногу на ногу, смотрел телевизор. Какой-то футбол бубнил с огромной плазмы на стене: орущие фанаты, беготня по полю, счет в углу экрана. Он даже не обернулся, когда я вошла.

Я остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока.

– Я иду в клуб. Поехали.

Он повернул голову и осмотрел меня с ног до головы: каблуки, голые ноги, платье, вырез, макияж. Его темные глаза задержались на моих губах, на серьгах, на открытой спине, но лицо осталось абсолютно спокойным – ни восхищения, ни интереса, ни хотя бы удивления.

– Ты никуда не идешь.

Я моргнула:

– Что?

– У тебя нет разрешения на ночной выход.

Несколько секунд я просто стояла и пыталась понять, не ослышалась ли.

– Какого... – Я осеклась и сглотнула. – Какое еще разрешение? Я взрослый человек! Мне девятнадцать лет!

Он пожал плечами.

– Мне все равно. Я выполняю свою работу.

– Твоя работа – меня охранять! – Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. – А не держать взаперти, как какую-то преступницу!

– Моя работа – делать то, что сказал твой отец.

Он снова отвернулся к телевизору. Просто отвернулся, будто разговор был окончен, а я была пустым местом.

Меня затрясло. Руки задрожали, щеки вспыхнули. Я стояла посреди собственной гостиной в платье за триста тысяч, в туфлях за сто, в украшениях за миллион – и какой-то охранник, какой-то наемный работник говорил мне, что я никуда не пойду.

– Ты не имеешь права!

– Имею.

– Нет!

– Алиса. – Он посмотрел на меня, как смотрят на капризного ребенка, который устроил истерику из-за несъеденной конфеты. – Твой отец уехал и сказал, что ты остаешься дома. Точка.

Я выхватила телефон из клатча. Пальцы дрожали так, что я чуть не уронила его. Нашла папин номер, тот, который стоял первым в списке избранных, и нажала вызов.

Гудок. Гудок. Гудок.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети...»

Сбросила, набрала снова. Не берет. Я звонила пять раз, семь, десять – пальцы скользили по экрану, оставляя влажные следы. Он видит, что я звоню, его телефон наверняка вибрирует в кармане пиджака, экран светится моим именем. И он смотрит на этот экран и нажимает «отклонить». Раз за разом. Специально.

– Он не возьмет.

Голос Артема прозвучал откуда-то издалека. Я подняла на него глаза, а он смотрел на меня все с тем же невозмутимым выражением, как на забавное насекомое.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он предупредил. – Артем откинулся на спинку дивана. – Сказал, что ты будешь звонить и жаловаться и что он не будет отвечать.

Телефон выскользнул из моих пальцев и упал на ковер с мягким стуком.

Мой папа. Который всегда брал трубку, когда я звонила, в любое время дня и ночи. Снимался с совещаний, выходил с переговоров, просыпался среди ночи. «Что случилось, солнышко?» – он всегда спрашивал это первым делом, всегда волновался, всегда был готов примчаться, если мне было плохо.

А теперь он предупредил охранника – сказал, что я буду звонить и жаловаться, и что не нужно обращать внимания.

Я стояла посреди гостиной и не могла пошевелиться.

– Можешь лечь спать, – сказал Артем, потягиваясь на диване. – Или посидеть здесь, посмотреть что-нибудь. Выбор за тобой.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Но из дома ты сегодня не выйдешь.

Глава 10

Я захлопнула дверь спальни и прислонилась к ней спиной.

Руки тряслись от злости, от бессилия, от унижения. Щеки горели, глаза щипало, и я не сразу поняла, что это слезы. Я плакала. Я, Алиса Ермолова, стояла в собственной спальне и плакала, как маленькая обиженная девочка.

Меня только что отчитали. Охранник, человек, которому папа платит деньги, отчитал меня как ребенка, запретил выходить из дома и отвернулся к телевизору, как будто разговор окончен. В моем собственном доме.

Я провела ладонью по лицу, размазывая тушь, и посмотрела на черные разводы на пальцах. Два часа на макияж. Два часа перед зеркалом, чтобы выглядеть идеально. И все это ради того, чтобы какой-то солдафон сказал мне «нет» и вернулся к своему дурацкому футболу.

Папа не берет трубку, предупредил охранника заранее, выбрал его, а не меня.

Эта мысль жгла изнутри. Папа, который всегда был на моей стороне, который баловал меня, исполнял любые капризы, никогда ни в чем не отказывал. Папа, для которого я была принцессой, солнышком, единственной дочерью – он предупредил охранника. «Не обращай внимания». Как будто я проблема, помеха, а мои звонки – это что-то, от чего нужно защищаться.

Я сползла по двери на пол. Шелк платья задрался, каблуки уперлись в мягкий ковер. Я сидела на полу собственной спальни и смотрела в потолок пустыми глазами.

В комнате было тихо, только тикали часы на прикроватной тумбочке, отсчитывая секунды. За окном темнело, последние отблески заката догорали на горизонте. В саду зажглись фонари, мягкий свет просачивался сквозь тюлевые занавески.

Красивая тюрьма. Вот что это такое. Красивая, дорогая, позолоченная тюрьма с мраморными полами и хрустальными люстрами, с прислугой и охраной, с отцом, который решает, когда мне можно выходить из дома, а когда нельзя.

Я взрослая. Я имею право жить своей жизнью. Но для папы я всегда буду маленькой девочкой, куклой, которую нужно держать на полке и не давать играть другим детям.

Потом злость вернулась.

Она накатила волной, смыла слезы, смыла жалость к себе, смыла все лишнее. Осталась только ярость.

Нет. Я не буду сидеть тут как послушная девочка, не буду ждать, пока папочка разрешит мне выйти погулять, не буду терпеть этого наглеца телохранителя, который смотрит на меня как на пустое место.

Я поднялась с пола. Ноги слегка дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Прошлась по комнате, от окна к двери и обратно, каблуки вминались в мягкий ворс ковра. Туда-сюда, туда-сюда.

Думай, Алиса. Думай.

Силой его не возьмешь – он здоровый мужик под метр девяносто, с военной подготовкой и мышцами, которые натягивают футболку на плечах. Даже смешно представить. Скандалом тоже не поможешь, потому что папа на его стороне, сам его нанял, сам дал ему полномочия, сам приказал держать меня дома. Можно орать хоть до утра – ничего не изменится. Убежать не получится, он уже доказал, что следит за каждым моим шагом, вычислил меня в кафе за пять секунд, нашел черный ход раньше, чем я успела до него добраться. Он не дурак, этот Артем. К сожалению.

Значит, нужно что-то другое. Не только сбежать, но и доказать, что он совершенно непригоден к работе!

Я остановилась у туалетного столика и посмотрела на свое отражение в зеркале с подсветкой. Тушь размазана, помада стерлась, волосы растрепались. Но даже так я была красивой – даже заплаканная, даже злая, даже с черными разводами на щеках.

Красивая. Молодая. Женщина.

И тут меня осенило.

Он мужчина, молодой, лет двадцать два или двадцать три. Не женат – кольца на пальце нет, я заметила еще в папином кабинете. Наверняка давно не был с женщиной, в армии с этим туго. И он на меня смотрел там, в бутике, когда я примеряла синее платье. Смотрел так, как мужчины смотрят на женщин – не как на объект охраны, а как на добычу.

Я улыбнулась своему отражению. Может, не все потеряно.

Но просто соблазнить – мало. Он не дурак, не поведется на одни только ножки и декольте. Он уже видел меня в коротком платье, уже осмотрел с ног до головы и все равно сказал «нет». Значит, умеет держать себя в руках. Значит, нужно что-то еще, что-то, что гарантированно вырубит его.

Снотворное.

Мысль пришла сама собой. У папы в кабинете, в верхнем ящике письменного стола, лежало китайское снотворное, которое он заказывал специально для себя. Не обычные таблетки из аптеки – какая-то особая формула, которую ему привозили из Шанхая. Папа принимал его, когда нужно было поспать час-два между деловыми встречами, говорил, что действует за минуту и не оставляет тяжести в голове после пробуждения. Идеально для занятых людей.

Идеально для моего плана.

Две таблетки в воду, минута – и он отключится, а я уеду. К утру вернусь, он проснется и даже не поймет, что произошло. Решит, что сам заснул.

Я посмотрела на часы на тумбочке, антикварные, с боем, папа привез их откуда-то из Швейцарии. Девять тридцать. Марина обычно уходит к себе в десять, она встает в шесть утра, чтобы успеть приготовить завтрак и убраться до папиного пробуждения. Полчаса подождать.

Я села на кровать, поджав ноги, взяла телефон и начала листать ленту. Не видела картинок, не читала текст, просто двигала пальцем по экрану, чтобы чем-то занять руки. Чтобы не думать о том, что собираюсь сделать.

Это не преступление. Это просто снотворное. Он поспит пару часов, ничего страшного, а потом уберется от нас навсегда.

Без пятнадцати десять. Катька наверняка уже в клубе, выкладывает сторис, танцует, пьет коктейли. Без меня. Потому что я заперта в собственном доме.

Без десяти. Интересно, что Артем делает сейчас – все еще смотрит телевизор, или патрулирует дом, или сидит и думает о том, какая я избалованная и невыносимая? Плевать. Пусть думает что хочет.

Без пяти. Десять. Я выждала еще десять минут на всякий случай, сидела на кровати и смотрела на секундную стрелку часов.

Десять пятнадцать. Пора.

Я открыла дверь спальни и выглянула в коридор. Мягкий ковер глушил шаги, бра на стенах были выключены, только лунный свет из окна в конце коридора и отблески телевизора снизу. Тишина. Дом спал.

Я проскользнула к папиному кабинету, стараясь ступать бесшумно. Дверь была не заперта – папа никогда не запирал. Да и зачем? Прислуга не ворует, охрана проверенная, а я никогда не лезла в его дела.

До сегодняшнего дня.

Внутри было темно. Я не стала включать свет – хватало луны, льющейся сквозь незашторенное окно. Серебристое сияние заливало кабинет, превращая мебель в странные силуэты: письменный стол, кресло, книжные шкафы. Запах кожи и табака, такой знакомый, такой папин.

Я подошла к столу и выдвинула верхний ящик. Скрепки, ручки, блокнот, калькулятор. И в углу – маленькая жестяная коробочка с иероглифами на крышке. Папино китайское снотворное.

Открыла. Внутри круглые белые таблетки в индивидуальных упаковках, осталось штук шесть.

Я выдавила две. Маленькие, белые, без запаха. Зажала в кулаке, закрыла коробочку и задвинула ящик на место.

Руки слегка подрагивали, но я заставила себя двигаться спокойно. Как будто просто зашла за чем-то в папин кабинет, и ничего особенного не происходит.

Вышла так же тихо, как вошла. Прикрыла дверь за собой.

Теперь кухня.

Я спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками, прижималась к стене, обходя те места, которые знала с детства – третья ступенька снизу скрипит, восьмая тоже. Старый дом, со своими секретами.

Мимо гостиной. Артем сидел на диване спиной ко мне, уставившись в экран. Какой-то боевик, взрывы и стрельба. Он не обернулся, не пошевелился. Может, задремал. Может, просто увлекся. Неважно.

Кухня встретила меня запахом чистоты и лимонного средства для мытья посуды. Мраморные столешницы блестели в свете луны, хромированные поверхности отражали мою фигуру. Марина, как всегда, оставила все в идеальном порядке.

Я взяла высокий стакан из шкафчика, налила воды из кулера и разжала кулак – таблетки оставили следы на ладони. Положила на разделочную доску, взяла ложку и растолкла в мелкий порошок, стараясь не шуметь. Ссыпала в стакан, размешала.

Порошок растворился мгновенно, не оставив ни следа. Вода осталась прозрачной. Папа говорил, что это одно из преимуществ – можно добавить в любой напиток, и никто не заметит. Нельзя вызывать подозрений у конкурентов и их шпионов.

Готово.

Я поднялась к себе в комнату, держа стакан в руке, и поставила его на туалетный столик. Посмотрела в зеркало.

Платье слишком очевидно, слишком нарядно. Если я приду к своему церберу в вечернем платье со стаканом воды, он сразу заподозрит неладное. Нужно что-то другое, что-то более интимное, что-то, что объяснит, почему я брожу по дому со стаканом воды.

Я расстегнула молнию, позволила платью соскользнуть на пол и осталась в белье. Черное кружево, полупрозрачное, едва прикрывающее то, что должно быть прикрыто. Белье, в котором я чувствовала себя красивой. Белье для особых случаев.

Достала из шкафа халат, шелковый, короткий, чуть выше середины бедра, нежно-розовый, с кружевной отделкой. Почти ничего не скрывает, только дразнит. Накинула на плечи и завязала пояс не слишком туго, чтобы при движении полы расходились.

Снова посмотрела в зеркало.

На меня смотрела женщина. Не девочка, не избалованная принцесса – женщина с планом, женщина с оружием, женщина, которая знает, чего хочет, и готова это получить.

Глубокий вдох.

Прости, Артем. Но ты сам виноват.