Текст книги "Лунная девушка"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Так ты не отличаешься послушанием, раб? – процедил старик, оглядывая меня с ног до головы. – Что ж, теперь тебе придется от этого отвыкнуть. Если у меня ты проявишь хоть малейшее неповиновение…

– Что тогда? – прорычал я, сжигая его взглядом.

Моя ярость не произвела на старикашку никакого впечатления. Он скучно уставился на грязный помост и, не повышая голоса, сказал:

– Ляг и лизни мне ногу. Я подумал, что ослышался.

– Я повторю, – так же бесцветно проговорил старик. – Но сделаю это в последний раз. Впредь ты будешь слушаться меня с полуслова. Ляг на живот и лизни мне ногу, раб!

– Лучше сам просунь голову промеж ног и поцелуй себя в зад! – рявкнул я, делая оскорбительный жест.

Не знаю, дошел ли до старого негодяя смысл земного жеста, но слова на языке ва-гасов до него, конечно, дошли. Однако он ни на йоту не изменился в лице, его белесые глазки не утратили прежнего рыбьего выражения.

– Заклеймить, – спокойно распорядился старик, поворачиваясь к охранникам.

На этот раз я стиснул зубы и не издал ни звука, когда раскаленное железо перечеркнуло на моем правом плече первое клеймо и выжгло рядом с ним второе.

Сопротивляться сейчас было бессмысленно, – но когда я останусь со своим «хозяином» один на один, он горько пожалеет истраченных на меня деньгах!

Скажи мне кто-нибудь в тот момент, что вскоре я стану вспоминать позорный помост, сараи для рабов и дикие горы ва-гасов, как некие блаженные райские кущи, – я счел бы такого «пророка» сумасшедшим. Однако он оказался бы совершенно прав…

Часть вторая

В коридоре гостиницы кто-то возмущенно вопрошал, почему в его номер до сих пор не доставили коктейль «Голубой лед»? Голос принадлежал одному из уроженцев Джекары, способных колебанием голосовых связок дробить стекло, и вопли оставшегося без коктейля марсианина заставили меня привскочить на диване.

Джулиан Баском, спавший в глубоком кресле, вздрогнул и открыл глаза.

– Извини, Джимми, я, кажется, заснул…

– Ничего, сэр. Я тоже!

– Я заболтал тебя до полусмерти? Но ты сам виноват – я же просил прерывать без церемоний, когда тебе надоест!

– Но мне ничуть не надоело! – искренне запротестовал я. – Ваш рассказ просто поразителен, сэр! Я как будто сам видел город Ринт и тот помост на рынке…

Баском пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– А что было дальше? – жадно спросил я.

– Ладно, если хочешь, я расскажу, но сначала нам не мешало бы подкрепиться. Кстати, как твоя голова?

– Все в порядке, сэр, спасибо!

Мы заказали еду в номер и уничтожили ее почти в полном молчании. Уж не помню, что я ел, помню только, что ел очень быстро. Мне не терпелось услышать продолжение невероятной истории Баскома, а тот время от времени поглядывал на меня со странным выжиданием… Так, как будто я должен был рассказать ему что-то, а не он мне.

– Если ты сумел увидеть рыночную площадь Ринта, может, ты сумеешь увидеть и тамошнюю тюрьму? – вычищая хлебной коркой остатки мясной подливы, наконец проговорил он. – Хотя, по правде говоря, верхняя угловая камера Окраинной ринтской тюрьмы относится к числу тех мест, о которых я предпочел бы забыть…

Глава первая

Верхняя угловая

Квадратная каменная комната футов сорок на сорок освещалась сквозь два зарешеченных окна в потолке; вдоль одной из стен проходил водосточный желоб, и к этой стене была прикреплена железная цепь. На конце цепи я увидел нечто вроде собачьего ошейника из толстой кожи и металлических пластинок.

Стражники бросили меня рядом с желобом, защелкнули у меня на шее ошейник и повернули ключ в его замке. Старикашка – теперь я знал, что это никто иной, как начальник тюрьмы – внимательно наблюдал за этой процедурой своими бесцветными глазами. По его знаку стражники перерезали веревки, до сих пор стягивавшие мои руки и ноги…

В тот же миг я кинулся на старика, но цепь, зазвенев, отбросила меня назад. Меня посадили на привязь, как собаку!

– Карит говорил, что ты пытался его задушить, – наблюдая за моими попытками порвать ошейник, негромко произнес старик. – Что ж, ко мне в Окраинную тюрьму попадало немало буянов. Я видел скинов, вообразивших, будто в городах калькаров им дозволено ходить посреди мостовой. Я видел рабов, осмелившихся поднять руку на своих хозяев. Я видел убийц, разбойников и воров, считавших себя недосягаемыми для правосудия. И я видел, как все эти униты горько раскаялись в своих заблуждениях. Скоро я увижу твое раскаяние, раб.

– Не дождешься! – сквозь зубы прорычал я. Но старик продолжал так, как если бы я ничего не сказал:

– Я поспорил с Каритом, что не успеет кончиться ула, как ты будешь выполнять любое мое приказание. Если я выиграю, Карит вернет полученные за тебя деньги…

– Тогда заранее простись со своими деньгами, ублюдок!

Старикашка целую вечность смотрел на меня ничего не выражающим взглядом, потом молча повернулся и вышел, и стражники последовали за ним.

Едва с той стороны двери загремел засов, как сидевшие на другом конце комнаты калькары зашевелились и начали подниматься.

Их было около двадцати, и когда они приблизились, я почти согласился с Наа-ее-лаа: обитатели Новых Городов – исчадия ада, или, как говорили в во-наа – твари из Бездны.

На меня смотрели жестокие грубые лица, испещренные шрамами и татуировками, заросшие густыми бородами. Широкоплечий чернобородый калькар, в крылышке носа которого поблескивало два кольца, нагнулся и схватил меня за волосы надо лбом.

– Итон! Да к тому же еще и раб, принадлежащий самому Сидуру! – он ткнул пальцем в свежее клеймо на моем плече, и я невольно вскрикнул от боли. – Посмотрите-ка!

Посмотреть пожелали все, но уже третий ткнувший меня в плечо калькар взвыл и упал. Хотя цепь не позволяла мне выпрямится во весь рост, руки и ноги у меня оставались свободными… Однако вскоре я убедился, что у меня нет ни малейших шансов защититься от двадцати отъявленных воров, бандитов и убийц, составлявших население верхней угловой камеры Окраиной тюрьмы города Ринта.

В первый раз меня отделали так, что я потерял сознание. Потом били уже менее жестоко, видимо, опасаясь лишить собственности начальника тюрьмы – почтенного Сидура. И все же, болтаясь на цепи, которая не позволяла ни лечь, ни выпрямиться во весь рост, я продолжал служить недурным развлечением для населявшего камеру отребья.

Каждые две олы арестанты уходили на работу, награждая меня на прощанье пинками потом возвращались, ели и принимались играть в азартные игры, ссориться, похваляться друг перед другом своими подвигами на воле… А я олу за олой оставался рядом с вонючим водостоком, по которому текли нечистоты, все больше слабея от голода и жажды.

Когда в камеру вносили чан похлебки и бочонок с водой, заключенные устраивали вокруг азартную толкотню и давку, но никто ни разу не подумал предложить мне пищу или воду.

Иногда в камере появлялся старикашка Си-дур, чтобы какое-то время пялиться на меня в ожидании изъявлений раскаяния. Так ничего и не дождавшись, он поворачивался и уходил… В конце концов мне помогала держаться лишь надежда на то, что однажды он подойдет достаточно близко, чтобы я смог до него дотянуться. Но этого не происходило, и каждый визит начальника тюрьмы оборачивался для нас обоих очередным разочарованием.

В глазах остальных арестантов Сидур стоял превыше бога Интара, и даже самые отпетые головорезы жались к дальней стене, когда начальник тюрьмы удостаивал верхнюю угловую очередным визитом.

Внутри камеры царила строгая иерархия: верховодил здесь профессиональный убийца Динк – тот, что первым «распознал» во мне итона, – а в самом низу здешней социальной пирамиды находился молодой парнишка по кличке Скрэк. Из разговоров обитателей камеры я узнал, что означает это слово: скрэками назывались животные, игравшие в лунных городах роль то ли кошек, то ли крыс – уличные падалыцики, длиннохвостая мерзость. Обычно они питались объедками, но в голодные года становились опаснее самого лютого тор-хо. При своих сравнительно небольших размерах скрэки с яростной злобой кидались на добычу много больше себя… Точно так же поступал и молодой вор, принадлежавший к самой презираемой касте унитов – скинов.

Скрэк всегда ел последним, спал в отдельном углу камеры, и другие арестанты безжалостно шпыняли и били его. Впрочем, парень сам то и дело напрашивался на неприятности: из ста пятидесяти фунтов его тощего тела как минимум половина приходилась на крысиную злобу. В каждой второй драке, вспыхивавшей в камере, был повинен Скрэк, а полученные побои не мешали ему вскоре затеять новую свару…

Но если Скрэк занимал низшее место в здешнем обществе, то я вообще стоял вне его. Обо мне вспоминали лишь для того, чтобы поколотить или пнуть, а когда это развлечение вконец приелось заключенным, я просто перестал для них существовать. В ответ на мои просьбы дать воды в меня просто швыряли миской или ботинком – после чего возвращались к своим делам.

На второй день я почти обезумел от жажды.

Ожоги на моем плече воспалились и горели так, как будто к ним до сих пор прижималось раскаленное железо, почти так же сильно горело в голове и в пересохшем рту. Прижимаясь лбом к каменной стене, я то проваливался в забытье, то просыпался и начинал лизать холодные железные звенья цепи.

На третий день пошел дождь.

К счастью, одно из окон было почти надо мной, я наконец-то смог напиться, ловя губами хлещущие косые струи. После дождя спала изнуряющая жара, ощущавшаяся даже в этом каменном мешке, и я ожил настолько, что снова попытался что-то сделать с ошейником…

От этого полезного занятия меня отвлек старикашка Сидур, который вошел в камеру в сопровождении неизменной охраны и, как всегда, застыл в нескольких шагах от вонючего водостока. В надежде, что мерзавец подойдет ближе, я притворился, будто вот-вот отдам концы, но старый хрыч не попался на трюк: выждав обычное время, он повернулся, чтобы уйти…

И тут случилась неожиданная и дикая вещь.

Скрэк, у которого недавно возникла размолвка с грабителем Ти-лаа – размолвка, кончившаяся весьма печально для скина – внезапно возник у своего недруга за спиной и резким ударом плеча бросил его в сторону уходящего Сидура. Ти-лаа поскользнулся на мокром полу, налетел на тщедушного старикашку и сбил с ног.

Все обитатели верхней угловой просто оцепенели, а я хрипло расхохотался. Зрелище начальника тюрьмы, с проклятьями барахтающегося на полу, было почти таким же упоительным, как вода, недавно лившаяся в мой пересохший рот!

Мгновение спустя Сидура подняли на ноги стражники, и старый негодяй, взглянув на бледного от ужаса грабителя, коротко приказал:

– Подвесить!

– Я не виноват! – взвыл Ти-лаа. – Это скин, клянусь мечом Интара!..

Но Сидур уже вышел из камеры, а еще через несколько минут громила заболтался, подвешенный за руки к решетке окна. Стражникам пришлось немало потрудиться, чтобы продеть веревку сквозь прутья, и, пока они карабкались друг другу на плечи, Скрэк крутился рядом с назойливыми предложениями помощи. Наградив скина за желание сотрудничать ударом дубинки, стражники удалились, а Ти-лаа остался висеть в полуфуте над полом.

– Вот таким ты мне нравишься, приятель, – проговорил Скрэк, с глумливой улыбкой обойдя вокруг него. – Может, в следующий раз тебя подвесят за ноги, тогда ты будешь смотреться еще лучше!

Ти-лаа с ругательством попытался пнуть скина, но вор отскочил и продолжал изощряться в насмешках над беспомощным противником. Решетка скрипела от рывков раскачивающегося на веревке разъяренного грабителя, в конце концов Ти-лаа все-таки удалось ударить Скрэка ногой по ребрам. Скин отлетел на два шага, упал и покатился по полу под дружный хохот арестантов, радовавшихся неожиданному развлечению.

Но когда парень вскочил и бросился к своему обидчику, хохот мгновенно смолк: в руке у Скрэка блеснул нож.

– Сейчас ты у меня попоешь, мразь! – прошипел вор. – Ну, что тебе отрезать в первую очередь?

– Откуда у тебя нож? – рявкнул Динк. Скрэк мгновенно обернулся к главарю арестантов, готовый пустить оружие в ход.

– Одолжил у знакомого стражника, – нагло ответил он.

– Ты украл оружие у охранника?! Безмозглый лаэтянин, из-за тебя нас всех отправят на рудники! Дай мне нож!

Динк протянул широкую лапу, но скин и не подумал выполнить приказание.

– Не подходи! – взвизгнул вор. – Искромсаю!..

Пятясь от надвигающегося убийцы, Скрэк совсем забыл про Ти-лаа, который не преминул воспользоваться такой забывчивостью: грабитель дернулся на веревке, намереваясь врезать ногами в тощую спину врага…

Но вдруг прут решетки, к которому была привязана веревка, вылетел из пазов, и Ти-лаа, Динк и Скрэк повалились на пол, образовав живописную кучу-малу.

Первым опомнился убийца: он перехватил руку Ти-лаа, вооруженную железным прутом, и оттолкнул грабителя от Скрэка.

– Тихо! – прошипел он. – Сейчас не время! Похоже, нам всем светит выбраться отсюда… Ти-лаа, после проломишь ему башку! Димо, Ла-гон, встаньте под окном, живо!

Два самых высоких и мощных унита мгновенно подставили Динку плечи, главарь арестантов дотянулся до окна и принялся дергать два оставшихся прута решетки.

Все затаив дыхание следили за ним, даже Скрэк и Ти-лаа забыли о своем раздоре.

Я тоже напряжение смотрел на усилия Динка и наконец хрипло попросил:

– Отвяжите меня! Я смогу выломать прутья!

В тот же миг убийца выдернул второй прут; все встретили это событие приглушенными радостными восклицаниями.

– Скрэк! – зашептал я. – У тебя есть нож… Разрежь этот проклятый ошейник!

– Заткнись, раб! – отозвался Скрэк, не сводя глаз с окна.

– Во имя Интара…

– У Интара и проси!

– Есть! – хрипло вскрикнул Динк.

Последний прут полетел на пол, громила тут же начал протискиваться в окно. Вскоре он исчез из виду, но почти сразу в отверстии показалось его борода, и Динк прошептал:

– Давайте сюда веревку!

Ему кинули веревку с привязанным к ней железным прутом положив прут на угол окна, унит сбросил канат в оконный проем.

Обитатели верхней угловой начали покидать камеру в таком молчаливом согласии, какого я никогда не наблюдал среди них во время кормежки. Только мой голос нарушал тишину: раз за разом я умолял разрезать ошейник… Но не мог крикнуть громко, потому никто не обращал внимания на мои просьбы.

Наконец в камере оставались лишь я, Ла-гон и Скрэк.

Вконец потеряв надежду, я замолчал и в каком-то полубреду смотрел, как Ла-гон лезет к окну, как скрывается в нем, как Скрэк протягивает к веревке руку…

– Будь ты проклят, румит, – слабо прошептал я лаэтскому вору.

Скрэк со злобной ухмылкой обернулся, двумя жестами показал, куда я могу запихать свое проклятие… Но когда он снова повернулся к окну, веревка уже втягивалась в дыру в потолке. Обитатели верхней угловой смылись, оставив скина отвечать перед начальником тюрьмы за свой побег.

Теперь пришел черед Скрэка бесноваться и проклинать, а я тихо смеялся, глядя, как унит раз за разом пытается допрыгнуть до окна. Десять футов, которые были бы для меня сущим пустяком, являлись непреодолимым препятствием для парня, выросшего в малом притяжении во-наа. Наконец Скрэк понял всю тщетность своих попыток и в отчаянии замер под окном, изрыгая грязные ругательства.

– Если ты меня освободишь, я помогу тебе выбраться, – наконец перебил я его излияния. Скин, тяжело дыша, уставился на меня.

– Решай, пока еще есть время… Вытащив нож, он одним прыжком оказался рядом и приставил лезвие к моему кадыку.

– Если ты попробуешь выкинуть какую-нибудь подлую штучку, я вырежу тебе сердце, понял, раб?! – прошипел унит.

И я впервые с удивлением заметил, что глаза у него такие же голубые, как у Наа-ее-лаа – обычно они казались почти черными, такая в них кипела бешеная злоба.

Лезвие ножа заскрипело по заскорузлой коже, ошейник упал на пол вместе с цепью, столько дней не дававшей мне ни встать, ни лечь. Каким счастьем было наконец-то подняться на ноги!

Но едва я сделал это, как снова повалился на пол.

– Поднимайся быстрей, проклятый итон! – рычал Скрэк, тряся меня за плечи.

Я всеми силами пытался встать, но ноги меня не держали. Под ругательства Скрэка я ползком добрался до бочонка с водой в углу камеры и кое-как встал, цепляясь за него.

– На, лакай живее! – унит зачерпнул воду деревянной чашкой и протянул мне. – Чего тебе еще нужно, проклятый раб? Жратвы? На, жри, чтоб ты подавился!

Я жадно съел целую миску какого-то отвратительного варева, которую сунул мне Скрэк, и вор тут же поднял меня на ноги.

Дрожа от нетерпения, он потащил меня к окну, и на этот раз мне удалось не упасть, когда скин с ловкостью белки вскарабкался вверх, использовав мое колено и плечо в качестве упора. От толчка я снова рухнул и, лежа на спине, смотрел, как унит исчезает в окне… Он не только не подумал подать мне руку, но даже не сказал ни слова на прощанье.

Признаться, я не удивился такому повороту событий. Чего еще можно было ждать от подлейшего из здешних подлецов?

Полежав с полминуты, я встал, выскреб остатки варева из чана, выпил еще воды и заходил по камере, чувствуя, как силы медленно возвращаются ко мне. Конечно, я все еще оставался несчастным доходягой, но уже способен был ходить, а значит, мог и допрыгнуть до окна…

Я просто должен был до него допрыгнуть!

И я это сделал – то ли с десятой, то ли с двенадцатой попытки… Да будет благословенно малое притяжение Луны!

Глава вторая

Лес ночных владык

Протиснувшись за окно, я наконец-то понял, почему эту камеру называли «верхняя угловая». Оказывается, она находилась на самом верху городской стены, внутри которой пряталась Окраинная тюрьма. Веревка, спущенная беглецами с угла стены, не доставала до земли футов пятьдесят, но в каменной кладке оказалось столько выбоин и трещин, что я без особого труда слез по ней вниз и нырнул в высокую траву примыкающего к стене поля.

Я пробежал, должно быть, ярдов двести, с шелестом раздвигая двухметровые желтые стебли с оранжевыми стрельчатыми листьями, потом споткнулся и упал. Я все еще был слишком слаб для долгого бега, но заставил себя подняться и побрел дальше, сам не зная, куда иду.

Наконец травяные заросли расступились, я очутился на пригорке, с которого хорошо просматривалась вся округа.

Впереди тянулась дорога, ведущая к большой деревне вдалеке справа темнел лес, а в ложбине ярдах в пятидесяти залегли несколько унитов. Я отлично видел их сверху: то были беглецы из Окраинной тюрьмы, которые, судя по всему, ожесточенно спорили, куда им направиться дальше.

Тот же самый вопрос занимал меня самого.

Если стража начнет прочесывать поле, меня в два счета обнаружат и вернут в отеческие объятья старикашки Сидура. В многолюдной деревне укрыться еще труднее, чем в поле, а дорога ведет черт знает куда… Значит, в качестве единственного убежища оставался лес.

Точно так же должны были рассуждать остальные беглецы – тем не менее они вовсе не торопились направиться к чаще. И я знал, в чем причина их нерешительности: все калькары города Ринта свято верили, будто в этом лесу обитают ужасные Владыки Ночи. Сидя на цепи, я не раз слышал леденящие душу истории о змееподобных чудовищах, которые, дескать, живут в лесу близ Ринта и подвергают попавших к ним в лапы унитов диким пыткам, прежде чем съесть живьем.

Согласно древней легенде, великий бог Интар в незапамятные времена покарал восставших против него смертных, засунув половину из них до пояса в змеиные тела и послав истреблять другую половину. Когда-то Владыки Ночи лютовали по всему во-наа, но потом добрый бог Лике навел на них мор, и злобные монстры сохранились только в лесах Ринтара и Вакуны…

В Ринтаре в последнее время только и было разговоров об этих Владыках, – а все по вине Верховного Калькара, слывшего чуть ли не атеистом. Все прежние правители мирились с тем, что порядочный кусок их владений остается недоступным для лесорубов, сборщиков драгоценной смолы и лекарственных снадобий, но вздорный юнец Мелкие, сын Тэласа, едва придя к власти, решил покончить с подобным положением дел. Он послал в лес троих приговоренных к смертной казни головорезов, пообещав им не только полное прощание, но и богатую награду, если они проживут в лесу хотя бы одну ночь и докажут полную несостоятельность слухов о кровожадных чудовищах. В сопровождении группы лесорубов, которые должны были построить для них дом, головорезы вошли в лес Владык Ночи… А вернулись оттуда к исходу дня одни только лесорубы. С тех пор миновало уже три улы, но до сих пор Верховный Калькар не нашел новых добровольцев; каждый из смертников предпочитал взойти на Помост Казней, но не соваться в ужасную чащу даже при ярком полуденном свете…

Мне припомнились все эти рассказы, и я понял, что лучшего убежища, чем лес, просто не найти. Даже если там действительно обитают какие-то странные уродцы, они наверняка просто ангелы по сравнению с почтенным Сидуром и со многими обитателями верхней угловой…

Я вздрогнул, заслышав надсадное завывание трубы.

Эти звуки заставили обитателей верхней угловой вскочить и броситься кто куда. Побег арестантов был обнаружен – и трое из беглецов устремились к деревне, пятеро зарысили по дороге, а один из них помчался-таки к лесу Ночных Владык.

Мне показалось, что этим храбрецом был лаэ-тянин Скрэк, и я невольно усмехнулся, тоже направившись к лесу. Если мне повезет встретиться с вором в лесной чаще, я устрою ему расправу получше любого из змееногих чудовищ!

Мысль о том, что меня могут вернуть в тюрьму, помогла мне не только на едином дыхании добраться до леса, но и прошагать по нему около полумили. Наконец я споткнулся, упал – и сразу то ли заснул, то ли потерял сознание.

Когда я открыл глаза, небо было уже совсем другого оттенка, а облака снизу отливали багровым: начинался «розовый закат».

Как долго я здесь провалялся? Судя по мучительной жажде – очень долго; и все-таки еще полчаса я отдыхал, глядя на покачивающиеся в вышине бледно-зеленые кроны лунных деревьев и наслаждаясь теплым ветерком, обдувающим мои щеки…

Как хороша свобода! Непривычные прежде краски и звуки лунного леса казались мне теперь самим совершенством. Надо мной с тонким по-пискиванием порхали «птицы-бабочки» – Наа-ее-лаа объяснила, что в во-наа их называют си-минами и что эти создания и впрямь выполняют роль земных бабочек, опыляя цветы.

Наа-ее-лаа – где-то она сейчас? Надеюсь, уже в Лаэте, в отцовском дворце! Интересно, вспоминает ли она о лавадаре, которого поклялась разыскать?

Потом мои мысли обратились к Дэвиду и Нортону. Как я по ним скучал, особенно по Дэви! Честное слово, я почти простил ему кличку «Крошка», которой он наградил меня в пятом классе. Но как мне ни хотелось увидеть товарищей, я надеялся, что они выполнят мой приказ и останутся в «Челленджере», а не кинутся очертя голову на розыски своего капитана…

Наконец голод и жажда вынудили меня прервать затянувшийся отдых. Я встал и побрел, шатаясь, через лес, в поисках растений, которые должны были указывать на близость реки или ручья.

Лишь теперь я в полной мере оценил заботу Наа-ее-лаа, усердно снабжавшей меня познаниями, необходимыми для жизни в лесу. «В чаще есть все, что нужно, Джу-лиан, – говорила моя царственная наставница. – Великий Интар отдал лесу все блага, которые отобрал у нищих гор!»

Вскоре я увидел знакомые плоды, похожие на груши, и жадно набросился на них потом мне попались на глаза вкуснейшие орехи.

Многие растения, которые я привык видеть мерцающими во мраке ночи, теперь казались совсем незнакомыми, но я сразу распознал маленький скромный цветок, носивший в переводе с языка унитов название «спутник воды». По словам Наа-ее-лаа, это были единственные цветы в во-наа с голубыми лепестками, и они всегда росли в непосредственной близости от воды.

Я пошел по тонкому голубому шлейфу, как гончий пес по свежему следу, и мои силы еще не успели иссякнуть, когда впереди блеснула вода.

Последние футы до реки я одолел чуть ли не на четвереньках, упал на берегу ничком и пил до тех пор, пока от жажды не осталось одно воспоминание. Потом немного отдохнул, съел пару «лунных груш» и с отвращением сорвал с себя грязную вонючую набедренную повязку.

Забравшись по шею в воду, я долго с наслаждением мылся, сдирая с себя тюремную грязь, после выстирал единственный предмет гардероба, которым располагал, и завершил этот триумф гигиены тем, что намазал щеки и подбородок соком гойи. Хорошо, что на Луне не водилось насекомых-паразитов, не то я не простился бы с воспоминаниями о тюрьме так быстро! А теперь о днях, проведенных в верхней угловой, мне напоминала только ноющая боль во всем теле и жжение в заклейменном плече.

Усевшись на траве в ожидании, пока высохнет одежда, я стучал зубами и размышлял, что же мне делать дальше. Лунная ночь надвигалась с неотвратимостью грозы, и нечего было мечтать пережить ее под открытым небом, раздетому почти догола. Искать убежища в селении? Но любой, увидевший раба с клеймами на плече, тут же поинтересуется, кто его хозяин, – и я отправлюсь прямиком в Окраинную тюрьму в объятья старикашки Сидура.

Я вдруг вспомнил про «греющие деревья»: пожалуй, это мой единственный шанс дожить до рассвета!

Надев начавшую подсыхать набедренную повязку, я торопливо зашагал по лесу, и вскоре мне повезло наткнуться на лужайку, окруженную светло-шафрановыми могучими великанами. Углядев на одном из деревьев дупло, я взобрался по теплым веткам и убедился, что внутри дупла жарко, как в сауне. Когда наступит лунная ночь, я буду несказанно рад этому жару, но сейчас, едва сунув нос в выстланное светящейся трухой древесное нутро, я поспешно спустился вниз.

Что ж, пока удача на моей стороне, – и я буду полным идиотом, если не сумею выжить в этом поистине щедром лесу!

Вокруг лужайки росло множество плодовых деревьев, а в разнотравье поляны я отыскал цветы с широкими мясистыми листьями, заменявшими в во-наа подорожник.

Разжевав пару листьев и намазав целебной кашицей свое обожженное плечо, я пришел и вовсе в чудесное настроение. Боль стала медленно утихатъ, и я даже не жалел, что не нашел лунного бессмертника, о котором наслышался от Наа-ее-лаа. Нельзя же требовать от жизни всего сразу! Ничего, мои раны не смертельны, я вполне обойдусь и без этого чудо-растения, способного мгновенно исцелять любую боль…

Растянувшись под греющим деревом, я опять стал думать о принцессе Лаэте. Потом вдруг вспомнил Скрэка: в камере его называли лаэтянином, неужели он и впрямь соотечественник Наа-ее-лаа? Если мы встретимся в чаще, то, прежде чем вышибить из вора дух, я выспрошу у него дорогу в Лаэте – и, пожалуй, разыщу Нее л у прежде, чем она разыщет меня!

Когда рассветет, надо будет устроить засаду на дороге возле леса и поддержать легенду о кровожадных Владыках Ночи: другого способа раздобыть одежду и обувь я просто не видел… Некоторое время, лениво жуя «груши», я с улыбкой обдумывал разные забавные способы грабежа. Потом мои мысли обратились к смертникам, сгинувшим в этом лесу, и я улыбнулся еще шире. Наверное, трое головорезов просто не захотели возвращаться в вонючий грязный город, наверное, они до сих пор живут где-нибудь в чаще, снабженные всем необходимым как от щедрот Верховного Калькара, так и от щедрот изобильного леса Ночных Владык…

Через силу доев последний плод, я зевнул и уснул так спокойно, как будто лежал не на оранжевой лунной траве, а на своей койке в каюте «Челленджера».

Чего только не было в этом лесу! Но, увы, ни бутылки, ни бочки там не росли… А мне очень хотелось найти какое-нибудь вместилище для воды, чтобы не выскакивать ночью то и дело из теплого дупла и не мчаться сквозь лютый холод к реке.

Выспавшийся, сытый, ленивый, я брел через лес к реке, стараясь разрешить эту проблему… Как вдруг странный звук заставил меня замереть на месте. Звук был похож на сдавленный стон, и мое сердце, подпрыгнув, застряло в горле.

Легко смеяться над суеверием калькаров при ярком свете дня, но когда в разгар лунных сумерек тебя настигают в инопланетном лесу подобные звуки, твой рационализм начинает шататься, стремительно теряя под собой опору.

Услышав вслед за стоном тихий шорох, я быстро огляделся по сторонам в поисках оружия. Кажется, Владыки Ночи имеют вместо ног змеиные хвосты? Тогда они должны издавать именно такой шелест, подкрадываясь ко вторгшемуся в их лес самоуверенному чужаку…

Подобрав с земли толстый сук, я усилием воли сбросил с себя наваждение. Черт возьми, я ведь выжил среди ва-гасов, чуть ли не голыми руками расправился с тор-хо, – так неужели спасую перед Владыками Ночи? Сейчас посмотрим, так ли страшен черт, как его малюют!

Бесшумными шагами я устремился навстречу странным звукам, осторожно выглянул из-за дерева – и увидел то, чего никак не ожидал увидеть.

Глава третья

Скрэк

По узкой тропинке навстречу мне шел Скрэк, – если только это можно было назвать ходьбой.

Он налегал всем телом на палку с развилкой на конце и с трудом переносил левую ногу вперед, потом переставлял палку и делал новый короткий шаг, при этом его правая нога бессильно волочилась по земле. Вот она протащилась по корню дерева, и у парня вырвался хриплый стон – такой же, как тот, который несколько секунд назад привлек мое внимание.

Черт побери, что это с ним случилось?

Я вышел из-за дерева на тропинку в десяти шагах от Скрэка, и вор остановился так резко, что чуть не упал.

– Давно не виделись, – сказал я, внимательно разглядывая лаэтянина. – Соскучился по мне, а?

Унит по-звериному ощерил зубы, сверкнув на меня бешеными глазами из-под черных слипшихся сосулек волос. Его грозный взгляд не произвел на меня особого впечатления – должно быть, потому, что вор дышал, как загнанная лошадь. Сейчас он казался неподходящим объектом для сведения счетов, и все-таки я не удержался от издевки:

– Вот таким ты мне нравишься больше, приятель!

Я солгал – он ничуть мне не нравился, стоял ли на двух ногах или на одной.

Скрэк в несколько отчаянных рывков доковылял до ближайшего дерева и прислонился спиной к стволу.

– Убирайся! – взвизгнул он. – Что тебе нужно?

– Ничего. Мне показалось, это тебе нужна помощь…

Унит с мерзким ругательством замахнулся на меня палкой:

– Проваливай, раб! Пшел вон, клейменая скотина!

Если что и могло разъярить меня, так это упоминание о моем рабском клейме.

– Стоило бы хорошенько отделать тебя, ру-мит! – сжимая кулаки, гаркнул я. – Да только неохота пачкать руки о такую вонючую мразь!

Резко повернувшись, я зашагал в чащу, а вслед мне неслись ругательства лаэтского вора. Шипи, змееныш, шипи! Сама судьба разобралась с тобой, избавив меня от необходимости сводить с предателем счеты!

Я прошел ярдов сто, все больше замедляя шаги, и наконец остановился.

Ненавидящий взгляд, которым только что прожигал меня Скрэк, кое о чем мне напомнил.