Текст книги "Охота Сорни-Най [журнальный вариант]"

Автор книги: Анна Кирьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Оцепенение прошло, и ребята снова засуетились, помогая друг другу преодолеть последние метры, отделявшие их от равнины. В молчании они спустились наконец на твердую землю и так же молча зашагали в сторону лагеря. Все были подавлены, но в то же время туристы успокоились, увидев, что все было на своих местах, ничего неожиданного не произошло, никто не приходил сюда: остались только их собственные следы. Степан обратился к Феликсу и Вахлакову:

– Ну, давайте ставить палатку, все здорово устали, так ляжем сегодня пораньше. Завтра решим, что будем делать. Или вернемся прежней дорогой, или попытаемся еще раз перейти через горы.

Студенты послушно выполнили приказание, разворачивая тюк с палаткой, готовя колышки, закрепляя веревки. Феликсу и Олегу помогал Юра Славек, а уставшего до полуобморочного состояния Женю Степан усадил на рюкзак, велев отдохнуть. Женя слабо сопротивлялся, но и впрямь не мог шевелиться. Зверев с Егором пошли собирать валежник для костра, который был сейчас необходим больше всего на свете. Взмокшие от физических усилий, затем – пронизанные насквозь ледяными порывами ветра, потом снова вспотевшие от лазанья по горам, ребята должны были как следует согреться, покушать горячей пищи, напиться чаю. И тогда вернутся силы, можно будет спокойно подумать о дальнейших планах, поговорить.

Вскоре уже веселые языки пламени взметнулись над сухими ветками, загорелись и куски дерева, посыпались искры, закипела вода в котелке, куда Рая сыпала щедрой рукой крупу, а Руслан Семихатко открывал банки с тушенкой. Степан хотел было сказать Семихатко, что тот слишком увлекся, что консервов уже довольно, но потом промолчал: уж слишком радостным и довольным выглядел парень, от тревог и усталости, казалось, не осталось и следа. Улыбка играла на добродушном круглом лице студента, когда он с наслаждением вспарывал консервным ножом очередную банку с аппетитным содержимым. Егор подмигнул Степану, указывая на облизывающегося, как кот, Руслана, и оба негромко засмеялись. На этой стороне гор ветра не было совершенно, что казалось странным: не могли довольно невысокие горы служить надежной преградой такому урагану. Вероятно, ветер стих, возможно, они поспешили уйти, бросить борьбу… А может быть, ветер был особенным, специальным ветром, присланным для того, чтобы помешать туристам уйти, скрыться, оставить опасное место. Степан поморщился: какая чепуха лезет в голову! Видно, и впрямь ослабели нервы от всех этих впечатлений; недолго впасть в мистику, если учесть все события, которым пока нет рационального объяснения. Все просто в общем-то: вот толстячок Руслан открывает тушенку, вот девушки хлопочут у костра, вот парни ставят палатку, собирают валежник, тащат сучья поближе к огню. Вокруг тишина, снег тихонько поскрипывает под ногами, четко впечатываются в его белизну следы ног. Даже снег здесь другой! Но ничто не внушает тревоги и страха; мирная картина привала группы туристов у подножия горы. Горы Девяти Мертвецов. А их как раз девять человек!

Степан засвистел негромко, чтобы избавиться от докучливых мыслей. Егор Дятлов что-то строчил в походном дневнике, держа карандаш озябшими пальцами, время от времени смачивая химический грифель языком. Такой карандаш практически не стирается даже от влаги, все, что им написано, остается на века; это еще одно достижение советской химической промышленности.

– Идите скорее ужинать! – позвала Люба туристов. Забренчали миски и кружки, забулькал теперь уже чайник, чтобы щедро напоить усталых туристов тонизирующим ароматным чаем; впрочем, довольно дрянным. Ложки скребли о донца мисок, Рая едва успевала раздавать добавку, опасаясь, что угощенья может не хватить. Щеки туристов порозовели, глаза заблестели, от согревшихся тел валил пар; сохла влажная от снега и пота одежда. Палатка успокоительно высилась неподалеку, словно настоящий дом, полный уюта и умиротворения. Постепенно все разговорились, вспоминая тяготы сегодняшнего дня; слово за слово, и переход через перевал с последующим вынужденным возвращением стал казаться преодоленным препятствием, опасным, но увлекательным приключением, в котором все показали себя с самой лучшей стороны. Юра стал изображать неловкого Женю, Руслан смеялся и комично кривлялся, уверяя, что именно так, раскорячившись, изогнувшись, перебирался через скалы Феликс Коротич, с каменным выражением лица, с полуоткрытым ртом… Студенты вскоре уже вместе хохотали, чуть поддевая друг друга; взрывы смеха то и дело нарушали царившую вокруг тишину. Страхи исчезли, тревоги убрались подальше, осталась веселая студенческая компания.

Студенты набились в палатку, где решили еще выпить чаю и окончательно согреться. За импровизированной ширмой из одеяла парни меняли одежду, скидывали промокшие, пропотевшие вещи, воздух пропитался густым запахом пота, к которому, впрочем, все давно привыкли. Девушки уже почти переоделись, теперь они готовили обувь к просушке; завтра решили возвращаться старой дорогой, ни на день больше не оставаясь в этих опасных местах. Руслан доедал последний бутерброд с грудинкой; шкурки от уже съеденных кусочков валялись на одеяле, Семихатко неохота было встать и выбросить объедки. У входа в палатку курили Егор Дятлов и Степан Зверев, вскоре по нужде выскочил из уютного брезентового дома Феликс Коротич. Он был почти раздет, в одной рубашке. Степан хотел было сделать парню замечание, но промолчал, только укоризненно покачал головой; на морозе легко было простудиться. Впрочем, ни сил, ни настроения ругать студента у Степана просто не было. Он хотел досмолить окурок и пойти отдыхать, поспать часа два-три, чтобы потом бдительно охранять лагерь всю ночь напролет. Было уже совсем темно, костер ярко выделялся на фоне синего мрака, подступавшего отовсюду. Егор размышлял о том, что он запишет сейчас в свой дневник, подумывал и о ружье, из которого пока так и не довелось пострелять. Нужно будет завтра все же попробовать поохотиться, подбить хотя бы куропатку или зайца, чтобы приготовить настоящее жаркое! Егор как-то охладел к Любе, девушка отдавала такое явное предпочтение Юре Славеку, что Егор понял: его шансы равны пулю.

Впрочем, его это не слишком опечалило; в походе он сильно изменился. Теперь все мысли и чувства студента были сосредоточены на работе, на карьере, которая его ждет; он боролся с настоящими трудностями, преодолевал их, он ощутил настоятельную потребность стать лидером, руководителем. Егор многое перенял у Степана Зверева, не только примирившись с его главенством, но и привязавшись к смуглому кавказцу с блатными золотыми коронками. Спокойная неторопливость, уверенность в себе, командный тон, когда все бросаются выполнять приказания, ни о чем не спрашивая, – все это импонировало студенту, так что первоначальная борьба и ревность сменились безоговорочным признанием авторитета Степана. Егор даже курить старался, как старший товарищ, держа окурок двумя пальцами, едва прикасаясь к картонному мундштуку губами. Дятлов почти с обожанием посмотрел на мрачное и задумчивое лицо Зверева. И в этот момент стало происходить что-то невообразимое, непонятное, настолько ужасное, что сознание сначала отказалось признать то, что видели глаза и слышали уши.

Появился огненный шар. На поляне стало светло, как в ясный полдень. И в этом ослепительном сиянии из-за горы Девяти Мертвецов возникло гигантское существо. Оно было огромно, как пятиэтажный дом, а может, только казалось таким из-за обливавшего его сияния, желто-оранжевого, нестерпимо режущего глаза. В сиянии было отчетливо видно отвратительное лицо с перекошенными чертами; раскосые глаза, похожие на человеческие, но переполненные злобой и яростью, не встречающимися в мире людей, словно два прожектора, ощупывали и пронизывали все вокруг. Его тело густо поросло шерстью, и две отвислых груди уродливо болтались при скачках. Чудовище, хохоча и раскачиваясь на кривых ногах, швыряло в сторону студентов огненные шары, точно такие же, как те, которые они видели несколько ночей назад. Со страшным свистом шары летели в морозном воздухе, рассыпая искры, оставляя огненные следы, словно кометы.

Степан, выйдя из оцепенения, едва успел хрипло крикнуть:

– Берегитесь! Бегите! Убегайте из палатки!

А в палатке вдруг торцевая брезентовая стена стала прозрачно-белой, как экран в кинотеатре; четко вырисовывались черные силуэты туристов, стоявших на улице. Ужас объял девушек, они не могли пошевелиться. Женя Меерзон вскочил на ноги, за ним последовал Руслан Семихатко; они тоже замерли на секунду в растерянности. Олег Вахлаков схватил туристский топорик, лежавший на чьем-то рюкзаке, а Юра Славек – нож, которым Руслан недавно кромсал грудинку.

– Бегите, спасайтесь! – еще громче прокричал Степан, и находившиеся в палатке студенты увидели, как метнулись две черных тени товарищей, а свет стал еще более ослепительным. Руслан выглянул из палатки, откинув одеяло, заменявшее дверь; тут же раздался его пронзительный визг, и он упал обратно в палатку.

– Там шары! – исступленно кричал Семихатко, ползя на четвереньках к противоположной брезентовой стене. – Скорее, бежим, мы все погибнем тут!

Ни слова не говоря, Юра Славек высунул голову наружу и тут же бросился с ножом к той стене, где дрожал от ужаса Руслан, царапая толстый брезент пальцами. Юра вонзил нож в ткань и прорезал огромную дыру, в которую тут же проскользнул Руслан; Юра расширил руками отверстие и коротко приказал:

– Люба, Рая, бегите!

Девушки выскочили из палатки, а Юра помог Жене Меерзону, который запутался в продранном брезенте ногой. Олег Вахлаков распорол брезент еще в одном месте топориком, вылез наружу и побежал вместе с девушками. Мельком Олег увидел нечто настолько дикое и страшное, что замедлил бег, от которого зависела его жизнь. Валенок завяз в снегу, Олег покачнулся и упал, и еще успел почувствовать, как сдавливает его бедную голову все сильнее и сильнее, пока не затрещали кости черепа, а из ушей не потекла кровь. Глаза вылезли из орбит, высунулся от дикого давления язык, затем он ощутил, как ломаются его ребра, как осколки костей впиваются в легкие, лишая его возможности дышать. После этого все померкло.

Рая и Люба не видели ужасного конца своего товарища, стремительно убегая в сторону ручья, куда мчался и Юра Славек; последним бежал Женя Меерзон. Он обливался холодным потом от страха, но заставлял себя работать ногами, понимая, что только в беге заключается его спасение.

Степан и Егор бросились к кедру, стремясь укрыться там от опасности; за ними мчался Феликс Коротич в распахнутой рубашке и в валенках. Зверев достал из кармана пистолет и прицелился; в душе он почему-то был твердо уверен, что выстрелы бессмысленны и бесполезны. Однако выучка не давала ему смириться с надвигающейся гибелью; он несколько раз нажал на курок и выстрелил, стараясь попасть в мерзкое ухмыляющееся лицо демона. Пули просвистели в морозном воздухе, попали в цель, не причинив, очевидно, чудовищу никакого вреда. Перед глазами Степана снова вспыхнул огненный шар. В душе Степана последним сожалением отозвалось то, что он никого не любил, кроме матери, он почувствовал вдруг сильную тоску и хотел было открыть рот, чтобы обратиться к Фатиме и спросить ее о любви, но, едва он разомкнул челюсти, как изо рта хлынул поток алой крови, заливая все вокруг, а в первую очередь – лицо Степана. Его голова была обращена вниз. “Красивый цвет”, – успел еще подумать Степан, прежде чем оказаться в непроницаемой тьме, предшествующей приходу в страну мертвых.

Егор Дятлов сам не замечал, что истошно кричит, визжит, присев на корточки; затем вскочил на ватные ноги и побежал по снегу, завывая и плача. Он теперь видел перед собой только высокий и могучий кедр, казавшийся ему спасительным. Рядом с Егором теперь бежал Феликс, тяжело переставляя ноги. К парням спешили Руслан Семихатко и Рая Портнова. Рая интуитивно стремилась найти спасение рядом с Егором, руководителем, смельчаком, просто – любимым человеком, а Руслан мчался за ней, полностью деморализованный и утративший контроль над ситуацией.

А у ручья пытались найти спасение Люба Дубинина, Юра Славек и Женя Меерзон. Они присели под большим камнем, мечтая стать крошечными, незаметными, слиться со снегом; но в воздухе снова просвистел огненный шар. На этот раз вспышка была такой яркой, что на какое-то время ребята утратили способность видеть. Они погрузились в кромешную тьму, полную ужасных звуков; но и ослепшими продолжали двигаться. Внезапно пласт снега заскользил под ногами Любы; она вскрикнула, дернулась и вмиг ощутила ледяной сковывающий холод. Холод был таким сильным, что сначала показался обжигающим; ледяная вода бурливого ручья мгновенно заморозила все тело. Течение сбило девушку с ног, Люба упала в ручей, во все стороны полетели брызги.

– Люба, Люба, вставай! – отчаянно кричал Юра, протирая невидящие глаза, пытаясь хоть на долю секунды обрести зрение и увидеть подругу, чтобы помочь ей, спасти. Но он по-прежнему был слеп и беспомощен; яркая вспышка от пролетевшего огненного шара обожгла роговицу, вывела из строя зрительные рецепторы, Юра только без толку тер глаза да хлопал веками; вокруг для него царила полная тьма. Он шарил руками в воздухе, чтобы нащупать Любу, вертелся вокруг собственной оси, потеряв ориентацию, звал ее по имени, но шум ручья мешал ему расслышать ответ, а рядом громко, в голос, плакал Женя Меерзон:

– Я ничего не вижу! Я ослеп! Я ничего не вижу! Мама! – в голосе Жени теперь звучали детские нотки, отчаяние и испуг. Он шарил руками в воздухе, плутал и запинался.

Юра пошел на звук Жениного голоса, он хотел с помощью товарища отыскать пропавшую Любу, которая в это время в полном изнеможении пыталась выбраться из ледяной воды ручья. Она поскальзывалась на обледеневших камнях, которыми было усеяно дно, и падала снова; ледяная вода мучительно обжигала тело, сковывала движения. Если бы Люба видела, как можно выбраться на берег, если бы она не была слепа, то, возможно, ей удалось бы спастись. Но в кромешной тьме девушка не имела шансов, а ее слабые призывы о помощи заглушались клокотанием воды и раскатами дикого смеха да свистом очередного огненного шара. Люба не хотела сдаваться; сейчас ее поддерживали любовь к Юре, надежда на совместное спасение; она думала, что может ему помочь, вот только выберется сама… Ужасный холод заставлял ее тело корчиться в судорогах; она почти не чувствовала ног, но снова и снова пыталась выбраться на берег. Ей удалось зацепиться за чахлый кустик, торчавший из снега. Красные замерзшие пальцы соскальзывали с тонких веточек, Люба пыталась подтянуться к берегу и вылезти, но течение было слишком сильным. Оно било под колени и норовило уронить девушку, вода клокотала с каким-то злорадством, словно была в сговоре с тем ужасом, что окружал теперь туристов. Люба вся вытянулась, мокрыми пальцами вцепилась покрепче в тонкие прутики, которые были ее единственной надеждой; осторожно стала переступать по острым камням на дне ручья. На ногах у нее были толстые шерстяные носки, она не успела обуться и теперь даже рада была этому. В ледяной воде обувь все равно бы промокла, а вот идти по камням в одних носках было удобнее.

Люба шарила ногами под водой в надежде обрести опору, ей почти удалось подтянуться ближе к берегу, но тут она поскользнулась и оступилась. Под ногами оказалась одна из подводных ям, которыми полны северные реки и крупные ручьи. Люба негромко охнула и погрузилась глубоко в воду. Течение, особенно сильное в этом месте, немедленно стало затягивать девушку под лед; вода здесь бурлила меньше, и потому образовалась корка льда, прозрачная, как толстое стекло. Люба, срывая ногти, цеплялась за лед снизу, пыталась бороться с течением, но усилия ее оказались тщетны; черные воды все глубже затягивали ее под лед, воздуха в легких оставалось все меньше. Наконец Люба глубоко вдохнула, вбирая в легкие воду ручья вместо спасительного воздуха; течение подняло ее и придавило лицом к корке льда. Сквозь мутноватый и толстый лед можно было видеть бледное лицо, расширенные в ужасе, ослепшие глаза, волосы, которые медленно, как водоросли, шевелились, колышимые течением.

Но товарищам было не до Любы теперь; Женя и Юра пытались спасти собственные жизни. В отчаянии, в полной тьме, они бросались то в одну, то в другую сторону, неизвестно на что рассчитывая и надеясь. Юра хотел убраться подальше от опасного ручья, возле которого очень легко было оступиться и упасть в ледяную воду. Смерть в обжигающе-холодной воде ручья, когда холод подступает к самому сердцу, казалась Юре особенно ужасной теперь. Поэтому он хоть и выкрикивал имя Любы, но старался брать направление прочь от ручья, выдававшего себя звуками бурлящей воды. Юра подталкивал рядом Женю, стараясь не отнимать руки от его плеча; так легко было вновь остаться один на один с этой жуткой тьмой. Товарищи, дрожа, продвигались куда-то, не ведая смысла своих усилий. Снег проламывался под ногами, они глубоко проваливались, кряхтели. Женя скулил, как щенок. Юра бормотал сквозь жестокую одышку:

– Потерпи, потерпи, еще немножко, еще немножко.

“Немножко” Юра говорил машинально, для успокоения Жени, на самом деле он уверился в неминуемой гибели, но все его существо, все молодое тело и бунтующий разум требовали бороться за жизнь, заставляли совершать эти ненужные и утомительные движения, тащить за собой ослабевшего Женю, что-то бормотать и обещать… В Юре проснулись крестьянские гены его настоящего отца, его волчья сноровка и упрямство; он почти волок тяжелого, как куль с мукой, Женю, выдергивал ноги из глубокого снега, сжав зубы, брел куда-то. И дикий ужас объял его сердце, когда тощее Женино тело кто-то вырвал у него из рук, Юра почувствовал, как Меерзон взметнулся в воздух. Потом раздался слабый крик, в котором звучали невыносимый страх и страдание, а потом что-то тяжелое шлепнулось неподалеку…

Раздавленное тело студента остывало на подкрашенном синими сумерками снегу, а Юра изо всех сил все ковылял куда-то, выдергивал ноги, снова втыкал их в крошащийся наст, потом слой снега уплотнился и идти стало легче. Юра почувствовал дикий, сковывающий движения холод, который проникал все глубже под тонкую одежду. Казалось, что температура стала сильно понижаться, как будто кто-то специально замораживал злосчастную поляну, убивал тех, кто еще оставался в живых. Кожу на лице страшно стянуло от мороза, Юра с трудом двигал руками и ногами. В конце концов идти стало невозможно; страшная слабость расползлась по телу, ноги подкосились, и он упал. В глазах появилось смутное ощущение света; расползались разноцветные круги, и летали пятна, через них проступали очертания далекого дерева, палатки, до которой было около пятисот метров. Юра почувствовал слабый прилив сил и попытался ползти, втыкая пальцы в крошащийся льдинками наст, раня до крови кожу, ссаживая ногти. Он полз и полз, а холод становился все крепче, все злее, и Юре казалось, что он плывет в расплавленном свинце, который уничтожает, объедает его тело до самых костей. Но жажда жизни принуждала его двигаться, продвигаться на жалкие сантиметры, преодолевать мучения, чтобы доползти до палатки, где можно обрести спасение. Это жалкое подобие дома несет в себе избавление, там есть теплые, толстые спальные мешки, одеяла, меховые куртки, которыми можно укутать свое измученное морозом тело, есть валенки, в них он засунет эти непокорные обрубки, когда-то бывшие его ногами. Он может разжечь примус и обхватить его раскаленное тельце ладонями, он почувствует, как живительное тепло растекается по его рукам, ногам, достигает груди, где из последних сил уже не бьется, а как-то трепещет сердце. А потом он поедет на юг, вот что он сделает. Он поедет в Крым, куда-нибудь в Ялту или Феодосию, там очень тепло и всегда светит горячее, жгучее солнце. Нет, купаться в море Юра не будет, это очень опасно, вода может оказаться холодной; он будет принимать горячие ванны, в которых можно развалиться всем разваренным телом, вытянуть ноги, руки, покойно положить голову… Юра подтягивался все слабее и слабее. Пальцы на руках давно были обморожены, а ступни не могли даже упираться в снег – студент давно не чувствовал их. Он блаженно улыбался своим мыслям и вдруг на миг пришел в себя: окружающий его мороз и пустынное заснеженное пространство, на котором валялись трупы друзей-однокашников, показались ему такими невыносимо-ужасными, что он хрипло закричал. Юра вытянулся в последнем усилии и умер. Его мертвые пальцы по-прежнему впивались в снег, а на лице так и осталась гримаса безысходного ужаса.

Через некоторое время настала странная тишина, которая показалась еще более зловещей. Почти потерявшие зрение от яркой, невыносимо яркой вспышки огненного шара, под кедром тряслись от холода Рая, Егор, Руслан и Феликс Коротич. Неподалеку лежал изуродованный труп Степана Зверева. Егор, совершенно белый от невыносимого мороза – было около тридцати градусов, – обратился к Феликсу:

– Если мы не разожжем костер, мы замерзнем насмерть. Я почти ничего не вижу; от кедра отходить не будем, иначе потеряемся и точно сдохнем. Давай поддержи меня, я попытаюсь поломать ветки кедра. Мы их подожжем и согреемся у костра.

Егор едва мог разлеплять онемевшие губы, слова звучали тихо и хрипло, но Феликс внимательно слушал приказы Егора. Он испытывал тяжелые физические мучения, но что-то внутри него словно оборвалось, какая-то туго натянутая струна словно лопнула, и это принесло освобождение. Он испытывал что-то похожее на опьянение, голова кружилась, но привычная свинцовая тяжесть из нее ушла безвозвратно. Феликс был нравственно готов к смерти; он, в отличие от своих товарищей, не видел в ней ничего ужасного. Оказывается, все эти годы он не жил, а умирал, как бы находился в состоянии тяжелой болезни, из которой не было выхода и освобождения. Когда-то он читал старую, потрепанную книжку с изображением худого веселого парня и толстяка на ослике, “Легенду об Уленшпигеле”. Там была сумасшедшая колдунья, замученная инквизиторами. У нее тоже все время болела голова; она то и дело кричала: “Пробейте дыру, выпустите душу!” Вот у Феликса и было чувство, как будто кто-то пробил дыру и выпустил тот темный, вязкий, сгустившийся пар души из-под многострадального черепа. Он был пуст и легок, как отвязавшийся воздушный шар. Поэтому он улыбнулся и невидящими глазами уставился в черноту. Егор обратился к Руслану и Рае:

– Нужно снять со Степана одежду. Ему она теперь ни к чему, а Рае пригодится. Постарайтесь дотянуться до Степана; пусть Рая держит тебя за ногу, а ты сними с него свитер, понял?

Руслан боялся остаться один в кромешной тьме, которая стояла перед поврежденными глазами, но смерть от холода была ужасна, он только теперь понял, что это самая ужасная смерть из всех возможных. Раньше Руслан никогда не думал о своей кончине; при слове “смерть” ему представлялись высохшие старики почему-то в ночных колпаках, лежащие в постели. Или еще отважные летчики, самолет, из которого валит черный дым, красная звезда на крыле. Теперь он осознал, что смерть связана с длительными физическими страданиями, она болезненна, она похожа на операцию, на удаление зуба, например, только вместо зуба удаляют все ваше тело.

Руслан весь трясся от ужасного мороза, но покорно продвигался в ту сторону, где коченел труп смелого товарища Зверева. Это он был во всем виноват; он заманил их, неопытных дураков, корчивших из себя успешных спортсменов, к этой гибельной горе Девяти Мертвецов. И сам погиб первым, можно сказать, бросил ребят в этой страшной морозной ночи. Руслан со стоном подобрался к чему-то черному и бесформенному; зрение почти отсутствовало, приходилось полагаться только на осязание. Руслан протянул руку и нащупал то, что искал: свитер. Толстый свитер, который можно немедленно натянуть на тело и ощутить тепло!

– Давай, Руслан, давай! – молила где-то сзади невидимая Райка, крепко держа его за ногу. – Снимай с него одежду!

Руслан Семихатко приложил невероятные усилия, но стянуть окоченевшими руками одежду с неподвижного, тяжелого, как бревно, тела было почти невозможно. Он старался и так, и сяк, кряхтел и постанывал, но одежда никак не хотела сниматься. Рая позвала его:

– Руслан, возьми у меня нож. Я случайно прихватила, я им резала хлеб. Попробуй срезать ножом свитер, разрежь его на груди и на животе, понял?

Руслан на ощупь взял острое лезвие и стал кромсать одежду. Наконец ему удалось разрезать плотную ткань и кое-как стащить свитер с изуродованного трупа. Руки совсем не слушались его, он страшно ослабел и с огромным трудом прополз полтора метра, которые отделяли его от Раи. Семихатко сунул ей заскорузлый от крови свитер:

– Надевай, – повалился на снег и закрыл глаза, думая про себя: “Я только минуточку отдохну, только минуточку”. Все его тело сотрясала крупная дрожь, холод мучительно пронизывал все клетки организма, проникал в самую сердцевину внутренностей, сжимал сердце в тисках; но вот дрожь постепенно унялась, по рукам и ногам расползалось уже окоченение, страшное утомление, почти истома. Руслан чувствовал, что грудь его с трудом вздымается, дышать становилось все тяжелее и тяжелее, он уже хрипел, не замечая этого. Рая волокла его грузное тело к себе, тормошила, звала по имени, дергала за ногу, бессильно стонала. Смертный сон все крепче охватывал Руслана, унося его прочь от этих страшных мест, куда они забрались на свою погибель, вопреки всем предостережениям и знакам. Но вот кто-то еще вцепился в его ногу, потащил, помогая Рае; слабое тепло коснулось его застывшего, как гипсовая маска, лица.

Чуть слышно потрескивал костер из кедровых веток. Это был не тот полнокровный и могучий пламень, вздымавшийся к небесам рядом с палаткой, согревавший туристов морозными вечерами, готовивший им пищу, отпугивавший диких зверей. Это были чахлые язычки желтого огня, вгрызавшегося в свежие кедровые ветки с видимой натугой и неохотой. Огонь смогли развести только благодаря скверной привычке курения: в кармане у Егора Дятлова оказались спички, чудом не выпавшие во время бешеного бега. Трясущимися, израненными о кору дерева пальцами юноша кое-как чиркнул драгоценной спичкой и попытался поджечь сложенные веточки.

Несколько попыток оказались безрезультатными. В темноте, ослепший, беспомощный, Егор мог только ругаться сквозь зубы. Феликс чутко прислушивался к звукам, от смутной надежды переходя к мучительному отчаянию. Наконец лоскут, оторванный от рубашки, начал тлеть, постепенно огонь распространился на веточки и хвою. Через некоторое время загорелся костер. Сквозь тьму, казалось, навеки поселившуюся в их ослепленных глазах, туристы едва могли видеть слабое свечение, а треск и шипение говорили о том, что костер грозит вот-вот погаснуть. Больно было сознавать, что вокруг лежит огромное количество отличного сухого валежника; сейчас эти никчемные ветки и сучья могли бы спасти им жизнь, но отыскать дрова в кромешной тьме не было никакой возможности.

Слабость разливалась по их телам; Феликс и Егор пытались сидеть, прислонившись спинами к стволу спасительного кедра, но это удавалось им с огромным трудом. На ощупь они подносили к пламени тонкие ветки, очищенные от хвои; эти ветки они с невероятными усилиями наломали, карабкаясь по толстому стволу дерева. Результатом тяжких трудов была небольшая куча кедровых ветвей, которых при самом экономном расходовании не могло хватить больше, чем на час. Если за этот час глаза их не начнут видеть, а тела не обретут хоть немного энергии, им грозит смерть. Страшная смерть от холода, который жалил и мучил теперь еще сильнее, словно злобствуя на противоборство кучки туристов, не желающих умирать. Руслан одним боком чувствовал слабое тепло от костра; друзья постарались повернуть его так, чтобы он хоть немного согрелся и ожил. Рая натянула на себя изрезанный свитер; она сделала это по приказу Егора Дятлова. В сущности, кровавая тряпка, изрезанная и измочаленная, не могла ее согреть, но девушка покорно сделала то, что велел ей Дятлов. Егор снял с себя куртку и укрыл Руслана, хотя сам был страшно бледен от холода. Ребята почти не разговаривали; от этого дикого холода у них онемели губы и языки, а голосовые связки издавали что-то похожее на тихое хрипение.

Егор молча потянул к себе Раю, прижался к ней всем телом; другой рукой обнял за плечи Феликса Коротича. Между ними оказался лежащий Руслан. Сбившись в плотный клубок, они тщетно пытались отдалить страшную смерть, которая грозила поглотить их, предварительно измучив этой ужасной пыткой – холодом. И слабый огонек был их единственной надеждой в морозной непроглядной ночи. А воздух, казалось, стал густым и липким; он обжигал легкие, стягивал кожу, замораживал внутренности. То и дело слабеющей, окостеневшей рукой кто-нибудь из ребят старался подкормить пламя веточками, боясь ненароком погасить последнюю надежду. Вокруг теперь царила тишина, полная безысходности, только изредка трещали ветки дерева: замерзшие жизненные соки разрывали древесину. У ручья лежало изуродованное тело Олега Вахлакова, под ледяной коркой извивались в течении ручья волосы Любы Дубининой; Юра Славек в последнем усилии вытянулся по направлению к палатке, а Степан Зверев недвижно лежал рядом с кедром. Смерть была так близко, что почти перестала казаться страшной; в глубине души студенты даже завидовали тем, кто уже не страдает, чьи тела не разрывают судороги холода, в чью кожу не впиваются миллионы игл мороза. Однако инстинкт самосохранения заставлял ребят бороться, как только можно, за свои жизни. Им оставалось надеяться на то, что вернется зрение; а слабые отблески пламени, которые они могли видеть, подтверждали эту надежду.

– Мне кажется, я все-таки буду видеть… – прохрипел Егор Дятлов обмороженными губами, обращаясь к Рае, застывшей под его рукой. – Еще немножко надо потерпеть, подержаться, я хоть чуть-чуть сориентируюсь и доползу до палатки. Мне бы только увидеть, где она.

Перед глазами у Раи мелькали разноцветные пятна, какие-то концентрические круги, но и она ощущала, что зрение возвращается. Ослепленные ярчайшими вспышками глаза начинали адаптироваться к темноте. Феликс изо всех сил моргал веками, пытаясь поскорее обрести зрение. Если они еще немного смогут потерпеть, то потом можно будет доползти до палатки, и все – они будут спасены. Они разведут костер и укроются всеми одеялами, какие только есть. Они будут глотать бурлящий кипяток, согревая вымороженное нутро. А потом они решат, что делать дальше; сейчас главное – продержаться.