Текст книги "Охота Сорни-Най [журнальный вариант]"

Автор книги: Анна Кирьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Зверев сел на пенек, смахнув снег, поставил перед собой рюкзак и развязал крепко затянутые Олегом завязки. Потом не спеша извлек аппарат, положил его к себе на колени и принялся тыкать в кнопки и настраивать ручки. Послышалось тихое пиликанье и шум, похожий на звуки радиоприемника. Степан нажимал кнопки, в ответ раздавалось попискивание, знакомое Олегу по фильмам про шпионов и врагов народа, которых в СССР когда-то было великое множество. В одном фильме про подводную лодку шпион использовал вместо передатчика целое пианино, в другом – пишущую машинку, с помощью которой передавал секретные сведения и вредил советской стране, как только мог. Олег затаил дыхание от восторга: перед ним сидел настоящий шпион, который выходит на связь с врагами государства. Именно он, Олег Вахлаков, разоблачил негодяя, именно он немедленно донесет на шпиона куда следует и получит все возможные награды и поощрения. Он будет в центре внимания, он станет кумиром всех студентов и преподавателей, все будут с восторгом и восхищением смотреть на Олега Вахлакова, награжденного медалью или орденом и, конечно, поощренного денежной премией или автомашиной. “За шпионов должны поощрять!” – твердо убедил себя Олег, впившись взглядом в согнутую фигуру Зверева, по-прежнему сидящего на пеньке с рацией в руках. Лицо Степана было сосредоточенно, он прислушивался к ответному писку, который, видимо, содержал в себе не слишком приятную информацию, потому что Степан выругался на нерусском языке и сплюнул.

Действительно, из Центра передали сводку погоды – ожидались сильный ветер, оттепель, а за ней мог последовать буран, перенести который в походе было бы нелегко. Это могло замедлить путь и создать много лишних сложностей. Кроме того, информации, переданной Степаном, не придали особо важного значения. Никто не собирался, очевидно, что-либо предпринимать или высылать группу поддержки, состоявшую из опытных людей, вооруженных военных и сотрудников милиции. У Степана сложилось впечатление, что пока происходящее в Центре не принимают всерьез, а выполняют скучное задание, реализуют не слишком продуманный план, чтобы поставить галочку в очередном отчете, и только. Зверев беспокоился за исход похода; ребята были не очень хорошо подготовлены, да и что с них взять – студенты, туристы-любители, хоть и мнят себя профессионалами. За ними самими надо присматривать, толку от них мало, даже подежурить нормально не смогли прошлой ночью. А места здесь, видимо, действительно опасные.

Степан услышал скрип снега, чей-то вздох и мгновенно вскочил. Натренированным движением прыгнул к ели, за которой трясся от страха Вахлаков, неловко оступившийся. Зверев схватил студента за шиворот и сурово спросил:

– Ты что, следишь за мной?

Ужас сковал Олега, который вообразил, что шпион убьет его, выстрелит из ружья прямо в сердце, а потом – закопает в снегу. Онемевшим языком Вахлаков пробормотал:

– Я пописать отошел, а тут вы… Я просто ходил в туалет… Я ничего не видел и не слышал, не убивайте меня, я никому ничего не скажу! И про передатчик не скажу…

Зверев отпустил Вахлакова и достал из потайного кармана удостоверение, с которым не расставался никогда. Он раскрыл корочки и помахал у парня перед носом:

– Вот, смотри. Теперь ты знаешь, кто я. Я сотрудник Комитета государственной безопасности, Степан Зверев. Выполняю ответственное задание, а ты мне помешал. Так что, товарищ Вахлаков, не знаю, что с тобой делать.

– Не убивайте меня, товарищ Зверев! – тоненьким голоском заныл перепуганный вор, еще не понимая нелепости своих страхов.

Ему все казалось, что суровый Степан сейчас направит на него дуло ружья и каменным голосом зачитает смертный приговор. Степан засмеялся, стараясь успокоить перетрусившего студента, который сразу не внушил ему доверия. Неспроста этот грузный парень крался за ним по пятам, выслеживал, вынюхивал; вот и завязки у рюкзака оказались неправильно затянутыми, только сперва Степан не обратил на это внимания, торопясь связаться с Центром. И как труслив этот толстый ишак!

– Убивать тебя я не собираюсь, хотя наказан ты можешь быть очень строго, – угрюмо и мрачно произнес Степан, глядя на бледное лицо Олега. – Это решат наши товарищи, наши командиры и руководители. Дело передадут в суд. Зачем ты лазил ко мне в рюкзак?

– Я перепутал! Я думал, что это мой мешок! – тоненько завопил Вахлаков, захлебываясь ужасом. От угрозы строгого наказания, да еще по воле каких-то командиров и руководителей, он чуть не упал в обморок. – Я по ошибке, товарищ Зверев, залез в ваш рюкзак, а потом подумал, что вы – шпион, враг народа. Я решил проследить за вами и сообщить в милицию, чтобы вас арестовали. Я комсомолец, советский человек!

– Вот что, комсомолец, – с презрением сказал Степан, который видел душу парня насквозь. – Я тебе верю. Но поверят ли тебе другие – это еще вопрос. Видно, не в первый раз ты лазаешь в чужие вещи. Надо будет – проверим. А пока вот что я тебе скажу. Во-первых, считай, что ты дал подписку о неразглашении государственной тайны. Если сболтнешь хоть слово – тебе конец. Поедешь в здешние лагеря, а тут воров здорово не любят, сразу отрубают им руки, как поймают. Во-вторых, будешь прислушиваться и присматриваться к остальным; если услышишь что интересное – сразу мне расскажешь. Дежурить будем вместе, раз уж ты сунул свой нос, куда не надо. А как вернемся, тебя вызовут, куда следует, и побеседуют с тобой серьезно по поводу твоего будущего. Чтобы оно у тебя – было!

Олег подобострастно кивал головой, проклиная свою глупость, страсть к воровству и подглядыванию. Вот, он попал в такую ситуацию, из которой не выпутаешься. Где гарантия, что этот мрачный тип не поднимет все дела о кражах в институте и общежитии, не проанализирует полученную информацию и не вычислит Вахлакова – вора и негодяя? Что тогда будет с Олегом? Куда его отправят, как сломают его жизнь? Вахлаков ни на секунду не раскаивался в кражах; он раскаивался в своей неосторожности и любопытстве, в неосмотрительности и глупости.

Степан испытывал привычное отвращение, которое всегда появлялось при встрече с трусами. Он хорошо помнил, как просили о пощаде самые жестокие полицаи, предатели, которые с наслаждением мучили и убивали беззащитных людей; именно эти садисты страшно боялись наказания, смерти и сразу теряли последнее достоинство, как только попадали в руки Степана. А Зверев с ними не церемонился, выпытывал нужную информацию и недрогнувшей рукой вешал и стрелял, когда было необходимо – резал и душил. Трясущийся от страха парень напомнил Звереву о многих, многих ему подобных негодяях и мерзавцах, готовых на любое предательство, на любую низость. Может быть, он был слишком суров к этому студенту, очень молодому человеку, который еще не знал жизни, не имел опыта; может быть, с годами парень изменится к лучшему? Но Степан отогнал ненужные сомнения, твердо зная – если и изменится этот дрожащий грузный здоровенный парнище, то только к худшему. Вон как бегают его черные маленькие глаза, как трясутся полные щеки, неспроста он так перепугался, когда Степан намекнул о воровстве. В зимнем ночном лесу, посреди вековых деревьев, за много-много километров до человеческого жилья, стояли эти двое напротив друг друга, и только ветер пронзительно выл в верхушках деревьев, неся с собой оттепель и сырость.

– Ты все понял? – внушительно спросил разведчик у студента. – Ни слова никому, а если что сам услышишь или узнаешь, – мне расскажешь.

Про цель экспедиции, про задание руководства Зверев не стал ничего говорить. Этот сучонок и так будет делать все, что потребуется Степану. А Вахлаков, слегка оправившись от испуга, тихонько рассказал:

– Товарищ Зверев, а когда вы дежурили, Юра Славек того… переспал с Любой Дубининой. Я сам слышал! Прямо залез к ней в мешок, пока все спали, и это…

– Спасибо за информацию, – мрачно произнес Зверев, подивившись в душе легкости, с которой Вахлаков “повелся”.

Впрочем, иного и ждать не приходилось. А информация может оказаться полезной в будущем, чтобы получить какие-нибудь сведения от парочки любовников. Ну, Люба, а ведь такой казалась недотрогой, такой пугливой, как газель… Вот единственная вещь, которую трудно разгадать – сердце женщины. Степан и сам не отказался бы переспать с красивой и нежной Любой, но как-то все дико получилось, среди товарищей, в не очень-то чистом спальном мешке… Степан хмыкнул и пошагал к костру, не дожидаясь Вахлакова, который несмело побрел следом, поминутно запинаясь, словно у него отказали ноги. У костра Степан молча сел, как изваяние, положив рядом ружье, и с каменным лицом принялся выслушивать Вахлакова, поливавшего грязью своих друзей-товарищей, припомнившего все, что было и чего не было. Особенно Олег нажимал на сведения о Юре Славеке, который занимался фарцовкой и другой криминальной деятельностью, то есть был настоящим уголовным преступником, которого следовало немедленно отправить в лагерь, где ему самое место. Вахлаков брызгал слюной, размахивал руками, визгливо повествуя о прегрешениях своих однокашников, а Степан внимательно слушал, запоминал, время от времени лениво уточнял и переспрашивал, так что время дежурства протекло незаметно. Через полтора часа пора было будить смену и укладываться на боковую, чтобы поспать до утра, отдохнуть и набраться новых сил перед дальним переходом.

Степан размышлял, как лучше поступить. Наступала очередь дежурства Дятлова и Вахлакова, который весь извивался от угодливости и страха:

– Не сомневайтесь, товарищ Зверев, я отлично отдежурю, я совсем не хочу спать!

Степан стоял у входа в палатку, думал. И тут раздался страшный свист, от которого мгновенно заложило уши; свист был таким пронзительным и сильным, что Степан присел, а Вахлаков нелепо завалился набок, как большая кукла. Все вокруг осветилось небывало яркой вспышкой, которая резала глаза, ослепляла; в палатке раздались недоуменные испуганные возгласы, потом показалась всклокоченная голова Дятлова. Едва одевшись, он выскочил на снег и заметался, как пойманное насекомое. Вслед за ним выбежал Юра Славек, потом Феликс Коротич и Женя Меерзон. Выскочили Толик Углов, Рая, Руслан Семихатко, последней появилась Люба. Ребята никак не могли понять, что происходит:

– Глядите, ребята! – закричал Егор, указывая на небо.

В небесной вышине летел огненный шар, от которого разливалось то самое необыкновенное сияние, ослепительный свет. Шар летел с огромной скоростью, но был так высоко, что его полет длился несколько минут. Туристы со страхом глядели на огненный шар, который стал медленно скрываться за кромкой леса. Еще минуты полторы-две было светло, как в ясный солнечный полдень. Свист стих, постепенно стало темнеть. Ребята дрожали от страха и холода, едва успев кое-как накинуть верхнюю одежду.

– Что это было? – визгливо спрашивала Рая, запахивая телогрейку на груди. – Что это было?

– Это спутник, – ответил Степан, чувствуя себя обязанным прояснить ситуацию и успокоить ребят. Больше всего он хотел успокоиться сам; слишком необычным было то, что они увидели. – Это спутник или ракета, здесь неподалеку полигон, сейчас мы активно осваиваем космос. Мы видели испытание ракеты или полет спутника.

– Спутники такими не бывают… – тихо произнес Толик Углов. – Я много читал про космические полеты, в кино смотрел – это что-то другое.

– Товарищ Зверев прав, – твердо сказал Егор Дятлов, спокойно глядя на товарищей. – Это, конечно, спутник или ракета, а вы испугались, как дикари из каменного века. Впрочем, я тоже испугался, потому что все было неожиданно. Видимо, ракета сбилась с курса; про это нельзя никому рассказывать, это государственная тайна. Так что не забывайте, что все мы комсомольцы.

Над черными массивами бескрайних лесов вдруг раздался дикий и яростный хохот. Хохот звучал несколько секунд, но он был так страшен, что молодые люди едва не потеряли сознание. Побледнел даже Степан, приоткрыв рот, в котором поблескивали золотые зубы; за всю жизнь не приходилось ему слышать ничего подобного.

– Это тоже – спутник? – спросила Рая. – Это что было? Тоже ракета сбилась с курса?!

– Прекратить истерику! – скомандовал Дятлов, беря инициативу в свои руки. – Райка, перестань трястись; это звуковые волны из-за большого разрежения атмосферы; они вызваны преодолением звукового барьера. Ты почти закончила лучший технический вуз Урала, а ведешь себя, как деревенская баба при виде радио. Немедленно успокойся!

Даже в ужасе, вызванном непонятными явлениями, оглушенная, растерянная Рая немедленно успокоилась при звуке голоса Егора Дятлова. Теперь ей стало стыдно за свое поведение, за визгливые нотки в голосе, за продемонстрированный другим страх, за уродливую телогрейку Феликса, которую она нацепила со сна. Рая выпрямилась и почти спокойно сказала:

– Да, Егор, ты прав, я что-то перепугалась, а теперь поняла, что это звуковой эффект. Извини, пожалуйста. Действительно, произошла, видимо, какая-то авария…

– Точно! – вступил в разговор почти оправившийся от испуга Руслан Семихатко. – Где-то километрах в ста как бабахнет сейчас! Ракету-то разорвало на части, вот оно что!

Ребята принялись бурно обсуждать происшедшее, черпая силы и уверенность в споре на технические темы. Всем уже стало казаться, что они слышали не смех, а какие-то похожие звуки, неприятные, но именно космического происхождения. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году все бредили космическими полетами, в разгаре была холодная война с американцами, поэтому студенты живо обсуждали случившееся, высказывали свои версии, предлагали свое решение загадки. Только Дятлов был мрачен и тих да Степан задумчиво разглядывал небо, усеянное звездами. В глубине души они понимали, что произошло что-то опасное и чрезвычайно важное, может быть, именно то, ради чего их и послали в эту экспедицию, с виду напоминавшую обычный студенческий поход на лыжах. Нет, это не спутник, а какое-то новое секретное оружие, испытания которого проводятся неподалеку и являются строжайшей государственной тайной. Каким-то образом произошла утечка информации, ей воспользовались отсталые элементы, служители дикого религиозного культа. Теперь Егор ясно осознавал всю важность своей задачи, а Степан еще больше утвердился в мысли, что впереди их группу ждут серьезные испытания и опасности. Без слов Дятлов и Зверев поняли друг друга, переглянувшись.

Только Люба Дубинина безучастно стояла у входа в палатку, заплаканными припухшими глазами глядя на размахивающего в споре руками Юру Славека. Юра краем глаза видел девушку, но не очень-то ему хотелось прерывать интересный спор, искать слова утешения и поддержки, что-то объяснять, извиняться… А в чем он, в сущности, виноват перед Любой? Она сама пошла на близость, сама разрешила ему сделать ее своей, она взрослый человек, который должен сам отвечать за свои поступки. Люба же ведет себя так, как будто он причинил ей невыносимое горе; хочет заставить его чувствовать свою вину, ползать перед ней на коленях и утешать, как малолетнего ребенка. Тут происходят такие эпохальные события, а она зациклилась на своем “несчастье”, на выдуманной обиде, которую сама же и раздувает! Юра снова стал кричать, перебивая остальных, предлагая свою версию случившегося. Ему теперь было совсем не страшно, как и остальным – а чего бояться в атомный век группе технарей с почти уже высшим образованием, они и сами вскоре будут строить ракеты и обслуживать орбитальные станции! Некоторые уже сейчас работают в лаборатории, о которой нельзя говорить вслух; им ли дрожать от примитивного страха в давно исследованных краях родного Урала?

Горячился Руслан Семихатко, басом перебивал его Феликс Коротич, вставлял умные замечания Женя Меерзон; незаметно для себя включился в дискуссию и Егор Дятлов, и даже Олег Вахлаков на время забыл о пережитом позоре и страхе; тот страх не имел ничего общего с этим небывалым ужасом, который, казалось, обновил его душу, освежил рассудок и сделал на время обычным студентом, спорящим на технические темы с товарищами. Зверев внимательно слушал спор ребят, к которому подключилась и Рая, горячо поддерживающая Егора. Только Толик Углов был мрачен и тих. Невыразимый холод объял его сердце, на груди камнем лежала тяжесть; он думал о том, что всем им угрожает опасность, может быть, смерть. Почему-то в сознании Толика вертелось предсказание, которое пробормотала цыганка у дверей подъезда; казалось, это было давным-давно, а на самом деле прошло чуть больше недели. Толик ощущал, как слабеют его ноги, становятся мокрыми ладони, пелена застилает глаза. Он как бы отстранился от друзей-однокашников, от всего окружающего мира, перебирая в памяти события минувших дней. И все эти события складывались в прочную цепочку предупреждений, предостережений, которые кто-то невидимый посылал именно ему, Толику, с целью заставить его отказаться от похода, от участия в этой страшной лыжной прогулке, наполненной пугающими картинами и звуками. Толик оглох и ослеп; он слушал свои потайные мысли, неощутимые сигналы, словно радист из далекого-далекого мира посылал ему радиограмму со словами: “Опасность! Спасайся, кто может!” Толик воспринимал эти слова так ясно, как если бы читал их с листа бумаги. “Они все умрут!” – вдруг уверенно подумал он, глядя на галдящих товарищей, и сердце его больно сжалось от предчувствия утраты.

А ребята все спорили и рассуждали, почти не замечая мороза. Толик отошел за угол палатки и задумался еще крепче. Инстинкт самосохранения, разбуженный интуицией, заставил его мозг работать на полную мощность, придумывая планы спасения. Между тем Зверев скомандовал прекратить спор, отдыхать! График дежурства был тут же пересмотрен, ружье досталось Егору Дятлову, а в пару к нему поставили Феликса Коротича, который горячо заверял ребят, что чувствует себя хорошо и отлично может охранять лагерь. Двое новых дежурных расположились у костра, а Степан решил немного посидеть с ребятами, понаблюдать за обстановкой, чтобы потом подремать несколько часов под утро. Туристы были взбудоражены случившимся, но в молодости легко забываются страхи и стрессы, так что минут через пятнадцать из палатки доносилось только мерное похрапывание.

В костре потрескивали толстые сучья и поленья, заботливо приготовленные с вечера; снова летели ввысь искры от хвои, черневшей и съеживавшейся в огне. Егор и Феликс негромко рассуждали о будущем космических полетов, причем Егор был твердо уверен, что человек, советский человек полетит в космос уже в этом или в следующем году; Феликс немного сомневался в сроках и беспокоился, что империалисты попытаются обогнать Советский Союз, как-то подпортить нам радость победы над земным притяжением. Степан незаметно для себя задремал, клюя носом; отчего-то он ощущал потерю сил, странную слабость, которая разливалась по телу, делая его беспомощным и размякшим. Он сгорбился на своей подстилке из хвойных веток, разморившись в тепле очага, и чувство тревоги отошло на второй план, все опасения как бы уменьшились, поблекли, остались только слабость и сильное желание спать, спать, дремать, расслабившись, растекшись под теплыми волнами, излучаемыми огнем.

Вскоре Степан крепко-крепко заснул, а Егор заботливо подложил ему под голову свернутую телогрейку, прикрыв Зверева тулупчиком, за которым специально сходил в палатку. Егор, почти не помнивший своего отца, погибшего на войне, стал испытывать к Степану Звереву родственные чувства, полностью признав его командиром и лидером в этом трудном и странном походе. Феликс рассказывал Егору о некоторых болевых приемах, которым он обучился в спортшколе, так что молодые люди проводили время весело и интересно, а когда срок их дежурства окончился, разбудили Толика и Руслана Семихатко, буквально дотащили до палатки совершенно обмякшего, сонного Степана и быстро уснули крепким и глубоким сном. Из сонного тела разведчика струилась невидимая энергия, как кровь из разверстой раны; воля его ослабла, как у месячного младенца, защитные силы таяли с каждой минутой, таял тот панцирь уверенности и воли, который надежно прикрывал Степана в самые трудные моменты его жизни. Со стороны казалось, что Степан мирно спит, раскинувшись на спальнике, похрапывая, глубоко дыша; только лицо его было бледным и грустным, как у больного ребенка.

Толик весь дрожал; он не уснул ни на минуту и теперь был поглощен только одной мыслью: как бы спастись, как бы уцелеть в этом походе, который с самого начала не сулил ничего хорошего. Руслан долго перечислял те яства, которые, по его мнению, следовало приготовить завтра из имеющихся продуктов; он сетовал на нерасторопность и глупость девок, готовящих такие маленькие порции, но Толик только мычал и кивал головой, соглашаясь. Ему было не до еды. Толик боялся, а Руслан размахивал короткими ручонками, казавшимися еще короче в толстой зимней одежде, брызгал слюной и все говорил и говорил о замечательной корейке, которую следует кушать уже в палатке, перед сном, запивая очень горячим и очень сладким чаем, иначе никакого настоящего вкуса не почувствуешь… Дежурство оказалось вполне спокойным, иногда только потрескивали ветки в лесу да завывал ветер, но эти звуки были привычными и потому совершенно нестрашными. Костер полыхал ярко, Толик время от времени подбрасывал в огонь новую порцию дров, кормя защитное пламя, а в сердце его прочно засела смертельная тоска. Он смотрел на Руслана словно издали, слышал его слова, как сквозь плотный слой ваты; все мысли и чувства Углова были сосредоточены на спасении, на сохранении жизни.

Метался во сне Женя Меерзон; ему снился концлагерь, серые бараки, колючая проволока, лай овчарок и люди в черной форме со свастикой на рукаве. Сон был таким безнадежным и тяжелым, что Женя явственно ощущал тяжесть земли на груди, словно его похоронили заживо. Только это уже не было предостережением, это было приговором, окончательной гибелью, когда счет идет на часы. Во сне Женя чуть постанывал, но к утру совершенно забыл свой сон, осталось только тяжелое чувство полной разбитости и усталости да комок в горле от невыплаканных слез о тех, кого уже нет с нами.

В целом же ребята утром чувствовали себя отлично; они умывались снегом, весело галдя, горячо обсуждали происшедшее ночью, которое теперь, при первых лучах солнца, казалось им чрезвычайно интересным. Люба немного успокоилась, только все же старательно избегала Юру, который и сам не горел желанием смотреть в грустные и укоризненные, как ему казалось, глаза девушки.

Парни снова занялись дровами и постройкой лабаза; решено было поработать до обеда, а потом тронуться в путь, уже к подножию перевала. Там заночевать, а наутро перейти через перевал и пойти вдоль гор, обследуя новую местность, наблюдая за природой. Почему-то мысль о переходе через перевал очень воодушевила ребят, заставила их развеселиться и ощутить прилив сил; подсознательно им хотелось как можно быстрее покинуть эти гибельные места, оказавшись на просторе, на равнине уже за цепочкой страшных черных гор, едва поросших редкими деревьями.

В котелке булькала вода для каши из концентрата, когда из палатки, покачиваясь и стеная, выбрался Толик Углов. Он едва стоял на ногах, держась за лыжные палки. Ребята с недоумением смотрели на товарища, отвлекшись от своих дел; они даже не заметили, что тихого Толика нет с ними! А он, похоже, заболел; вон как стонет и кривит лицо в гримасе боли!

– Что с тобой, Толик? – заботливо спросила Люба, подбежав к Углову. – Тебе плохо?

– Да вот, что-то нога у меня заболела, – тихонько стал объяснять Толик, – очень-очень болит. Прямо не могу на нее ступить. Как же я теперь пойду дальше?

Подошел с важным видом записного доктора Женя Меерзон, велел посадить Толика и стал осматривать его ногу. Потом приказал лечь и тщательно ощупал поясницу. Во время осмотра Углов постанывал и покряхтывал, но героически терпел невыносимые страдания. Ребята сгрудились вокруг, подошел и Зверев, держа топорик в руке. Он тоже чувствовал себя довольно скверно, но тщательно скрывал свое состояние, надеясь плотно позавтракать, выпить литра полтора крепкого чаю и избавиться от слабости, которая все еще застилала ему глаза и путала мысли.

– Все ясно, у него острый приступ остеохондроза! – отчеканил Женя, разгибаясь. – Толик, видимо, перетрудил позвоночник, переохладился вчера ночью, когда выскочил из палатки – и все, заболевание началось. Он застудил нерв, который отвечает за движения ноги, так что дальше в поход он не может идти.

– Как же так? – возмутилась Рая. – Как это не может идти? Что же нам, на руках его тащить, что ли? Или на санках катить?

Егор укоризненно посмотрел на сердитое Раино лицо и предложил:

– Может, действительно сделаем санки и повезем Толика на них? Укутаем его хорошенько, чтобы он не замерз, а завтра-послезавтра ему уже станет получше.

Мысль о том, чтобы беспомощным кулем приближаться к тому месту, которое внушало ему животный страх, заставила Толика застонать. Ребята распереживались, глядя на его страдания, предлагая выходы один нелепее другого.

– Вот что, ребята, – сказал молчавший до поры Степан Зверев, – тащить с собой Толика у нас нет никакой необходимости. Что ему за радость продолжать поход на самодельных санках или носилках! А идти нам нужно еще довольно долго, силы пригодятся. Лучше всего будет либо оставить Углова здесь, у лабаза, чтобы он ждал нашего возвращения, либо отправить его назад. Кому-то придется его проводить.

– А может, вообще вернуться… – вдруг робко предложил лежащий Толик, блестя стеклами очков. – Как-то невесело в этот раз в походе, все какие-то неприятности…

– Ты что, обалдел?! – накинулась на Толика Райка, угрожающе нависнув над ним. – Мы столько готовились к этому походу, столько тренировались, так долго собирались, а из-за тебя что же, всем нам домой возвращаться? Вот сиди теперь здесь, в лесу, и жди нашего возвращения, раз ты инвалид бесполезный. Ишь, что придумал – всем из-за него вернуться! – теперь Рая вся кипела от негодования, она забыла даже укоризненные взгляды обожаемого Егора.

Но на помощь Толику пришли другие ребята.

– Конечно, возвращаться не стоит, тем более – всем, – рассудительно сказал Феликс Коротич. – Пусть вот Женя Меерзон проводит Толика до избушки, где живет охотница-вогулка, и там они подождут нас. Заодно Женя полечит Углова, всякие примочки ему поделает, массажи. Так будет лучше всего.

Толик умоляюще смотрел на Женю; что ж, не удалось отговорить всех от продолжения этого жуткого похода, надо хотя бы доброго Женю постараться спасти от угрожающей опасности. На миг сердце Толика дрогнуло от мысли о том, что все его страхи – не более, чем обычная трусость, паника, что через месяц он станет посмешищем для других студентов, что больше никогда его не позовут в поход, не возьмут в свою веселую компанию товарищи, что всю оставшуюся жизнь он будет носить клеймо слабонервного и малодушного человека. Женя отвел глаза и сказал:

– Нет, я не могу пойти с Угловым. Я ведь врач, медицинский работник; вдруг в отряде случится что-то серьезное, а меня нет! Я не имею права, тем более что жизни Толика ничто не угрожает.

“Угрожает! Еще как угрожает! – захотелось крикнуть Толику, но он сдержался. – Если бы вы чувствовали, как и я, вы бы поняли, что угроза есть и для вашей жизни, только я не могу вам ничего объяснить!” Ребята переглядывались, а Женя Меерзон приложил громадные усилия, чтобы радостно не согласиться на предложение Феликса – уйти вместе с Угловым. Женя давил в себе малейшие проявления страха, чтобы не стать изгоем среди товарищей. Он возлагал большие надежды на этот поход, он должен все преодолеть и достичь цели – перейти перевал вместе с ребятами. Вредная неврастения и в походе напоминала о себе, но потом у Жени просто не будет времени лечиться или ездить по курортам; надо извлечь из этой лесной прогулки всю возможную пользу, а не сидеть в антисанитарных условиях, ожидая товарищей в обществе полусумасшедшей дикарки. Ребята зашумели, заспорили, предлагая новые выходы, хотели даже устроить голосование, но снова вмешался Степан, постепенно обретающий былую силу и властность.

– Ну так что, Толик, как твое самочувствие? Попробуй встать. Прислушайся к своему состоянию и ответь честно, что лучше для тебя – остаться здесь, ждать нас у лабаза или потихоньку двинуть назад, к вогульскому поселению? Путь туда неблизкий, но к вечеру можно дойти, даже если двигаться не спеша.

Толик, кряхтя, поднялся, попытался встать на больную ногу. Она действительно болела, но, конечно, не так сильно, как изображал Углов; в былое время он и внимания не обратил бы на тупую боль в мышцах, встал бы на лыжи, немного размялся, и все пришло бы в норму. Но сегодня утром он воспринял легкое онемение и дискомфорт в ноге как благословение свыше, как выход из той ситуации, в которую он поневоле попал. Однако переигрывать тоже нельзя, а то сейчас спеленают, как мумию, погрузят на грубо сделанные санки и поволокут насильно именно в то страшное место, попасть в которое Толик боялся больше всего на свете. Поэтому Углов встал довольно уверенно, несколько раз слегка нагнулся и сказал:

– Пожалуй, потихоньку я мог бы двигаться на лыжах. Ведь я буду идти, опираясь на палки, не шагать, а скользить, поэтому мне будет легче. Простите, ребята, что я испортил вам поход, но, честное слово, я не виноват. Никогда раньше я такого не чувствовал.

– Да брось, Толик, не извиняйся! – великодушно сказала Рая, обрадованная тем, что из-за Толика поход не сорвется. – С каждым может случиться! Иди себе потихоньку к этой грязной вогулке, дожидайся нас там; вот, возьми пару банок тушенки, еще чего-нибудь. Да уж, не повезло тебе, сейчас ведь самое интересное начнется, мы у самого перевала ни разу не были. А там много всякого, неизведанного!

Именно это неизведанное и пугало Толика, но на лице Раи была написана радость первооткрывателя, стремящегося к новым берегам. Остальные тоже облегченно вздохнули; никому не хотелось сопровождать больного назад, так и не достигнув цели похода. И уж тем более не было желания тащить довольно тяжелого костлявого Толика по снегу к вершинам перевала. А тут ситуация решилась сама по себе; Толик неторопливо побредет по лыжне, которую проложили вчера туристы. Идти ему будет легко, ни тяжелого груза, ни необходимости осваивать снежную целину. Уже после обеда Толик достигнет заброшенного селения, где и подождет ребят, чтобы вместе вернуться из похода домой. Или, в крайнем случае, попросит вогулку указать ему короткую дорогу и выйдет к станции Вижай, где есть и магазин, и медпункт, и даже участковый милиционер – все, как положено.