Текст книги "Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ)"

Автор книги: Анна Флин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Прошло 4 месяца

Четыре месяца в Белом дворце звучат красиво. Почти как отпуск. Почти как курорт. Почти как место, где тебе приносят виноград на серебряном подносе, поправляют подол и называют «милая», даже если мысленно прикидывают, как бы ты смотрелась в роли коврика у входа.

На деле это четыре месяца, когда тебя будят криком, кормят роскошью так, будто извиняются за предстоящие издевательства, но наказывают за неправильный вдох. Буквально. И каждое утро начинается с бодрящей мысли: «я вообще ещё человек или уже нет?» .

Солнце здесь всегда какое‑то демонстративное. Бледное, холодное, самодовольное. Оно отражается от белого камня стен, от полов, от колонн и бьёт в глаза так, будто специально напоминает: расслабляться не стоит, ты здесь не гость.

И да – я всё ещё с короткими волосами. Они за эти месяцы отрастли… сантиметра на два. Максимум на три. Я знаю это точно, потому что измеряю их взглядом в зеркале каждое утро.

Смотрю на своё отражение и думаю: «Ну что, подсознание, это всё, на что ты способно? Ни регенерации, ни бонусов, ни хотя бы красивой трагической драмы?»

Где компенсация за моральный ущерб, боль и унижение? Желательно с процентами.

Первую неделю я выживаю.

Не в красивом, метафорическом смысле, где героиня стоит под дождём, смотрит в небо и крепнет духом. Нет. Я выживаю буквально. На уровне: как правильно дышать, чтобы это не сочли дерзостью. Как идти, чтобы шаг не показался слишком уверенным. Как стоять, чтобы спина не была «слишком прямой» – потому что слишком прямая спина тут воспринимается как вызов системе.

Выходкой считается всё.

Слишком быстрый взгляд – выходка.

Слишком медленный поклон – выходка.

Лицо, на котором кто-то уловил мысль, – почти преступление.

Служанки – это не просто обслуживающий персонал. Это военная структура, спецслужба и палачи в одном лице. Они одинаковые. Настолько одинаковые, что иногда мне кажется, будто они не рождаются, а собираются где-то в подвале дворца из белого камня и холодного презрения.

Они ходят бесшумно. Не шагают – скользят. Будто сами стены выталкивают их вперёд. Они знают всё. Кто где спал. Кто сколько съел. Кто ночью ворочался. Кто задержал дыхание, когда мимо проходила старшая. Кто моргнул не вовремя.

Единственное, чего они не знают, – почему я всё ещё не плачу при них.

Я вижу это в их взглядах. В этих коротких, цепких осмотрах с головы до ног, где в глазах читается один и тот же вопрос: «Ну когда?»

Когда она сломается.

Когда опустит глаза.

Когда станет удобной.

Иногда они смотрят на меня так, как смотрят на мебель. Новую. Слишком заметную. Ту, что пока не вписалась в интерьер.

Но я плачу.

Иногда.

Но только ночью.

Ночью, когда дворец затихает и белый камень наконец перестаёт слепить, я зарываюсь лицом в подушку и плачу так тихо, будто сам звук слёз здесь карается дополнительными часами службы. Плачу, сжимая зубы, пока челюсть не начинает ныть.

Я плачу не из-за Сынов Белой Крови – мне до них всё ещё как до другой галактики, желательно без визы и пересадок. Я плачу из-за бессилия. Из-за того, что у меня отняли тело, привычный мир – и даже не удосужились спросить, согласна ли я участвовать в этом фарсе.

Иногда между всхлипами приходит абсурдная мысль:

если это кома, то моё подсознание – редкостный садист .

Могло бы придумать что-нибудь попроще. Например, тропический остров. Или хотя бы апокалипсис, где можно бегать в кроссовках и не улыбаться по расписанию.

Но нет. Белый дворец. Белые стены. Белые правила. Белая улыбка, которую надо носить, как маску.

Иногда лежу и думаю, что здесь всё построено не для жизни, а для опытов. Как лаборатория. Только вместо крыс – мы. А вместо сыра – иллюзия шанса.

Утром меня будят криком. Не словами – именно криком. Резким, металлическим, таким, будто в голосе встроен колокол. Подъём. Быстро. Немедленно. Если ты проснулась на секунду позже – ты уже виновата.

Матрас убирается. Платье надевается. Волосы… я машинально тянусь к ним и каждый раз натыкаюсь на пустоту. Это всё ещё больно. Каждый раз. Но лицо остаётся неподвижным. Потому что здесь боль – это роскошь. Её можно позволить себе только в одиночестве.

«Ладно. Ты хотела испытаний? Получай. Только не жалуйся потом».

Потом вытираю лицо тыльной стороной ладони, делаю медленный вдох, выпрямляюсь и смотрю на своё отражение уже без слёз.

И говорю себе – спокойно, почти холодно:

«Ладно. Значит, играем по-взрослому. Играем в долгую».

ШКОЛА ОСНОВ....

Они называют это Школой Основ. Я называю это курсом подготовки живых украшений с функцией дыхания.

Каждый раз, когда это название произносят вслух, у меня внутри что‑то ехидно хмыкает: школа . Конечно. Самое место для развития личности – дворец, где за лишний вдох могут отправить мыть полы до посинения.

Нас учат: ходить так, будто мы плывём, а под ногами не мрамор, а чьё‑то терпение; молчать так, будто в голове вакуум, а не мысли, сомнения и желание сбежать; улыбаться так, будто нам никто никогда не делал больно и не собирается начинать прямо сейчас; сидеть прямо, чтобы не «осквернять линию шеи».

Последнее звучит как угроза. И чем дольше я здесь, тем сильнее уверенность – ею оно и является.

В первый же день становится понятно: это дрессировка. Здесь не объясняют «почему», здесь показывают «как правильно» и ждут, что ты подчинишься автоматически, без участия мозга. Мозг, судя по всему, в комплект не входит.

На первой неделе половина девушек падает в обморок. От танцев, от жары, от страха, от внезапного осознания, что назад дороги нет. Ещё четверть – от понимания, где именно они находятся и кем им здесь предлагают стать. Остальные держатся до первого неверного шага, а потом летят на мрамор лицом вперёд, красиво, с придыханием и испуганным вскриком.

Я не падаю.

Не потому что мне легко. А потому что взрослый мозг в юном теле – это как поставить двигатель от мотоцикла на детский велосипед. Велосипед в шоке. Окружающие – тоже. Я чувствую, как тело устаёт, как ноют мышцы, как тянет спину, но внутри всё это раскладывается по полочкам: нагрузка, предел, восстановление. Я знаю, что со мной происходит. А знание – это контроль.

Танцы – отдельный ад.

Музыка льётся из белых галерей, отражается от колонн и потолков, звучит так чисто и тонко, будто сами инструменты выточены из света и чужих ожиданий. Наставница по танцам – сухая женщина с лицом человека, который искренне считает радость вредной привычкой и источником всех бед.

– Плечи ниже. Запястье мягче. Взгляд – вниз.

Её голос режет воздух ровно, без эмоций, как скальпель. Я киваю и делаю ровно настолько, чтобы формально соответствовать требованиям… и всё равно выделяться. Потому что полностью отключить себя у меня не получается. Да и не хочется.

Взгляд вниз? Отлично. Я опускаю его так, будто выбираю, кого морально уничтожить первым.

Иногда, ловя отражение в полированном мраморе, думаю: если это и есть идеал, то мне явно забыли выдать инструкцию по самоуничтожению . И каждый раз мысленно добавляю: ничего, разберусь сама .

Письмо и чтение становятся моей личной местью.

Класс для письма выглядит как насмешка. Белый зал, высокие окна, золотые прожилки в мраморных колоннах, резные столы. Свет падает сверху холодно и беспощадно, будто тоже проверяет, достойны ли мы держать в руках знание.

Перо – не ручка. Перо – это проверка на прочность. Оно капризное, мстительное, живёт своей жизнью и плюётся чернилами за малейшее сомнение. Стоит дрогнуть пальцам – и оно немедленно оставляет кляксу, словно говорит: неуверенность обнаружена, наказание применено .

Девушки вокруг плачут. Плачут тихо, всхлипывая. Плачут громко, не сдерживаясь. Плачут от того, что буквы не выходят. Плачут от линейки по столу. Плачут от того, что у соседки получилось лучше. Плачут просто потому, что здесь вообще принято плакать – это самый безопасный способ быть слабой.

А я не плачу.

Сижу ровно, кладу лист так, чтобы край был параллелен столу, беру перо и какое-то время просто смотрю на него. Не потому что боюсь. А потому что вспоминаю, как держала в руках стилус, клавиатуру, как печатала вслепую быстрее, чем кто-то здесь думает. И мне смешно. Горько и смешно.

Ну здравствуй, каменный век, – думаю я.

Беру перо и пишу.

Чисто. Ровно. Без клякс.

Чернила ложатся послушно, будто тоже чувствуют, кто здесь хозяин. Линии выходят аккуратными, буквы – правильными, почти красивыми. Я чувствую, как работает моторика, как тело постепенно принимает контроль. Рука помнит больше, чем это юное тело когда-либо знало.

На третьем занятии наставница впервые смотрит на меня не как на проблему, а как на угрозу. Её взгляд задерживается дольше положенного, губы сжимаются, а пальцы на мгновение замирают, словно она прикидывает, стоит ли меня хвалить или сразу придумывать наказание.

– Ты уже писала раньше?

Голос ровный. Слишком ровный.

– Очень давно, – отвечаю я и не отвожу взгляд.

Это правда.

В прошлой жизни.

Читать я учусь стремительно. Сначала по слогам, потом словами, потом предложениями. Я замечаю, как мозг подхватывает структуру языка, как тело узнаёт его на слух, а разум – собирает в систему. В какой-то момент я ловлю себя на том, что читаю бегло, почти автоматически, без усилий, пока остальные всё ещё спотыкаются на каждой строке.

Это приятно. И это опасно.

Потому что я чувствую на себе взгляды. Завистливые. Злые. Испуганные. Потому что в этом месте знание – путь наверх.

Я смотрю на плачущих девушек и думаю с холодным сарказмом: бедняжки, вам сказали, что красота – это всё, а теперь внезапно пришлось ещё и учиться . Неловко получилось.

Потому что знание – это власть.

За четыре месяца становлюсь тем, что здесь ненавидят больше всего.

Я становлюсь лучшей.

Не потому что «судьба». Не потому что «избранная». А потому что у меня есть мозг, привычка учиться и редкий талант злиться не истерично, а с пользой для дела.

Я зубрю всё. И делаю это методично, хладнокровно и с внутренним злорадством человека, который понимает: остальные даже не догадываются, во что ввязались.

Этикет здесь – не правила приличия, а полноценное боевое искусство. Поклоны – как удары: угол, глубина, пауза. Взгляды – как ловушки: чуть дольше – вызов, чуть ниже – покорность. Интонации – как яд: неверный оттенок, и ты уже виновата.

Я запоминаю всё. Когда нужно молчать. Когда можно говорить. Когда стоит улыбнуться. Когда лучше смотреть в пол и мысленно представлять, как этот пол однажды рухнет.

Я учусь ходить так, чтобы не быть ни слишком заметной, ни слишком незаметной. Ровно посередине – там, где глаз скользит, но память цепляется. Учусь стоять неподвижно дольше остальных. Учусь не моргать, когда на меня кричат. Учусь выглядеть спокойной, даже когда внутри хочется кого-нибудь укусить.

Я изучаю ткани, цвета, символы – с той же внимательностью, с какой раньше разбирала сложные схемы и системы. Что считается благородным. Что – вульгарным. Что – смертельно опасным.

Опасным здесь считается красный. Слишком живой. Слишком честный. Слишком похожий на кровь.

Белый – сила. Белый – чистота. Белый – идеальная маска. Белый – кровь, спрятанная под мрамором и лицемерием.

Я учусь носить белое так, будто оно принадлежит мне. Не как подчинённая. Не как украшение. А как человек, который однажды может испачкать его так, что отстирать уже не получится.

Я становлюсь лучше всех в письме – потому что умею думать быстрее, чем они успевают бояться. Лучше всех в чтении – потому что вижу структуру, а не просто буквы. Лучше всех в танцах – потому что понимаю ритм как систему, а не как милую традицию. Лучше всех в одежде – потому что знаю, где проходит грань между «красиво» и «опасно».

И хуже всех в покорности.

И это, как я подозреваю, им нравится меньше всего.

Те девки никуда не делись. Они просто стали умнее.

Если раньше это были прямые взгляды исподлобья и плохо скрываемая ненависть, то теперь – тонкая, почти изящная работа. Настоящее искусство мелкого зла. Испорченные платья, которые внезапно оказываются надрезанными ровно там, где заметнее всего. Мокрые туфли за минуту до выхода, когда переобуваться уже нельзя. Грязные ткани, будто случайно задетые локтем.

И, конечно, разговоры.

Они вьются вокруг, липнут к ушам, догоняют в коридорах, шуршат за спиной, когда я прохожу мимо.

– Она урод.

– Она ненормальная.

– Она думает, что умная.

Интонации разные. Иногда презрительные. Иногда почти жалостливые. Иногда такие, будто они сами не верят в то, что говорят, но очень надеются, что я поверю.

Последнее, конечно, ранит сильнее всего. Я чувствую, как в груди сжимается что-то горячее и тяжёлое. Как хочется развернуться, сказать что-нибудь резкое, умное, убийственно точное. Как пальцы сами собой сжимаются.

Но я не делаю этого.

Я делаю вид, что не слышу. Прохожу мимо. Поднимаю подбородок. Выпрямляю спину.

Потому что я знаю: любое слово – это подарок. Любая реакция – победа для них.

Но слышу. Каждое слово. Каждый смешок. Каждый взгляд.

И аккуратно складываю всё это внутрь.

Как патроны.

С ощущением, что однажды они обязательно пригодятся. И я расстреляю всех их, как из пушки.

Потому что в этом дворце красота – валюта.

А мозги – оружие.

И моё уже заряжено.

10 из 100

Вечер начинается с запаха расплавленного воска и горячего золота.

Этот запах въедается в кожу, в волосы, в дыхание. Он тяжёлый, сладковатый, удушающий – как обещание, от которого невозможно отказаться. Внутренний Двор никогда не пахнет так в обычные дни. Обычно здесь холодный камень, чистота, белизна. Сегодня – праздник. Сегодня можно дышать теплом.

Огромный зал раскрывается, как пасть зверя – высокий, сводчатый, залитый светом тысяч ламп. Свет здесь не белый. Ни капли проклятого белого. Сегодня золото, янтарь, медь, тёплый мёд свечей. Свет скользит по мрамору, и тот кажется мягче, будто его долго гладили ладонями, будто он живой и снисходительный.

Сто девушек выстраивают в ряды.

Их выстраивают медленно, почти торжественно, выверяя расстояние между плечами, линию подбородков, угол поворота стоп. Наставницы ходят вдоль, поправляют складки, приподнимают подбородки, шепчут короткие приказы. Никакой суеты – только выверенная точность.

Шелест ткани похож на дыхание моря.

Платья струятся, блестят, переливаются – золото всех оттенков: от тёмного, почти бронзового, до светлого, как солнечный песок. Камни на шеях, в волосах, на запястьях. Диадемы, цепочки, браслеты. Тонкие цепочки на лодыжках. Ни одной одинаковой. Ни одной случайной.

Если смотреть издалека – сказка.

Девушки улыбаются. Очень стараются.

У кого-то дрожат пальцы. У кого-то уголок рта дёргается от напряжения. Кто-то не моргает слишком долго, боясь, что слёзы разрушат образ. Кто-то, наоборот, моргает часто, как пойманная птица. Чьи‑то плечи напряжены так, будто на них лежит камень. Чьи‑то губы побелели.

Никто не разговаривает.

Здесь запрещено говорить до объявления вердикта.

Любое слово может быть расценено как слабость.

В центре зала – возвышение.

Трон один.

Это первое, что режет взгляд тем, кто знает дворцовые церемонии. Ни резных спинок, ни символов власти, ни присутствия Сыновей Белой Крови. Вместо этого – длинный помост, вытянутый, как лезвие, покрытый тёмным бархатом, который поглощает свет и делает шаги на нём почти неслышными.

Края помоста украшены тонкой резьбой – старые узоры Белой Короны, стёртые временем. В них больше нет красоты, только символ. Напоминание о том, что здесь решаются судьбы.

В глубине возвышения стоит высокое кресло.

Оно не похоже на трон. Слишком узкое. Слишком прямое. Без подлокотников. Без украшений. Оно словно вырастает из тени за помостом, отделённое от света, как будто само не желает быть увиденным.

Это кресло не для отдыха.

Это кресло для суда.

Для Хранительницы.

Она выйдет последней.

Девушки знают: сегодняшний вечер – не праздник. Это прощание.

Из ста здесь останется десять.

Остальных отправят домой.

Дом – это поражение. Клеймо. Взгляд родни, который говорит: «Ты была недостаточно хороша».

По залу прокатывается едва уловимое движение – как рябь по воде, когда в гладкую поверхность бросают мелкий камень и делают вид, что ничего не произошло. Воздух меняется. Он становится плотнее, тяжелее, будто его можно зачерпнуть ладонью. Кто-то судорожно сглатывает, так громко, что в тишине это почти звучит как выстрел. Кто-то выпрямляется резко, словно позвоночник внезапно решил спасти хозяйку от неминуемого позора и взять управление на себя.

Наивные.

Стою почти в самом конце.

Отсюда удобно.

Видно всех. Видно, кто вот-вот сломается, кто держится из последних сил, а кто всё ещё верит, что красивая улыбка может заменить отсутствие мозга. Последний тип особенно забавен.

Если уж играть в этот цирк, то хотя бы с удобного места для наблюдения.

Выгляжу хорошо.

Не «ах, посмотрите на неё», не «ой, какая прелесть». Другая категория.

Лицо спокойное, почти равнодушное – такое здесь любят, потому что его сложно читать. Глаза не опущены, но и не вызывающе подняты. Ровно настолько, чтобы видеть. Кожа светлая, подчёркнутая тёплым золотым светом, без излишней краски – наставницы бы не одобрили, да и мне незачем.

Спина держится сама. Плечи расправлены, но не напряжены. Стопы стоят правильно, вес распределён идеально, чтобы можно было простоять хоть вечность и не выдать усталости. Подбородок знает свой угол. Свет ложится туда, куда нужно – я это просчитала заранее.

А вот волосы – это отдельная история.

Пока у всех вокруг роскошные волны и прямые полотна до поясницы и ниже, у меня – вьющиеся обрезки. Они уже немного отросли, но всё ещё торчат во все стороны, упрямо отказываясь быть приличными. Никакого блеска рекламных локонов. Никакой гладкости.

Будь у меня фен и стайлер – мы бы сейчас разговаривали иначе.

Но у меня их нет.

Поэтому волосы убраны от лица, закреплены так аккуратно, как это вообще возможно в текущих условиях. Я прижала их диадемой – красивой, тяжёлой, с тёплым золотым отливом. Она не прячет проблему, но задаёт рамку. Мол, да, вот так. И что?

В итоге выходит даже неплохо.

И есть одна проблемка.

Мелкая. Почти несущественная. Такая, на которую обычно не обращают внимания, когда выбирают судьбы империй.

Понятия не имею, как меня здесь зовут.

Имя, разумеется, существует. Оно записано в списках, аккуратным почерком, возможно даже с завитушками. Его знают наставницы. Его знают служанки. Его скажут сегодня вслух, громко, на весь зал.

А я понятия не имею, какое оно.

Вообще.

Если честно, это даже забавно. Стою тут, вся такая красивая, с диадемой и судьбой на кону, и не знаю своего имени.

В прошлой жизни меня звали Олеся.

Здесь – нет.

И, надо признать, в этом есть свой шарм. Меньше привязанностей. Меньше иллюзий. Меньше шансов, что кто-то решит, будто знает меня лучше, чем я сама.

Там, до аварии, до больничных потолков и длинной, липкой комы, я жила быстро и довольно нагло. Умная девочка с характером, как говорили одни. Стерва с мозгами – как думали другие. Мне было плевать и на тех и на других, потому что я прекрасно знала, кто я.

Я не была мягкой. Никогда. Я не умела «потерпеть», «промолчать». Зато умела считать, анализировать и вовремя выходить из чужих игр, хлопнув дверью. Я не верила в судьбу, но отлично верила в причинно‑следственные связи. Если кто‑то вёл себя как идиот – я делала пометку и больше не тратила время.

У меня была привычка смеяться в неудобные моменты. Не потому что весело – потому что так легче держать контроль. Когда другие пугались, я собиралась. Когда другие начинали истерить, я холодела и думала. Это считали высокомерием.

Пальцы слегка немеют, но это мелочи. Плечи расслабляются по команде. Вдох – медленный. Выдох – ещё медленнее. Счёт идёт автоматически: раз, два, три. Привычка – вещь надёжная.

Четыре месяца обучения.

Боль, унижения, зубрёжка, бессонные ночи – стандартный набор.

Любимицей я не была. Красавицей – тоже. Желанной – мимо.

Зато упорной. До неприличия.

Музыка стихает.

Звук растворяется где-то под сводами, и тишина наваливается, густая и вязкая, как сироп. Отличная атмосфера для суда. Только не хватает топора и таблички «улыбайтесь, вам отрубают головы».

Сто девушек стоят ровными рядами.

Двери в дальнем конце зала раскрываются.

Сначала – едва заметный сквозняк. Потом – шаги, которые почти не слышно. И только тогда: она вошла.

Хранительница Короны.

Королева-мать. Как ни назови – смысл один: главная.

Она движется не спеша. Правильно, мать единственный человек в зале, которому не нужно никого убеждать, что она важнее всех остальных.

Её белые волосы уложены идеально, гладко, как фарфор. Ни одной выбившейся пряди. Лицо без возраста: не молодое и не старое, просто точёное, холодное, слишком правильное. Скулы высокие, губы тонкие, брови ровные – ни один мускул не выдаёт эмоций.

Глаза…

Серые. Такой цвет бывает у стали перед тем, как она режет.

Если бы можно было ставить ценники людям, она бы делала это взглядом.

На ней платье не белое – тоже золото, но другое: бледное, как старый медальон, почти без блеска. Ткань плотная, тяжёлая, словно держит форму вместо неё. На груди – ожерелье из тончайших пластин, как чешуя, и в центре – белый камень. Камень не сияет. Он будто гасит свет вокруг себя.

Запах от неё – холодный. Не духи. Чистота камня, чуть-чуть горьких трав и что-то металлическое, как монета во рту.

Улыбки нет.

Да и зачем. Она смотрит на нас как на ресурс. Как на куски мяса разной свежести. Проверяет, что ещё можно использовать, а что уже списать.

Она проходит вдоль рядов.

Её платье не шелестит. Идёт – и кажется, что зал сам подаётся ей навстречу. Иногда она останавливается. Наклоняет голову. Смотрит на лицо, на шею, на руки. На то, как девушка держится. Как дышит. Как пытается не дрожать.

И вот тут мне хочется засмеяться.

Потому что девочки стараются быть «принцессами», а оценивают их как лошадей перед покупкой.

Но я не смеюсь. Я только слегка приподнимаю внутреннюю бровь – ту, которая всегда поднимается, когда мир ведёт себя особенно тупо.

Всё уже решено. Ошибки учтены. Провалы аккуратно разложены по полочкам.

Сегодня выбирает она.

Хранительница садится на свой трон ровно, без малейшей ошибки. Ладони кладёт на колени. Пальцы длинные, ногти короткие, идеально ухоженные.

Наставница выходит вперёд со свитком. Голос у неё гулкий, как у человека, который любит слушать себя.

– Внимание, – произносит она, и слово отскакивает от мрамора. – Объявляется десятка, допущенная к Отбору.

Она делает паузу – не для нас, для эффекта.

– Отбор производился не только по красоте и по личным симпатиям, – продолжает наставница, и голос её становится сухим, деловым, почти бухгалтерским. – За последние четыре месяца каждая из вас была оценена по системе баллов, утверждённой Хранительницей Короны.

Она разворачивает свиток, словно сейчас начнёт зачитывать финансовый отчёт.

– Учёба. Память. Умение усваивать материал. Способность применять знания в стрессовых условиях. Дисциплина. Выносливость. Самообладание. Контроль эмоций. Умение подчиняться.

По рядам проходит едва слышный шорох.

– Каждый промах фиксировался, – добавляет она без тени сочувствия. – Каждая истерика. Каждая истощённая слабость. Каждая попытка переложить ответственность.

Наставница поднимает взгляд.

– Дополнительные баллы начислялись за прогресс, – говорит она. – За способность учиться быстрее других. За устойчивость. За умение оставаться полезной даже тогда, когда условия становятся неблагоприятными.

Она закрывает свиток.

– Из ста кандидаток в итоговый список вошли десять. Остальные не соответствуют требованиям Отбора.

Короткий кивок. Начинается чтение.

По рядам идёт микродвижение: чужие ресницы дрожат, губы едва заметно раскрываются, чьи-то пальцы сжимают ткань до белых костяшек.

И в этот момент вдруг становится предельно ясно: я сделала всё, что могла.

Не потому что мне так уж важен этот отбор. Плевать мне на него, если честно. На принцев, на корону, на этот позолоченный балаган с запахом страха. Но раз уж это игра – а я отчётливо чувствую, что это именно игра, вывернутая логикой моего собственного подсознания, – значит, и здесь я обязана быть лучшей.

Лучшей из лучших.

Иначе зачем всё это?

Зачем эта дебильная кома, в которой сознание, видимо, решило построить себе целое государство с коронами, интригами и идиотскими правилами.

Если уж мне дали второй заход – пусть даже такой странный, кривой и явно с издёвкой, – я не собираюсь играть в полсилы.

Я не из тех, кто просыпается в другом мире, чтобы быть статистом.

Я здесь, чтобы выиграть.

Хотя бы потому, что иначе это было бы слишком глупо даже для моего подсознания.

Начинается чтение.

Первое имя.

Девушка вздрагивает так, будто её ударили током. Делает шаг вперёд и прижимает ладонь к груди, как в дешёвой мелодраме. Глаза влажнеют. Улыбка дрожит.

Второе.

Третье.

Имена падают, как удары.

Считаю.

Раз.

Два.

Три.

Пять.

Семь.

С каждым именем воздух в зале становится гуще. Кто-то перестаёт дышать.

Восьмое имя.

Зал выдыхает.

Девятое имя.

И вот теперь начинается самое вкусное.

Холод поднимается снизу вверх – от ступней к коленям, дальше к животу, к горлу. Чистая физиология. Мозг всё ещё работает, хоть тело и пытается устроить драму.

Передо мной стоит Иара.

Чёрные волосы, густые, блестящие, как воронье крыло. Срез ровный. Идеальный. Всё на месте. Улыбка едва заметная – такая, которой люди улыбаются, когда уверены, что мир принадлежит им.

Я ненавижу её. До скрипа в зубах.

Та самая, что когда-то ночью отрезала мне волосы.

Я ненавижу её за это ощущение мира как личного имущества. За уверенность, что чужое можно портить просто так. За то, что она даже сейчас стоит ровно, спокойно, будто ничего не сделала.

И больше всего – за то, что я тогда промолчала.

Эта ненависть не пылает. Она холодная. Концентрированная.

Иара поворачивает голову вполоборота и бросает взгляд на мою диадему.

Не на лицо.

На диадему.

Как на украденную корону.

Её глаза медленно прищуриваются. Взгляд скользит сверху вниз – от камней к шее, от шеи к плечам – лениво, унизительно, как будто она мысленно примеряет, с кого и в каком порядке будет сдирать кожу.

Уголок рта дёргается. Она смотрит так, будто говорит: ты здесь ошибка .

Я встречаю её взгляд спокойно. Чуть наклоняю голову. А потом, не отрывая глаз, медленно провожу большим пальцем по горлу – от одного края ладони к другому. Жест крошечный. Почти незаметный. Его можно принять за случайное движение.

Но она понимает.

Её зрачки расширяются ровно на долю секунды.

Я добавляю едва заметную улыбку – вежливую, почти светскую.

Иара делает вид, что поправляет браслет, но пальцы сжимаются слишком сильно.

Наставница тянет паузу.

Долго.

– Иара, – произносит наставница.

Иара делает шаг вперёд сразу, без паузы, будто знала ответ заранее. Подбородок приподнят, спина прямая. Она идёт медленно, позволяя взглядам скользить по себе, и в какой-то момент поворачивает голову ко мне.

Смотрит победно.

Так смотрят те, кто уверен, что всё уже кончено.

Ну что, выкусила, лохушка – читается у неё в глазах так отчётливо, что почти не нужно воображения.

Она задерживает взгляд на секунду дольше, чем позволяет приличие, и только потом отворачивается и занимает своё место среди отобранных.

Десятое имя. Последнее.

Последнее место. Всего одно.

И оно должно быть моим! Обязано.

Сердце вдруг начинает биться слишком громко. Кажется, его слышно всем. В горле сухо. Я чувствую, как напряжение собирается под кожей, как тело готовится либо бежать, либо ломаться.

Но я не прячусь.

Я стою.

Держу лицо.

Челюсть расслаблена ровно настолько, чтобы не выдать дрожь. Спина прямая. Плечи опущены. Вдох – медленный. Выдох – контролируемый. Всё, чему меня учили, сейчас сходится в одну точку.

В зале тишина такая плотная, что кажется – если кто-то вздохнёт, она треснет.

Я позволяю себе только одну мысль – короткую, злую, упрямую:

Ну давай. Давай же!

Потому что если после аварии, после комы, после всех этих месяцев боли и унижений ты сейчас просто вычеркнешь меня – это будет самая тупая шутка моего подсознания.

Время растягивается.

Секунда длится вечность.

Я успеваю заметить, как у кого-то в первом ряду дрожит спина. Как пламя свечи качается от чужого дыхания. Как где-то в зале скрипит камень под чьей‑то ногой.

И только потом, наконец, звучит последнее имя.

– Эллария, – произносит наставница.

Имя вычурное, как занавес в театре: много букв, много пафоса, мало смысла.

Я моргаю.

Потому что имя – чужое.

Не сразу доходит, что это – моё.

Точнее, «моё» в этом мире.

Секунда. Две.

И потом я понимаю по тишине. По тому, как все одновременно поворачивают головы. По тому, как Иара замирает. По тому, как внутри зала рождается гул удивления.

Я делаю шаг вперёд.

По залу идёт шёпот. Люблю этот звук. Он означает: «так не должно было быть».

Хранительница слегка приподнимает подбородок.

Наставница, словно оправдываясь, добавляет сухо:

– Прошла по баллам обучения.

Не по красоте.

Не по интересу Сыновей.

По мозгам. Это злит всех.

Иару – особенно.

Я вижу, как у неё напрягается челюсть. Как она на мгновение теряет контроль над лицом и возвращает его обратно, натягивая улыбку, как маску.

Сто девушек смотрят на десятую.

На ту, которая вытащила себя красотой.

Головой.

И вдруг становится так тихо, что я слышу, как свеча рядом потрескивает, выплёвывая каплю воска.

Хранительница отворачивается.

Решение принято.

Аплодисменты звучат вяло, как из вежливости, как будто зал не знает, можно ли хлопать.

А я стою и думаю только об одном:

теперь эта игра становится по-настоящему интересной.

Потому что если я прошла туда, куда не должна была пройти, значит, я могу пройти ещё дальше.

Дальше – чем они вообще способны представить.

Потому что на месте этой Хранительницы однажды буду сидеть я.

Такова логика этой игры. Такова логика моего подсознания.

Я стану Белой Королевой.

Я выберу самого перспективного Сына Белой Крови – не самого красивого, не самого любимого, а того, кто умеет думать, держать удар.

И вместе с ним я буду править этим миром.