Текст книги "Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ)"

Автор книги: Анна Флин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе
Анна Флин

Всё ещё кажется нормальным

Утро начинается с кофе, который остывает быстрее, чем терпение. Экран ноутбука пульсирует таблицами, формулами и графиками, а мозг работает так чётко, будто его кто-то недавно обслужил и заменил детали на новые. Хороший знак. Значит, день можно считать удавшимся – по крайней мере, до обеда.

Работа – не та, где «переложи бумажку и сделай вид, что устал». Работа – из тех, где ошибка в одной цифре способна обрушить рынок, остановить проект или оставить без электричества целый город. Я занимаюсь сложными прогнозными моделями: рассчитываю сценарии, где переплетаются экономика, человеческое поведение и системы, которые должны работать без сбоев. Не просто аналитик – специалист по рискам и катастрофам, тем самым, о ком вспоминают, когда уже слишком поздно.

Формулы, симуляции, вероятностные ветки будущего, сотни переменных и ощущение, что мир держится на хрупком балансе чисел и решений. Почти учёный, почти архитектор чужих судеб – названия разные, суть одна: привычка думать на несколько шагов вперёд и не верить в чудеса.

В чудеса, если быть точной, веры ноль.

Максимум – в человеческую глупость. Она стабильна, предсказуема и не подводит.

Телефон вибрирует на столе. Сообщение от коллеги: «Ты опять права. Оно рухнет через три месяца».

Уголки губ ползут вверх. Приятно быть правой. Даже когда это означает катастрофу.

Кофе всё-таки допивается. Куртка накидывается на плечи. День плотный, голова забита задачами, а мысли крутятся вокруг одного – как объяснить людям очевидное, не используя слова «вы же взрослые».

Улица шумит. Город живёт своей привычной жизнью: машины спешат, люди в наушниках, кто‑то смеётся, кто‑то залипает в телефон, не глядя по сторонам. Светофоры мигают уверенно, сигналы сливаются в ровный фон.

Я машинально отмечаю детали – привычка профессиональная. Скорость потока выше нормы. Водитель в левом ряду раздражён. Таксист слишком резко берёт газ. Вероятность аварии в этом месте выше средней, но в пределах допустимого. Город – сложная система.

Шаг на переход. Ещё один.

Взгляд в сторону – машин действительно слишком много, но горит зелёный свет.

Мысль мелькает странная и неуместная, будто запоздалая ошибка в расчётах: надо бы выспаться хорошенько.

В следующую секунду логика даёт сбой.

Звук появляется раньше боли. Глухой удар, визг тормозов, резкий хлопок металла – и мир ведёт себя не так, как должен. Система ломается. В одном-единственном месте.

Тело не слушается. Опора исчезает. Воздух вырывается из лёгких, будто его выбили ударом. Сознание не гаснет сразу – оно упрямо цепляется за происходящее, анализирует, фиксирует, раскладывает по полочкам даже это.

Асфальт слишком близко. Небо – неестественно яркое. Времени – катастрофически мало.

Где-то на краю мысли возникает спокойное, почти профессиональное осознание: кто-то просчитался . Не я. Но расплачиваться почему-то приходится мне.

И где-то между «это нелогично» и «так не должно быть» всё обрывается.

***

Тишина не похожа на сон. Скорее на паузу, которую забыли снять. Такую, знаешь, когда фильм завис, а ты сидишь и ждёшь, сейчас продолжится или уже всё – конец сеанса.

Мысли всплывают медленно, вязко, будто пробираются сквозь густой кисель. Тела нет. Боли нет. Зато есть странное ощущение тотального неудобства – словно меня аккуратно разобрали на части, а собирать обратно пока не торопятся.

Кто-то явно нажал «перезагрузка». Без предупреждения. И, что особенно бесит, без возможности отмены.

Это кома, – приходит спокойный, почти утешительный вывод. Сознание цепляется за знакомые объяснения, как за спасательный круг. Кома – логично. Галлюцинации – допустимо. Чужие ощущения – побочный эффект.

Хорошо. Значит, я всё ещё в рациональной вселенной.

С этой мыслью и происходит первое разочарование.

Потому что дыхание возвращается слишком резко. Воздух врывается в лёгкие судорожно, будто я всплыла с большой глубины и забыла, как вообще дышать. Грудь вздрагивает. Сердце колотится быстро и неровно.

Лёгкие маленькие. Слабые. Совсем не мои.

Тело ощущается странно – непривычно лёгким, будто его урезали в настройках. Движения запаздывают, сигналы доходят с задержкой, а общее впечатление такое, словно я внезапно пересела с мощного сервера на старенький ноутбук.

И где-то в этот момент приходит очень неприятное понимание: это не взрослая оболочка.

Это тело ребёнка.

Нет, формально – подростка. Но разница сейчас чисто теоретическая.

Комната светлая. Потолок высокий. Воздух пахнет чем-то странным: травами, камнем и ещё чем-то, у чего в моей голове нет названия. Слишком свежо для больницы, слишком чисто для тюрьмы и подозрительно красиво для любого места, где я была раньше.

Пальцы у меня тонкие. Слишком тонкие. Такие, какими удобно держать цветок, но совершенно неудобно держать оборону. Руки – короткие. Катастрофически не мои. Тело – лёгкое. Пугающе лёгкое, будто из него вычеркнули пару десятков лет опыта и килограммов здравого смысла.

Паника, как обычно, пытается устроить истерику с криками и заламыванием рук, но сталкивается с железобетонным характером: стоп. Мозг работает. А раз он работает – кричать рано. Сначала разведка.

Несколько секунд просто стою. Или лежу? Или сижу?

Нет. Стою. Определённо стою – на ногах, которые ощущаются странно чужими, слишком ненадёжными, будто их забыли как следует прикрутить. Пол холодный, но не больно.

Медленно опускаю взгляд на себя, будто боюсь, что если сделать это резко, картинка рассыплется.

Тонкие запястья. Узкие плечи. Слишком маленькая грудь. Вот это обидно, немного. Одежда светлая, мягкая, явно не моя. Похожа на ночную рубашку из фильмов, где героини всегда падают в обмороки.

Это… не я.

Сердце делает неловкий кульбит. Шок накрывает волной – тихо, без крика, но так, что внутри на секунду пустеет. Я не понимаю, где нахожусь. Не понимаю, почему вообще стою, если минуту назад, по всем законам логики, должна была быть мёртвой или хотя бы прикованной к больничной койке.

Медленно поднимаю руки. Сжимаю пальцы в кулак. Разжимаю. Движения послушные, но ощущения – не мои. Как будто я управляю чужим телом через плохо настроенный интерфейс.

Взгляд мечется по комнате в поисках хоть какой-то точки опоры. Окно. Стены. Дверь. И только потом – зеркало.

В зеркале на меня смотрит девочка.

Юная. Слишком юная. Настолько, что хочется вызвать полицию. Лет шестнадцать. Максимум. Отражение моргает синхронно со мной. Глаза большие, испуганные, слишком честные для мира, который явно не собирается быть добрым. Лицо незнакомое, гладкое, без следов бессонных ночей, дедлайнов и разочарования в человечестве.

Ни следа прежней жизни. Ни одной морщинки, заработанной нервами. Это… оскорбительно.

Первая мысль оказывается неожиданно деловой: интересно, а мозг мой или тоже выдан напрокат?

Вторая – менее спокойная: если это чей-то эксперимент, я требую контракт, страховку и компенсацию за моральный ущерб .

Сердце бьётся быстро. Паника ещё раз пробует взять управление на себя, но её аккуратно и вежливо отправляют в угол. Анализ важнее эмоций. Всегда. Особенно когда эмоции могут тебя угробить.

Комната изучается быстро и цепко. Каменные стены – прочные, без трещин. Светлая ткань на окнах – плотная. Мебель без острых углов – либо здесь заботятся о психике, либо регулярно кто-то бьётся головой.

В целом, похоже на больничную палату. Если бы больницы проектировали архитекторы с манией величия, лишними деньгами и болезненной любовью к мрамору.

Вот теперь становится действительно интересно.

Потому что если это сон – он слишком качественный. Если это кома – подсознание явно шалит. А если нет…

Мысль обрывается.

Дверь тихо открывается, и в комнату входит женщина в белом. Не врачебном – другом. Белая ткань струится по фигуре, будто у неё нет веса, а взгляд спокойный и оценивающий, словно она выбирает не человека, а предмет с полезными характеристиками.

– Очнулась, – говорит она ровно. – Это хорошо. Значит, Отбор всё ещё возможен.

Отбор.

Слово падает в сознание, как диагноз, поставленный на бегу.

Хочется рассмеяться. Или выругаться. Или потребовать жалобную книгу, администратора и немедленный возврат в исходную реальность.

– Простите, – голос выходит хриплым, но вполне рабочим, – а если я скажу, что не подписывалась ни на какие мероприятия?

Женщина не моргает. Вообще.

– Здесь не ты решаешь, – отвечает она. – Ты принадлежишь великой Белой Короне.

Прекрасно. Значит, добровольное принудительное участие. Люблю, когда всё честно.– И что именно я должна делать? – уточняю спокойно, почти вежливо. – Танцевать, улыбаться или сразу служить?

Впервые в её взгляде мелькает что-то похожее на интерес. Минимальное, но всё же.– Для начала – учиться молчать, – произносит она. – И учиться.

Звучит как худший вводный инструктаж в жизни.

Женщина делает шаг к двери.

– Скоро за тобой придут. Приведи себя в порядок. Белая Корона не любит неряшливых.

Дверь закрывается так же тихо, как и открывалась.

В комнате снова становится пусто.

Ладно.

Сильные стороны: сознание на месте, память при мне, чувство юмора не отвалилось. Слабые стороны: я в теле подростка, в неизвестном мире и участвую в чём-то под названием «Отбор».

Вывод очевиден.

Если это игра – придётся выиграть.

Становится ясно, что красиво – не значит безопасно

Первое, что я понимаю – здесь любят тишину.

Не ту, уютную, когда можно выдохнуть и подумать, а другую. Настороженную. Наблюдающую. Такую, которая будто стоит у тебя за спиной и терпеливо ждёт, когда ты оступишься. Как бухгалтер на проверке, только без улыбки, без кофе и с куда более серьёзными последствиями.

Второе – здесь умеют ждать.

Никто не врывается, не суетится, не торопится.

Дверь открывается почти беззвучно, и в комнату входят трое. Женщины. Все в белом, но ощущение такое, будто передо мной разные степени холода – от прохладного утреннего воздуха до хорошо выстуженного подвала.

Первая – высокая, сухая, с лицом, на котором эмоции явно признаны избыточной функцией. Смотрит так, будто я строка в списке: можно оставить, можно вычеркнуть.

Вторая – моложе. Глаза опущены, плечи напряжены, движения аккуратные, выверенные до автоматизма. Служанка. Или кандидатка на вечную усталость и хроническую боль в спине.

Третья молчит. И это хуже всего. Она не смотрит на меня – она как будто уже знает, что увидит. Такие люди не задают вопросов. Они потом спокойно объясняют другим, почему тебя больше нет.

– Следуй за нами, – говорит первая.

Примерно так же сообщают время или факт твоей профессиональной несостоятельности.

Я делаю шаг. Потом ещё один.

Пол холодный, идеально гладкий. Коридоры тянутся бесконечно. Белый камень, арки, потолки, уходящие вверх так высоко, что начинаешь подозревать у архитекторов комплекс превосходства размером с небольшое государство. Свет везде, но источников не видно. Его просто… достаточно. Как будто дворец сам решает, сколько тебе положено видеть – и не больше.

Стараюсь не крутить головой, но любопытство – профессиональная деформация. Здесь всё кричит о роскоши, но не для красоты. Это демонстрация.

Мы входим в зал.

Я мысленно извиняюсь перед словом «большой». Оно тут неуместно и явно обижено.

Огромный!

Потолок теряется где-то в вышине, колонны толщиной с вековые деревья, пол блестит так, будто его натирают не ради чистоты, а ради унижения тех, кто по нему идёт. Белый. Золотой. Снова белый. Ни одного угла, где можно спрятаться. Даже мысленно.

И девушки.

Много девушек.

Они стоят группами, линиями, неровными рядами. Кто-то выпрямлен так, будто позвоночник зафиксировали отдельно. Кто-то держится из последних сил. Разные – кожа, волосы, рост, возраст. Но объединяет их одно: напряжение. Оно висит в воздухе плотным слоем, липнет к коже, мешает дышать и думать.

Я чувствую себя лишней деталью в сложном механизме. Такой, которую добавили по ошибке и теперь решают, выбросить сразу или сначала посмотреть, что будет происходить.

По залу движутся женщины постарше. Они не суетятся. Они приказывают. Просят повернуться, сделать шаг, наклонить голову. Делают пометки на тонких светлых пластинах. Без эмоций. Без объяснений.

Меня ставят в ряд.

Слева – девушка с идеальной осанкой и взглядом, полным надежды, как у отличницы перед последним экзаменом. Справа – та, у которой дрожат пальцы, но лицо спокойное. Слишком спокойное. Такой вид бывает у людей, которые уже поняли правила и смирились со смертью.

– Вы будете служить, – говорит одна из служанок.

Голос ровный. Без намёка на сочувствие.

– Смотреть. Учиться.

Отличный набор. Особенно последнее. Универсально, под любой тост.

– Лучшие поднимутся выше.

Пауза – ровно такая, чтобы слова успели впитаться.

– Остальные исчезнут.

Прекрасно. Без деталей. Люблю прозрачные условия.

Мы стоим в огромном зале так долго, что у некоторых девушек начинают дрожать колени. У меня – только терпение. Оно тоже дрожит, но держится из последних сил. Терпение у меня вообще тренированное: годы дедлайнов, совещаний и чужой глупости закаляют лучше любого монастыря.

Служанки ходят между рядами, шуршат тканями, переглядываются, будто выбирают товар на рынке, а не живых людей. Разговоры – полушёпотом, но акустика у зала такая, что даже чужое дыхание слышно за пару метров.

– Эти с юга всегда думают, что красота решит всё, – бросает одна, не глядя на нас. – А эти с севера – что решит выносливость. Ошибаются обе.

– Всё решает терпение, – добавляет третья. – И умение закрывать рот вовремя.

Прекрасный лозунг!

Делаю вид, что считаю трещины на колоннах. Колонны, кстати, без трещин. Тут даже камень ведёт себя приличнее людей. В отличие от нас, его не привезли сюда ради чужих амбиций.

Одна из служанок останавливается в центре и повышает голос. Не громко – уверенно. Так говорят те, кто привык, что их слушают без права перебивать.

– Запомните, – говорит она. – Вы находитесь во Внутреннем Дворе Белой Короны.

Пауза. Эффект достигнут. Девушки рядом замирают, будто это название само по себе должно внушить благоговейный ужас.

– Вас собрали со всех земель Ауренхольма.

Слово липкое, как плохо вымытая тарелка. Впервые его слышу.

– Здесь нет принцесс, – продолжает она. – Здесь есть ученицы.

Ученицы? Отлично.

– Первый этап – школа, – вступает другая служанка, прохаживаясь вдоль рядов. – Основы поведения. Тишина. Послушание. Умение слушать и понимать, когда говорить не нужно.

Кто-то тихо ахает. Я мысленно закатываю глаза: да понятно уже – молчание, послушание и умение вовремя закрывать рот. Можно не повторять это каждые пять минут, мы тут с первого раза понимаем.

– Вы красивы, – добавляет третья, с едва заметной усмешкой. – Но красота без ума бесполезна. А ум без дисциплины – опасен.

Наконец-то здравый смысл, – отмечаю мысленно. – Жаль, что его подают с гарниром из унижения.

– После школы, – продолжает старшая, – начинается служение. Помощь Дому. Поручения. Сопровождение. Проверка на выносливость и лояльность.

Лояльность. Второе любимое слово после «служение». Обычно им прикрывают всё, что нельзя назвать вслух.

– Лучшие из вас поднимятся выше, – служанка кивает в сторону лестниц, уходящих вверх, туда, где свет кажется мягче, а воздух – чище. – Отдельные комнаты. Другие условия.

В зале слышится коллективный вдох. Срабатывает. Всегда срабатывает. Ничто так не мотивирует, как обещание лучшей жизни.

– Затем, – голос становится тише, – выбор Хранительницы.

Вот тут тишина становится настоящей. Даже мысли притормаживают.

– Те, кого она отметит, будут представлены Сынам Белой Крови.

Ни слова больше. Фантазия у всех работает исправно. Я же, наоборот, пытаюсь понять: кто вообще все эти Сыны Белой Крови и откуда на них правильно смотреть. Может, здесь есть скрытая камера? Куда повернуться, чтобы получиться удачнее? Левая сторона у меня, между прочим, рабочая. Или это всё просто дурацкий сон в коме. Скорее всего, да. Подсознание могло бы и постараться: придумать, например, как директор компании-конкурентов публично извиняется за унижение, а потом ползает у меня в ногах. Вот это было бы реалистично.

– Их задача – продолжить линию. Усилить Дом. Быть достойными Белой Короны, – добавляет она сухо.

Очень красиво сказано. Прямо-таки слоган для плаката. Я с трудом сдерживаю зевок – кому вообще это надо слушать в сотый раз?

– Одна из вас, – спокойно продолжает старшая, – может стать женой. Если выбранный Сын докажет своё право на Корону – возможно, и королевой.

Волнение прокатывается по залу волной. Кто-то сжимает руки до побелевших пальцев. Кто-то уже мысленно примеряет золото и власть.

А у меня в этот момент происходит искреннее, неподдельное прозрение.

То есть… подождите.

Мы тут что – на отборе невест?

Во ужас.

Я не сдерживаюсь и прикладываю пальцы к переносице, медленно, с чувством, прямо при всех. Если кто-то сейчас ищет во мне благоговейный трепет – соболезную.

Куча девиц. Реально куча. И всё это – для каких-то четырёх мужиков.

Худшего унижения я, пожалуй, даже в теории придумать не могу.

Служить. Учиться. Быть удобной. Ради мужика....

Серьёзно?

Можно сразу ставить меня к стене и стрелять в упор. Всё остальное – бесполезно.

Я никогда и ни за что не буду унижаться перед мужчиной.

– Спать вы будете в общих спальнях, – возвращает нас к реальности служанка. – Пока не заслужите большего.

Общие. Конечно. Я резко выдыхаю и на секунду реально выхожу из себя. То есть мало того, что нас собираются учить, как правильно унижаться перед мужиками, так ещё и элементарного сна не дадут? Это уже даже не отбор. Это истязание! Сон, между прочим, базовая потребность, без него мозг тупеет, эмоции плывут, а человек становится управляемым. Очень удобно, надо признать.

– Усердие, успехи в обучении и отсутствие проблем – путь на следующий уровень, – перечисляет она. – Отдельные комнаты. Привилегии.

– А дальше, – другая улыбается, и эта улыбка мне совсем не нравится, – посмотрим, кто из вас действительно достоин.

Нас начинают делить на группы. Руки служанок указывают направления, словно мы не люди, а стрелки на схеме. Шёпот тут же вспухает, как нарыв: быстрые взгляды, сбивчивое дыхание, чьи-то локти слишком близко, чьи-то плечи нарочно толкают сильнее, чем нужно. Кто-то цепляется за соседку, кто-то наоборот отстраняется, будто уже делит территорию. Вот она – конкуренция в чистом виде, без прикрас и пафоса.

Я шагаю вместе со всеми, ощущая, как тело напряжено до кончиков пальцев, и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Медленно, криво, с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у меня перед особенно идиотским совещанием.

Не потому, что мне нравится происходящее.

А потому, что ситуация до боли знакомая.

Толпа. Мутные правила. И уверенность системы в том, что сейчас нас аккуратно разложат по ячейкам, подпишут и заставят быть благодарными за сам факт участия.

Я взрослая женщина. Я видела, как ломают людей красивыми словами. Я видела, как заставляют улыбаться тем, у кого отняли выбор. И каждый раз всё начиналось именно так – с сортировки.

Спойлер: со мной это не работает.

Смотрю по сторонам, запоминаю лица, осанку, реакции. Кто паникует. Кто старается понравиться. Кто уже готов наступать на других, лишь бы подняться на ступень выше.

Если эта система думает, что я пришла сюда быть тихой, удобной и благодарной, – ей действительно придётся пересчитать риски. Желательно с калькулятором и в несколько подходов.

Потому что конкуренция началась не для меня.

Она началась для них.

А я просто собираюсь бороться.

И нет, проигрывать я не планирую.

Это же мой сон!

Мне внезапно предлагают вспомнить навыки домохозяйки, а я этому активно сопротивляюсь

Общая спальня оказывается огромной. Настолько огромной, что первое желание – спросить, не перепутали ли нас с беженцами после стихийного бедствия.Кроватей нет. Вообще. Ни одной. Зато есть матрасы. Много матрасов. Они разложены рядами и разделены между собой тонкими белыми тканями, которые изображают из себя личное пространство.

Изображают – ключевое слово.

Ткани колышутся от любого движения, не скрывая ровным счётом ничего. Чужие локти, чужие волосы, чужие взгляды. Воздух плотный, пахнет новой тканью, потом, чужими страхами и чем-то сладковатым, от чего сразу хочется открыть окно. Если бы оно тут было. Если бы здесь вообще предполагалось, что кому-то может понадобиться свежий воздух.

В руки каждой из нас суют по свёртку. Без церемоний, почти швыряют. Постельное бельё. Белое. Конечно, белое. Всё здесь белое.

– Заправить, – рявкает служанка так, что у нескольких девушек дёргаются плечи. – Быстро. Чтобы ни складки.

Она хлопает в ладони, как в казарме, и проходит вдоль рядов, выискивая, на ком сорваться первой.

– Живее! Это вам не дом!

Вот именно, – хочется ответить. – Слава всем возможным богам, что не дом.

Я смотрю на матрас. Потом на бельё. Потом на себя.

Платье длинное, тяжёлое, рукава – до самых запястий. В таком наряде даже чашку взять – испытание, а мне предлагают заправить постель.

Алё. Серьёзно?

Ненавижу это. Прямо физически ненавижу. В груди поднимается знакомая, вязкая злость – та самая, холодная, рациональная, которая появляется не от обиды, а от абсурда. Всю жизнь бытовая возня вызывала у меня глухую ярость: бессмысленную, повторяющуюся, пожирающую время и внимание, которое можно было бы потратить на что-то настоящее. Я всегда считала, что взрослый человек не обязан доказывать свою ценность ровностью простыни.

И вот тут характер подаёт голос. Я могу подчиняться правилам, если они разумны. Могу терпеть, если понимаю цель. Но унижаться – нет. Никогда. Даже если на мне красивое платье и вокруг сотня свидетелей. Особенно если сотня свидетелей.

Девушки вокруг уже суетятся. Кто-то неловко, путаясь в простынях. Кто-то делает слишком старательно, с выражением лица «поставьте мне пятёрку». Кто-то, судя по движениям, явно тренировался всю жизнь и сейчас чувствует себя почти в своей стихии.

А я стою.

Просто стою и смотрю на этот фарс.

– Ты! – резкий голос прямо в ухо. – Чего встала?

Служанка нависает надо мной, и в её взгляде столько злости, будто я лично ответственна за её жизненные неудачи.

– Я… – начинаю и тут же замолкаю. Отличное начало, просто блеск. – Я не понимаю, как это делать в таком платье.

Ложь. Понимаю. Просто не хочу. И это, кажется, злит её ещё больше.

– Одна выходка – и я тебя накажу, – отрезает она. – Делай!

Зубы сжимаются так, что начинает ныть челюсть. Характер рвётся наружу, требует сказать что-нибудь острое и незабываемое, но мозг включает аварийный тормоз.

Ладно.

Присаживаюсь на корточки и начинаю заправлять постель. Медленно. Очень медленно. С той особой, выверенной медлительностью, которая говорит громче слов. На «отвали», как говорится, но с элементами художественного саботажа. Простыня не хочет ложиться ровно, словно у неё есть собственное мнение по поводу происходящего. Пододеяльник упорно скручивается в узел, будто тоже протестует. Рукава платья лезут куда не надо, цепляются за углы матраса, тянут назад, мешают, путают движения. Пальцы неловкие, непривычные, как будто я впервые в жизни вижу ткань и искренне удивляюсь, что с ней вообще можно что-то сделать.

Двигаюсь нарочно неуклюже. Замедляю каждое движение, делаю лишние паузы, перекладываю угол простыни туда и обратно, создавая видимость старания. Внутри при этом идёт совсем другой процесс – холодный, расчётливый. Я наблюдаю. Считаю взгляды. Отмечаю, кто уже смотрит с раздражением, кто с торжеством, а кто с тем самым удовольствием, с каким люди наблюдают за чужим унижением, лишь бы не быть на моём месте.

И да – именно в этот момент мне отчётливо хочется поджечь матрас, устроить небольшой контролируемый пожар и уйти красиво, под аплодисменты, желательно под музыку и с эффектным поворотом головы. Из принципа.

Но время тянется.

Одна за другой девушки заканчивают, отходят в стороны, выпрямляются, переглядываются. Кто-то смотрит на меня с жалостью. Кто-то – с откровенным презрением. У некоторых во взгляде появляется облегчение: хорошо, что не я .

– Она что, совсем тупая? – шепчет кто-то, даже не стараясь быть тихой.

Смех прокатывается по спальне. Колючий, неприятный, липкий. Такой, который не забывается.

Я продолжаю возиться. Нарочно долго. Слишком долго.

Служанки начинают закипать.

– Быстрее! – рявкает одна.

– Ты издеваешься? – подхватывает другая.

– Поторопись, глупая!

Слова бьют больнее пощёчин. Девушки смотрят так, будто я – официально назначенное слабое звено. Та, на которой удобно отыграться и почувствовать себя сильнее.

И меня это злит.

Внутри что-то щёлкает, встаёт на место. Я заканчиваю, выпрямляюсь, отряхиваю платье. Постель выглядит… сносно. Не идеально.

– Запомни, – шипит служанка, наклоняясь ко мне. – Здесь слабых не держат.

Мы ещё посмотрим, – думаю я, глядя ей прямо в глаза.

Нам раздают листы – плотные, шершавые, похожие на пергамент. Их суют в руки без объяснений, так же резко и небрежно, как всё здесь. Листы холодные, слегка пахнут пылью. Поверх – перья. Настоящие. Длинные, тёмные, с неровными кончиками. Тяжёлые. Неудобные. Такие, которыми невозможно писать быстро, легко или без ошибок.

Несколько девушек рядом ахают – кто-то с восторгом, кто-то с паникой. Одна прижимает перо к груди, как драгоценность. Другая крутит его в пальцах и тут же роняет, краснея и суетливо подбирая с пола. Служанка тут же шипит на неё, будто на провинившееся животное.

Я держу перо двумя пальцами и чувствую, как оно тянет руку вниз, словно проверяет, достойна ли я вообще его касаться. Отличный инструмент для унижения: медленный, капризный, требующий покорности и терпения.

Смотрю на это сомнительное богатство и понимаю предельно ясно: сейчас будет хуже. Потому что всё до этого было разогревом. А вот это – уже начало настоящего спектакля.

– Вы пойдёте на занятия, – объявляет служанка. – Учиться письму и основам.

Письму.

Смотрю на перо, потом на свои пальцы – тонкие, чужие, слишком юные – и испытываю почти детский, унизительный ужас. Я привыкла держать в руках инструменты, от которых зависели решения, деньги, судьбы проектов. Клавиатуры, маркеры, планшеты, формулы. А теперь – это.

Как этим вообще пользоваться? – думаю я, вертя перо, которое норовит выскользнуть, словно насмехаясь. Отлично. Новый уровень открыт.

Нас выстраивают. Ровно. Как скот перед перегоном. Коридоры тянутся длинными, светлыми кишками дворца – холодный камень под ногами, высокие своды над головой. Шаги эхом отражаются от стен, и от этого звук кажется громче, чем должен быть. Девушки переглядываются: кто-то шепчет молитвы, кто-то судорожно улыбается, кто-то сияет от предвкушения, словно впереди их ждёт не класс, а сцена, аплодисменты и быстрый билет наверх.

Я смотрю на них и чувствую себя инородным телом. Слишком взрослая для этого восторга. Слишком злая для покорности.

Иду вместе со всеми и думаю, что если это сон, то у моего подсознания крайне специфическое чувство юмора. Из всех возможных фантазий – богатство, власть, хотя бы банальный полёт – оно выбрало самый издевательский сценарий.

Потому что из всех возможных кошмаров этот самый изощрённый: сначала тебя унижают, потом лишают сна, а потом с серьёзным лицом предлагают заново учиться писать.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Нас заводят в класс, и первое, что хочется сделать – перестать злиться и начать разглядывать.

Потому что красиво. Чертовски красиво. Настолько, что злость на секунду отступает, давая место чистому, почти профессиональному интересу. Я люблю системы. Люблю пространства, которые создают не просто ради красоты, а ради впечатления. Этот зал именно такой.

Он высокий, светлый, с потолком, уходящим куда-то вверх, туда, где взгляд теряется в переплетении балок и светлых арок. Белый камень стен отполирован до мягкого матового блеска, будто его годами гладили ладонями – медленно, терпеливо, с фанатичным вниманием к деталям. Золото здесь не кричащее и не показное: тонкие прожилки в колоннах, ободки на светильниках, узоры по краям арок, едва заметные, если не приглядываться.

Парты – если это вообще можно так назвать – больше похожи на узкие резные столы из светлого дерева. С гладкой поверхностью, тёплой на ощупь, с аккуратной выемкой под перо и неглубоким желобком, чтобы чернила не стекали вниз. Ни одной привычной прямой линии: всё скруглено, обтекаемо.

Девушки рассаживаются. Неловко. Кто-то садится на самый край, словно готова в любой момент вскочить и сбежать. Кто-то мнётся, поправляя платье, кто-то оглядывается по сторонам.

Служанки выстраиваются вдоль стен. Теперь они не кричат. Говорят спокойно, почти вежливо. И от этого становится не по себе куда сильнее, чем от криков.

– Сегодня вы начнёте обучение, – сообщает одна из них ровным, отработанным голосом. – Письмо. Чтение. Основы.

Девушки кладут на столы листы – кто осторожно, кончиками пальцев, будто боится, что бумага может обидеться, кто торопливо, со стуком, сразу выдавая нервозность. Листы шуршат, съезжают, один угол задирается, другой цепляется за край стола. Кто‑то машинально разглаживает поверхность ладонью, кто‑то сжимает лист так, будто сейчас его отнимут. Взгляды бегают, губы поджимаются, плечи напряжены.

А потом нам показывают буквы.

Служанка поднимает образец – медленно, с паузой, давая всем время рассмотреть. Символы незнакомые, округлые, с завитками и тонкими штрихами. Красивые, выверенные, будто их рисовали не для обучения, а для того, чтобы внушать благоговение. Несколько девушек тихо ахают, кто‑то наклоняется вперёд, прищуриваясь, кто‑то наоборот откидывается, словно надеясь, что буквы сами отпечатаются в голове.

И вот тут происходит странное.

Я смотрю на первую букву – и понимаю её.

Не глазами. Где‑то глубоко, на уровне ощущений – как родной звук, как знакомый запах, как слово, которое всегда было со мной. В груди что‑то тихо щёлкает, встаёт на место.

Ага… – думаю я, сдерживая усмешку, чувствуя, как уголок губ всё же дёргается. – Значит, тело язык знает. Отлично. Хоть кто‑то в этой ситуации оказался полезным.

Я краем глаза смотрю на остальных. На пустые лица. На растерянные взгляды. На то, как некоторые пытаются угадать смысл, повторяя линии в воздухе пальцем, словно это поможет.

И вот тогда доходит второе.

А вот письмо… письмо будет моим личным адом.

– Повторяйте, – говорят служанки.

И начинается цирк.

Кто-то замирает, уставившись на лист. Взгляд стеклянный, пустой. Кто-то берёт перо так, словно это холодное оружие, и держит его над бумагой, не решаясь опустить, как будто боится, что за ошибку тут же отсекут руку. У одной девушки пальцы дрожат мелкой дрожью, чернила капают вниз, расползаются жирными кляксами, превращая лист в жалкое месиво. Она смотрит на это с ужасом, будто только что собственными руками разрушила свою жизнь.