Текст книги "Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ)"

Автор книги: Анна Флин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

У другой перо выскальзывает, падает, пачкая платье, и та едва не рыдает, судорожно оттирая ткань ладонью, делая только хуже. Третья выводит что-то похожее на каракули ребёнка – линии кривые, несмелые, обрывающиеся на полпути. Четвёртая просто сидит, зажав перо в кулаке, и не пишет вообще. Смотрит в лист, как в приговор.

Я перевожу взгляд с одной на другую и чувствую, как внутри поднимается холодное, почти ленивое превосходство.

Серьёзно? – думаю я. – Вот это – отбор? Это лучшие из лучших?

Они не просто не умеют писать. Они не понимают, что делают!

– Осторожно!

– Не так!

– Ты держишь неправильно!

Шипение, резкие замечания, сдавленные всхлипы. Воздух быстро наполняется напряжением и запахом чернил.

Итак, – делаю мысленный вывод. – Грамотность здесь – роскошь. Значит, думать не поощряется.

Беру перо.

Пальцы сначала сопротивляются. Но моторика не подводит. Руки помнят движение. Пусть не это перо – но тысячи других инструментов, от которых зависели расчёты, прогнозы и решения.

Я веду первую линию.

Ровно.

Вторую.

Чисто.

Третью.

И буква ложится на лист так, будто всегда там была. Чернила не растекаются. Клякс нет. Линии уверенные, спокойные, взрослые.

Ну надо же, – усмехаюсь про себя. – Я ещё и это умею. Мир продолжает меня удивлять.

Вокруг – хаос.

Кто-то уже испачкал руки по локоть, у кого-то чернила текут по пальцам и капают на пол, оставляя тёмные пятна. Кто-то пытается стереть написанное ладонью, размазывая ещё хуже, и от этого тихо всхлипывает. Одна девушка не выдерживает и начинает рыдать в голос – судорожно, уткнувшись лбом в стол. За ней почти сразу срывается вторая, потом третья. Плач разный: злой, тихий, истеричный. Кто-то глотает слёзы, закусывая губу до крови, кто-то закрывает лицо рукавами, дрожа всем телом.

Зависть висит в воздухе плотнее чернильного запаха. Я чувствую её кожей. Взгляды скользят ко мне – сначала украдкой, потом всё откровеннее. Кто-то смотрит с ненавистью. Кто-то с отчаянием. Кто-то так, будто я украла у них что-то очень важное – шанс, надежду, будущее.

Я продолжаю писать.

Медленно, без спешки, без единой ошибки. Строчка за строчкой.

И да – в этот момент внутри поднимается чистое, кристальное злорадство.

Не гордость.

А именно оно.

Ну что, девочки, – думаю я, не поднимая головы. – Плачьте. Завидуйте. Привыкайте. Потому что это только начало.

Служанка останавливается у моего стола.

Молчит.

Я чувствую её взгляд кожей, чувствую, как в зале постепенно становится тише – плач не исчезает, но внимание смещается. И я продолжаю писать. Потому что если уж играть в эту игру – то спокойно, уверенно и красиво.

После письма нас не отпускают ни на минуту. Даже вдохнуть нормально не дают. Служанки снова собирают нас в строй – резким взмахом рук, короткими, отрывистыми командами, быстрыми шагами, от которых каблуки стучат по камню, как метроном. Лица у них злые, натянутые, будто мы лично виноваты в том, что урок прошёл так, как прошёл. Особенно виноваты те, кто плачет.

И, подозреваю, особенно – я.

Девушки идут, опустив головы. Кто-то всё ещё всхлипывает, кто-то шмыгает носом, размазывая слёзы по щекам и оставляя тёмные разводы. У одной трясутся плечи, другая кусает губы так, что они белеют.

Я иду вместе со всеми и чувствую на себе взгляды. Они липкие, тяжёлые, колючие. Зависть, злость, обида, страх – всё это направлено в одну точку. В меня. Меня здесь уже ненавидят.

И, если быть честной, чувство взаимное.

Столовая открывается неожиданно. Огромный зал, такой высокий, что первые секунды я просто задираю голову, разглядывая сводчатый потолок, теряющийся в золоте и белом камне. Здесь всё сделано так, чтобы давить масштабом, напоминать, насколько ты мала и легко заменима.

Длинные столы тянутся рядами, уходя вдаль, покрытые безупречно белыми скатертями. Посуда блестит, отражая свет, словно маленькие зеркала. Золото – в ободках тарелок, в ножках столов, в подсвечниках, в узорах по краям. Белое – в камне, ткани, фарфоре. Чисто, холодно, роскошно.

И еды здесь много.

Слишком много.

Блюда заставлены так плотно, что между ними едва остаётся место для тарелок. Фрукты, нарезанные идеальными дольками. Мясо – запечённое, тушёное, под соусами. Хлеб, тёплый, с хрустящей коркой. Сладости, от которых у кого-то из девушек буквально перехватывает дыхание.

Я вижу, как они замирают. Как у них расширяются глаза. Как сбивается дыхание. Некоторые смотрят на стол так, будто он сейчас исчезнет, растворится, и они больше никогда в жизни не увидят ничего подобного.

Они такого не видели. Никогда.

Кто-то тянется рукой, потом резко одёргивает себя, словно вспомнив, где находится. Кто-то сглатывает так громко, что это слышно даже мне.

Сажусь за стол спокойно. Расправляю салфетку, аккуратно, почти автоматически кладу её на колени. Беру нож и вилку привычным движением – так, как делала сотни раз до этого.

Краем глаза замечаю, как несколько девушек начинают коситься на меня. Сначала украдкой. Потом уже откровенно. И тут же пытаются повторить. Салфетки падают на пол. Ножи скользят, стучат о тарелки. Вилки держат неправильно, слишком напряжённо, будто боятся, что их отнимут.

Кто-то режет мясо, прижимая его пальцами, пачкаясь жиром. Кто-то тыкает в блюдо, как в врага, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Несколько девушек смотрят на еду с таким выражением, будто это она их съест, а не наоборот.

Я ем аккуратно, не торопясь. Отрезаю небольшие куски, жую медленно, почти медитативно, будто нарочно раздражая окружающее пространство своей спокойной уверенностью. Прямо вижу, как где-то над моей головой загорается табличка: «Вот так надо, девочки, записывайте».

В голове всплывает картинка.

Корпоратив. Длинный стол, заставленный едой не хуже этой. Коллеги в пиджаках и платьях, кто-то уже слегка пьян, кто-то всё ещё притворяется серьёзным и обсуждает стратегию, в которую сам не верит. Бокалы звенят, начальство говорит тосты ни о чём, кто-то рассказывает глупую шутку про оптимизацию расходов, а я сижу, ем и мысленно думаю, как завтра буду долшо отсыпаться.

Там тоже было шумно. Там тоже были люди, которые смотрели на меня с завистью – просто тогда они делали это вежливо, через улыбки и фразы вроде «ну тебе, конечно, повезло». Тогда это называлось «карьерой», а сейчас – «отбором». Разница минимальная. Антураж поменялся, суть осталась. Смешно, если вдуматься. Очень смешно. Прямо до слёз.

Тогда я точно знала, кто я, где я и зачем. Я была на своём месте. Сильная. Уверенная. Немного уставшая, но хотя бы за переработки платили. А сейчас – сижу среди золота, слёз и чужой ненависти, ем ужин для королев и думаю, что даже на том корпоративе было больше свободы, чем здесь. И уж точно больше здравого смысла.

И вдруг накатывает скука.

А за ней – мысль о доме.

О Марсике.

Маленьком, вредном, пушистом существе, которое сейчас, скорее всего, сидит у пустой миски и недоумевает, почему его человек не пришёл. Он не понимает слов «кома» и «другой мир». Он понимает только, что его не покормили вовремя. Никто его не покормит. Никто не почешет за ухом. Никто не скажет, что всё в порядке.

А я тут. Просто бредовый сон в коме.

Мама живёт в другом городе. Она позвонит не сразу. Может, через месяц. Она знает, что я редко беру трубку. Всегда занята. Я сама её этому научила – отличный пример ответственного взрослого человека, который потом удивляется, почему ему никто не звонит.

Стыд накрывает неожиданно и больно. Комом где-то под рёбрами, как напоминание: да, ты умная, независимая и вся такая успешная, но кота всё равно бросила.

Бедный котик.

Сглатываю, делая вид, что просто проглатываю кусок еды, а не собственную совесть.

– Ты… ты такая умница, – вдруг тихо говорит девушка справа.

Я поворачиваю голову. Она сидит сгорбившись, пальцы сжаты вокруг вилки, взгляд поднят на меня снизу вверх. В нём – искреннее восхищение и полная капитуляция.

– Мне никогда не стать такой, как ты, – продолжает она торопливо. – Ты сразу написала букву. Ты… ты что, грамотная? Ты училась раньше?

Закатываю глаза, не сдерживаясь.

– Ты даже не представляешь, – отвечаю я и снова смотрю в тарелку.

Потому что объяснить это невозможно.

После столовой нас снова строят. Служанки раздражены, злы и явно устали от нас сильнее, чем мы – от них. На них светлые форменные платья без единой складки, пояса затянуты. Волосы убраны в строгие пучки, ни одной выбившейся пряди – будто за это здесь наказывают. Лица заострённые, губы сжаты в тонкую линию, брови сведены. Кто-то смотрит на нас с откровенным презрением, кто-то – с холодным, профессиональным безразличием, как на работу, которую нужно поскорее закончить. Движения резкие, экономные, отточенные до автоматизма. Голоса короткие и сухие, как удары плетью.

Нас гонят по коридорам, подталкивая взглядами и окриками, будто мы не люди, а плохо организованный скот. Кто-то спотыкается, кто-то едва поспевает, кто-то всё ещё всхлипывает после столовой. Слёзы здесь – расходный материал.

Общая спальня встречает нас гулкой тишиной. Пространство большое, но не уютное – пустое, холодное, рассчитанное на количество, а не на комфорт. Те же матрасы, выложенные ровными рядами, те же тонкие белые ткани между ними – символическая граница, не имеющая никакой практической ценности.

Воздух тяжёлый, тёплый, пропитанный запахом свечей.

Каждой из нас вручают ночное платье. Просто суют в руки.

Тонкое. Светлое. Одинаковое.

Слишком простое для дворца. Ни украшений, ни индивидуальности. Даже длина одинаковая. Отличный способ напомнить, что личности здесь не предусмотрены.

– Быстро переоделись. И всем спать, – рявкает служанка, проходя между рядами. – Не высовываться. Ни звука.

Я зло сжимаю ткань в руках, чувствуя, как она скользит между пальцами.

Прекрасно, – думаю. – Казарма, но с кружевами.

Переодеваюсь нехотя, с раздражением. Движения резкие, злые, будто я сражаюсь не с платьем, а с самой идеей происходящего. Ткань холодит кожу, липнет к плечам.

Когда с этим покончено, сажусь на край матраса и беру гребень.

И вот тут – маленькая радость. Почти интимная.

Провожу им по волосам. Медленно. Наслаждаясь ощущением, будто назло всему этому месту. Волосы длинные. Очень длинные. Почти до пояса. Волнистые, тяжёлые, живые. Светлые, как и мои настоящие, но… лучше. Гуще. Мягче. Эффектнее!

Я пропускаю прядь между пальцами и невольно улыбаюсь.

Ну что ж, подсознание, – мысленно обращаюсь к себе. – Тут ты расстаралось. Браво. Если уж сходить с ума, то хотя бы красиво. Спасибо, что не лысая.

Настроение на секунду улучшается. Очень короткую, но честную секунду.

Свечи начинают гасить одну за другой. Служанки проходят между рядами, проверяя, чтобы все лежали, чтобы платья были надеты, чтобы глаза были закрыты. Свет тускнеет, спальня погружается в полумрак. Сначала ещё видно лица, потом – только силуэты.

Слышны шорохи.

Я закрываю глаза.

И почти сразу чувствую движение.

Шаги. Медленные. Осторожные. Слишком аккуратные, чтобы быть случайными.

Я открываю глаза.

Сначала вижу только тени, скользящие по полу. Потом – силуэты. Несколько девушек подходят к моему матрасу. Они движутся медленно, почти синхронно, стараясь не шуметь, но напряжение в них видно даже в полумраке. Спины напряжены, плечи приподняты, пальцы судорожно сжаты. Лица искажены злостью, завистью, плохо скрытой паникой. У одной дёргается уголок рта, у другой блестят глаза – не от слёз, от ярости. Челюсти сжаты так, что, кажется, вот-вот треснут зубы.

Они наклоняются ближе, вторгаясь в личное пространство.

– Это она… Та самая. Из-за неё нас сегодня унизили.

Серьёзно? – думаю я. – Девочки, вы нашли виноватую?

Я медленно приподнимаюсь на локте, не делая резких движений.

Одна из них делает шаг ближе. Другая встаёт сбоку, перекрывая возможный путь. Третья остаётся чуть позади, но взгляд у неё самый злой. Их движения неловкие, несогласованные, но намерения читаются без перевода.

– Умная, – шипит одна. – Думаешь, здесь таких любят?

– Сиди тихо, – добавляет другая.

Смотрю на них снизу вверх и чувствую, как внутри поднимается холодная, знакомая злость.

Сколько их. Кто из них самая слабая.

Медленно выпрямляюсь, откидываю волосы за спину и смотрю на них спокойно. Слишком спокойно для того, чтобы это не бесило.

– Девочки, – тихо говорю я, – если вы решили меня напугать, то выбрали крайне неудачный момент.

Тишина сгущается. Кто-то сглатывает.

Они действуют резко.

Чужие руки вцепляются в меня одновременно – в плечи, в запястья, в ткань ночного платья. Кто‑то прижимает ладонь ко рту так плотно, что дыхание сбивается, а собственный вдох застревает где‑то в горле. Запах кожи, страха и чужого пота бьёт в нос.

По спальне прокатывается шорох – матрасы скрипят, кто‑то приподнимается, кто‑то замирает. Я вижу краем глаза распахнутые глаза, прикрытые рты, бледные лица. Все смотрят. Никто не вмешивается. Очень по‑женски.

Самая злая – с длинными чёрными волосами – обходит меня, перелезая за спину. Её тень накрывает плечи. Пальцы у неё тонкие, цепкие, уверенные.

Я бешусь. По‑настоящему. В голове мелькает мысль, что это розыгрыш. Плохой, тупой, но всё ещё розыгрыш.

Отлично, – язвительно думаю. – Задолбали!

Хочется рассмеяться. Очень не вовремя.

И тут в свете луны что‑то блестит.

Тонкая полоска металла. Нож. Узкий, столовый, – такой же лежал сегодня рядом с тарелками. Холодный отблеск скользит по моим волосам.

Сердце проваливается куда‑то вниз, в живот. Волосы собирают в пучок, резко, без жалости. Кожа на голове тянется, будто предупреждая. Я перестаю дышать.

Нет. Стоп.

Неееет!

Хрясь.

Звук сухой, неправильный. Волосы падают на матрас, на пол, на мои колени – светлой, тяжёлой волной.

Я не сразу понимаю.

Потом понимаю всё.

Чёрноволосая бросает обрезанную длину на пол, как мусор. Смотрит сверху вниз и криво улыбается.

– Вот и всё, – шепчет она. – С короткими волосами ты никогда не пройдёшь Отбор. Твоя история окончена.

Руки меня отпускают.

Они встают. Растворяются в темноте – быстро, почти торопливо, словно боятся задержаться рядом со мной хотя бы на секунду дольше. Кто‑то поспешно ныряет обратно на матрас, натягивает одеяло до подбородка. Кто‑то отворачивается к стене, сжимаясь в комок, будто это поможет стереть увиденное. Я ловлю их взгляды – короткие, украдкой. В них нет сочувствия. Только облегчение.

Я остаюсь сидеть.

Спина прямая, плечи напряжены, будто я всё ещё жду удара. Сердце колотится где‑то в горле, но тело застывает, как у статуи. Медленно поднимаю руку. Пальцы дрожат. Провожу по голове.

Пусто.

Волосы короткие. Неровные. По плечи. Они касаются кожи непривычно, чуждо, будто это не часть меня, а плохо приклеенный парик. Пряди торчат, не ложатся как раньше, не подчиняются.

И вот тогда – впервые за последние десять лет – я плачу.

Плечи едва заметно вздрагивают, дыхание сбивается, глаза жжёт. Ни одного звука. Ни одного всхлипа. Я даже рот не открываю – будто боюсь, что если позволю себе звук, развалюсь окончательно.

Слёзы текут медленно, тяжело, оставляя горячие дорожки на щеках.

Конечно, из‑за волос.

Не из‑за унижения. Не из‑за страха. И даже не из‑за этих девок.

Из‑за того, что это были прекрасные волосы. Единственное красивое, что у меня здесь было.

И они это знали.

И уничтожили.

Я поднимаю взгляд. Медленно. Зло. Слёзы ещё стоят в глазах, ресницы слиплись, но взгляд уже сухой, острый, как стекло. Челюсть сжата так, что ноют зубы, губы побелели. В груди больше нет паники – только холод и ясность. Теперь я уничтожу их всех. И если для этого придётся похоронить этот проклятый дворец под собственным величием, пусть он обрушится им на головы.

Я подожду. Я умею ждать.

УТРО. ПОСЛЕ НОЧИ

Подъём происходит резко.

В комнату врывается утро – не светлое и ласковое, а холодное и чужое. Сквозь высокие окна льётся бледное солнце, отражается от белого камня стен и режет глаза. Воздух пахнет пылью, воском от догоревших свечей и чем‑то металлическим – страхом, который за ночь никуда не делся. Где‑то хлопает дверь, слышны шаги, звон ткани.

Голос служанки обрушивается сверху.

Он режет сон, как нож ткань. Грубый, отточенный, без эмоций. Крики летят по спальне, отскакивают от камня, множатся. Кто‑то вздрагивает, кто‑то вскакивает слишком резко, кто‑то путается в простынях.

Я знаю .

Знаю ещё до того, как сажусь. Знаю до того, как чувствую холод каменного пола и сырость утреннего воздуха. Знаю, потому что память никуда не делась. Потому что ночь была настоящей.

Сажусь на матрасе и подтверждаю это знание.

Волосы торчат во все стороны. Короткие. Неровные. Слишком лёгкие. Они не струятся по спине, не касаются кожи, не живут своей привычной тяжёлой жизнью. Они просто есть – обрубками, жалким напоминанием о том, что у меня забрали. Не те, что были вчера. Не те, что должны быть у женщины, которую собираются показывать миру, оценивать, взвешивать, решать, достойна ли она чьего‑то взгляда.

Горло сжимает.

Мне жутко жаль.

Сжимаю пальцы, впиваюсь ногтями в ладонь и держусь из последних сил. Потому что если позволю себе хоть секунду слабости – развалюсь прямо здесь, на этом матрасе.

Не сейчас.

Провожу ладонью по голове медленно, почти осторожно.

– Доброе утро, – шепчу себе.

Поднимаюсь вместе со всеми – меня буквально выдёргивают из матрасов криками. Служанки ходят между рядами, хлопают в ладони, пинают край матраса носком обуви, дёргают за одеяла.

– Быстро! Встали! – летит над головами.

Кто‑то вскакивает, путаясь в подоле ночного платья. Кто‑то спотыкается, едва удерживаясь на ногах. Кто‑то слишком медлит – и получает резкий толчок в плечо. Воздух наполняется суетой, резкими вдохами, шорохом ткани и сдавленным писком.

Встаю вместе со всеми. Спина прямая, будто в неё вставили стальной прут. Подбородок выше, чем нужно. Я не собираюсь горбиться из‑за пары десятков сантиметров волос, отрезанных ночью чужими руками.

Другие девушки замечают меня почти сразу.

Сначала – украдкой. Потом – открыто. Кто‑то сдержанно усмехается, пряча улыбку в ладони, будто ей и стыдно, и смешно одновременно. У кого‑то дёргается уголок рта – радость чужой беды плохо прячется. Кто‑то смотрит с жалостью – липкой, тяжёлой, такой, от которой хочется ударить. Я вижу, как их взгляды скользят по моей голове, задерживаются, оценивают, делают вывод.

Волосы для женщины здесь – всё. Знак ценности. Знак допуска. Знак того, что тебя вообще заметят.

Ловлю их взгляды и держусь так, будто я самая красивая в этом зале. Будто у меня на голове корона, а не неровные пряди. Будто это они стоят передо мной на проверке, а не наоборот. Будто я пришла сюда не просить, а забирать.

Мне плевать.

И это бесит их сильнее всего.

Служанки скользят вдоль строя, осматривая нас привычно, машинально, словно проверяют товар перед вывозом. Их шаги тихие, выверенные, почти бесшумные, подолы форменных платьев едва колышутся. Взгляды холодные, оценивающие, задерживаются на лицах, руках, осанке, волосах – на всём, что можно взвесить и оценить. Они смотрят без злобы, но и без сочувствия.

Пока не доходят до меня.

Одна из них резко останавливается, будто наткнулась на невидимую преграду. Вторая наклоняется ближе, всматривается внимательнее, почти неприлично долго. Между ними пробегает быстрый, испуганный шёпот – слишком резкий для такой отточенной системы. Он не предназначен для чужих ушей, но его невозможно не заметить: в нём сбой, тревога, нарушение порядка.

Я вижу, как у одной из служанок дёргается веко. Как другая машинально сжимает пальцы, будто пытаясь удержать контроль. Их лица остаются каменными, но тела выдают напряжение.

Одна из них резко отсылает младшую служанку прочь – коротким движением руки, без слов, без взгляда. Та на секунду застывает, потом срывается с места и исчезает за поворотом почти бегом, прижимая руки к бокам, словно боится уронить порученное.

Когда девушек начинают вести на урок письма, строй приходит в движение. Матрасы остаются позади, шаги выравниваются, слышен гул голосов и шорох ткани.

Меня не берут.

– Ты. Стой.

Слово падает тяжело.

Меня отводят в сторону. Пальцы служанки сжимаются на моём плече.

– Где твои волосы, несчастная? – шипит она, наклоняясь ближе.

Смотрю ей прямо в лицо. Не опуская взгляда.

– Ночью отрезали.

Она замирает. В глазах настоящий шок. Система не любит сюрпризы.

Подбегает вторая служанка. Движется быстрее остальных, почти сбиваясь с шага, будто её сорвали с другого конца дворца. Останавливается напротив меня. Молча смотрит – долго, пристально, не скрывая оценивающего взгляда. Её глаза скользят по моей голове, по неровным прядям, по лицу, задерживаются на скулах, на подбородке, будто она мысленно вычеркивает меня из списка.

Потом она медленно качает головой. Не резко – почти с усталым сожалением. Уголки её губ опускаются, между бровей залегает тень раздражения и досады – не на меня, а на сам факт случившегося.

Та, что держит меня, тяжело выдыхает:

– Всё. Дорогая, твой Отбор окончен. Ты исключена. Сегодня же покинешь Белый дворец.

Грудь сжимает так, будто туда положили камень.

– Неужели волосы – это всё, что вас интересует? – говорю яростно, не скрывая злости.

– Даже если ты пройдёшь обучение, – холодно отвечает служанка, – никто из Сынов Белой Крови на тебя не посмотрит.

Это больно. Не из‑за них. И даже не из‑за этих кровавых Сынов, на которых мне абсолютно плевать – пусть хоть все разом на меня не смотрят. Больно из‑за системы. Из‑за того, как просто здесь измеряют ценность. Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с той самой девкой, что ночью отрезала мне волосы. Она смотрит в ответ с вызовом, не пряча довольной усмешки. И в этот момент что‑то внутри меня щёлкает. Уйти сейчас – значит проиграть. Теперь это дело чести.

– Я пройду обучение лучше всех, – говорю я, и голос у меня хриплый, но твёрдый. Выпрямляюсь ещё сильнее, будто нарочно расправляю плечи под их взглядами. – Дайте мне шанс. Я докажу.

Служанка смотрит на меня сверху вниз. Губы у неё сжаты, ноздри едва заметно раздуваются. Она не отвечает сразу – просто молчит.

– Нет.

Чувствую, как внутри поднимается горячая волна. Челюсти сами собой сжимаются, язык упирается в нёбо. На секунду хочется закричать, но я проглатываю это желание вместе с воздухом.

– Волосы отрастут, – бросаю резко и делаю шаг вперёд, почти вторгаясь в её личное пространство. – А мозги – нет. Подумайте, кого выгоднее оставить.

Я говорю это не умоляя. Не прося. Я давлю. Вижу, как у одной служанки дёргается уголок глаза, как другая невольно переводит взгляд с меня на строй, словно прикидывая, сколько здесь действительно думающих голов.

Они молчат долго.

Слишком долго.

В этом молчании слышно всё: скрип ткани, чьё‑то неровное дыхание, далёкий звон металла во дворе. Я чувствую, как пот холодит спину, как по шее ползёт капля, но лицо остаётся неподвижным.

Вижу, как они взвешивают. Риски. Возможности. Последствия. Как будто я не человек, а ставка.

Наконец старшая служанка медленно сжимает губы. На её лице появляется выражение человека, который принял решение, за которое потом придётся отвечать.

– Ещё одна выходка – и ты исчезнешь.

Смотрю ей прямо в глаза.

– Договорились, – отвечаю я.

Уголок моих губ приподнимается. Улыбка выходит тонкой, почти вежливой. Опасной.

Дальше начнётся ад...

Для них, естественно. Не для меня.