Текст книги "Мурчание котят (СИ)"

Автор книги: Анна Агатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Весь день азарт, предчувствие охоты и возможности отвязаться по-крупному горячили кровь, заставляли плясать на месте от нетерпения и делать дневные дела с забывшейся энергией и жаждой действия.

К вечеру прилетели один за другим Джолли и Андр. Андр, из-за своего голоса предпочитавший больше слушать, как всегда, помалкивал, но балагурящий Джолли вполне справлялся за двоих, не прекращая сыпать вопросами и шутками. Хотя порадовать рот соком, а голову хмелем оба спешили одинаково и не стали отставать от хозяина, выпив махом по две кружки. И когда совсем перед закатом явился на своем ярко-зеленом драконе Тимон, пустые ёмкости от хмельных соков впечатляли количеством.

Не жалко, зато весело!

Джолли, не заметив Тимона, рассказывал:

– Братья-человеки! Как-то пошёл я на Лесную тропу, да встретил по пути другого охотника. Я у него спрашиваю: «Какие дикие звери тут водятся?», а тот надувается, словно здоровенная жаба!..

И Джолл раздул щеки, изображая важного толстого охотника. На его узком лице это смотрелось нелепо. Андр с каменным выражением потягивал из чаши, не так желая пить, как спрятать лицо, а вот Эрвин таки не сдержался и хмыкнул.

Заметив это, рассказчик сам не выдержал и засмеялся, сверкая белоснежными зубами – они ярко сияли на фоне его загорелой кожи. Потом качнул головой, будто сам себе не веря, и продолжил:

– Говорит так важно, глаза на меня пучит: «Само собой. Я в поселении первый Охотник, все тропы окрестного Леса знаю, как своё колено! Я тебя выведу…», ну я и пошел за ним. Тихо так, чтобы не спугнуть здорового зверя. А этот идёт впереди и всё на меня оборачивается удивлённо. Наверное, удивлённо. Кроме него, верно, никто по Лесу тихо ходить-то раньше не умел. Я иду, посмеиваюсь. А он раз – присел, как упал, рукой машет: тихо, вниз! Я не понял сначала, тоже присел. Сидим. Молчим.

Джолли хлебнул хмельного сока, сверкнув из-за края чаши тёмными глазами. Андр всё же не смог сдержаться – стал посмеиваться потихоньку. Он знал, что что-то будет и предусмотрительно поставил чашу на стол.

А Эрвин отвлёкся на Тимона – тот выглянул из-за входной перегородки, но движением кисти попросил молчать, чтобы не прерывать байку. И улыбался, застыв в ожидании – тоже знал, что ждёт впереди.

Джолли хмыкнул, сдерживая смех, отставил чашу и продолжил:

– Я его спрашиваю еле слышно – чего, мол, сидим? А он шепчет: «Тш! Тихо! Я тут в прошлом году видел здоровенного плотоядного червя чхло». Я так удивился и тоже шепчу: «Что? Привязанного?!»

Мы покатились от хохота, Джолли – первый. Тимон, посмеиваясь, наконец вошел в мою маленькую кухню, обнял каждого, поприветсвуя, похлопал по спине своей здоровой лапищей. А Джолли, самого младшего из нашего большого когда-то отряда, ткнул кулачищем в плечо.

– Ты всё болтаешь, Потные Зубы, – не скрывая удовольствия, припомнил самое дурацкое прозвище из всех, что давались нашему весельчаку.

Тот вскочил, как ужаленный лесной крапивой.

– Что?! – гнев исказил его черты, и он стал наступать, явно напрашиваясь на драку. Его движения мгновенно приобрели грацию хищники, став осторожными, крадущимися. Мы с Андром переглянулись, прижались к стенам и замерли. – Кого ты так назвал?!

– Так не солгал ведь. Вечно ты скалишь зубы! – также разъяряясь, набычился Тимон и боком, не сводя насторожённого взгляда с противника, мягкими, плавными шагами пошел вдоль изгибающейся кухонной стены, отступая от Джолли. Льдистые глаза сверкали задором, а рот подёргивался в усмешке.

Ещё несколько мягких движений обоих, рывок навстречу, и они сцепились, рухнули, покатились по полу, врезаясь в мебель и рыча.

Ещё пара мгновений, и Тимон, мощный и крупный, крепко приложил узкокостного и жилистого Джолли к полу. Широкий локоть пережал горло, и наш весельчак прохрипел, багровея лицом: «Твоя победа!».

Захват ослабел, поверженный хрипло передохнул и подал руку встающему победителю. Оба поднялись с пола, сцепив руки в единый кулак.

– Старый ты гибрид червя и рыбы, Тимон, я же так и не смог тебя победить. Ни разу за столько лет нашего знакомства!

Гигантская рука Тимона приобняла хрупкого на его фоне Джолли за плечо, а светловолосая голова доверительно наклонилась к уху неудачливого противника:

– Тренируйся, может, ещё и поборешь, сушёный зародыш обезьяны.

– Иди ты! Всегда так говоришь, с самой первой стычки!

Эрвин откровенно наслаждался происходящим – это до боли напоминало те времена, когда они все были воинами, уважаемыми мужчинами и служили правому делу. И нытью Джолли Эрвин даже поверил, если бы эта сцена не повторялась каждый раз с тех самых пор как много-много лет назад эти двое впервые столкнулись в драке.

– Не расстраивайся, дружище! – И Тимон повернулся к столу, ища взглядом, чего бы выпить. Эрвин налил новую чашу хмельного сока и протянул с вопросом:

– Ну что? Когда выступаем к острову?

Тимон неопределённо двинул плечом, скроив задумчивое лицо. Джолли и Андр похожим движением развели руки в стороны.

– А давайте поутру? Встанем пораньше и рванём, а? – предложил Эрвин на правах хозяина.

Все оживлённо закивали, дружно поддерживая, со смехом подняли свои чаши.

Друзья… Как же Эрвин был рад их видеть: вечно насмешничающего Джолли, и здоровяка Тимона, и Андра – молчаливого, но надёжного, как скалы Срединных Альп! Радость эта имела заметную горечь, что тяжелой тёмной массой лежала где-то на дне души. И чтобы не замечать её, придавить к этому дну и не пускать выше, чтобы от встречи с друзьями не растрогаться, словно древняя старуха и не пустить слезу, Эрвин предложил всем хмельного сока, и все опрокинули по чаше. Потом ещё по одной и ещё…

* * *

Когда ранним утром, ещё до рассвета, прибыл Матвей, никто никуда уже не спешил и об охоте не думал. И, конечно, никто даже не услышал шума крыльев дракона – разморенные весёлым вечером, затянувшимся до поздней ночи, изрядно охмелевшие, все спали вповалку прямо на моховом полу кухни.

Просыпаться от пинков под рёбра радость небольшая, но и польза в этом тоже есть – искры из глаз хорошо прогоняют хмельной сон.

– Цуккановы дети! – ругался Матвей, расталкивая спящих товарищей. – Разве будет охота успешной, если так набираться?! Как ещё Лес-Прародитель не наслал на вас ливень, чтобы протрезвить! Пьянчуги малолетние!

Эрвин привстал на локте и с большим трудом продрал ставшие почему-то узкими глаза, но сил ответить хватило:

– Всё нормально, Матвей, старый ты п-пень. Мы п-просто отдыхали.

– Отдыхали они! Накачивались хмельным соком, цуккановы дети! Ну-ка быстро в Лес, в холодную воду!

И кого пинками, а кого затрещинами погнал к ручью. Джолли, как самый щуплый, удостоился особой чести – его Матвей тащил за шиворот.

Потом – кому подножка, кому пинок под колени, кому просто подзатыльник, и все гулёны – в ручье. Кто-то резко вынырнул, кто-то забил руками, создавая огромные столбы брызг, а Эрвин поперхнулся: ледяная вода во рту, ушах, за пазухой – отличное пробуждение! И хмель, и сон куда только подевались! Зато появилась злость на того, кто так жестоко вырвал из сладкого забытья…

Мужчины, промокшие, злые, стали выбираться из воды под гневные речи старшего товарища, так и стоявшего на берегу. Джолли умудрялся ещё и переругивался с ним, на ходу отжимая воду с одежды. Но когда Матвей отворачивался, подмигивал таким товарищам и быстро жестикулировал. Свежесть раннего утра и холодная вода сделали своё дело: в головах у всех прояснилось настолько, что эти сигналы все расшифровал верно.

И пока Матвей возмущался попранием древних традиций Леса и охоты, которыми некоторые так варварски пренебрегают, эти некоторые провели нехитрое контрнаступление. И в мгновенье Матвей тоже оказался в ручье. Притопив его получше со словами: «Купание перед охотой очищает помыслы, а тебе ещё и рот промыть нужно!» – товарищи со смехом бросились врассыпную, в Лес.

Матвей медленно поднялся и вышел из воды злой, как сто цукканов. Седые волосы облепили голову и плечи, мокрая одежда – торс и ноги. Он разъярённо пророкотал своим низким голосом:

– Ах вы мальчишки! Ну я вам покажу!

Протрезвевшие пьянчуги затаились, каждый на своей позиции, чтобы напасть на него снова, но старый вояка вдруг завопил во всю глотку:

– По драконам! Вылет через пять минут! Кто самый последний взлетает, тот цуккан драный!

И первый бросился к своей гондоле. И возраст ему не стал помехой. Мы, замёрзшие и бодрые, трезвые как крылышко стрекозы, среагировали быстро и тоже метнулись к своим зверям. Горе тому, кто не приготовил одежду для холодного Полярного острова. Мёрзнуть тому во льдах!

* * *

Охота удалась! Мужчины провели неполных двое суток на снегу и завалили несколько огромных мохнатых животных, обитавших только здесь, на Полярном, несколько зимних птиц, а Джолли ещё и вылавливал из Океана рыбу, орудуя сетью не хуже, чем ножом или луком.

Уже давно была пора возвращаться, но случилась неожиданная неприятность – пока выслеживали и загоняли добычу, пока перетаскивали её к гондолам и распределяли между ними, драконьи подвески примерзли к снегу. И чтобы подняться в воздух, пришлось подтапливать лёд и помогать драконам вытаскивать груз.

Вернувшись к Эрвину, охотники занялись освежевыванием и разделкой туш. Что-то развешивали в холодной кладовой, что-то засаливали. Шкуры достались Матвею. Этот умелец готовил их для дальнейшей обработки – присыпал их сухим помётом белых страусаток.

Здесь, на этой широте, их водилось много, и такого добра для обработки хватало. Да и Эрвин, всякий раз найдя его на побережье, где обитали эти крупные морские птицы, обязательно притаскивал к куполу на просушку. Чего только для друга не сделаешь? Хранил, правда, это богатство всё же не в доме – едкие составляющие этого гм… продукта были не только слишком зловонны, но и ядовиты.

Но, просушивая эту вонючую дрянь на полянах подальше от дома, Эрвин знал, что старается не напрасно. Матвей был единственный семейный среди друзей и воспитывал сына. Мальчишка был таким же рукастым и ловким, как его отец, и, наверное, потому овладел редким искусством выделки кож. Обработанные, ставшие мягкими и лёгкими, шкуры высоко ценились, но без раздумий преподносилась Матвеем в подарок то одному, то другому товарищу при встрече.

А мясо охотники делили всегда одинаково: каждый брал столько, сколько ему было нужно, а всё, что оставалось, отдавали опять же Матвею. И не потому, что ему кормить больше ртов, хотя и это тоже. Просто его жена отлично готовила, и всегда могла найти применение любому более-менее съедобному куску, да и друзей мужа всегда угощала не скупясь.

Матвей и улетал всегда первый – ему лететь дальше всех. Старые друзья сожалели, но не возражали – все понимали, что семья ждёт, да и с добычей нужно что-то делать.

Но как-то само получалось, что, едва Матвей покидал Холодные Северные Леса, старые приятели обязательно замолкали и погружались в тоскливые воспоминания. Эрвин не любил и даже боялся таких моментов и на правах хозяина сразу же доставал оставшиеся запасы хмельных соков. И потому гости ещё не скоро разлетались по домам.

Марьята обожала Лес. Обожала, как только может обожать всё самое интересное ребенок. Она уже давно была взрослой, создала семью и даже, что вообще было восхитительно и невероятно радовало, ждала малыша. И это новое ощущение себя в мире делали её ещё более восторженной и ищущей чего-то невероятного. Поэтому она, не дожидаясь мужа, ушла вперед.

Марьята давно была влюблена в Лес-Прародитель, изучала его жизнь и его население – животных и растения. И поэтому любила бродить среди стволов и трав, постоять неподвижно, прислушиваясь к шороху листвы, гулу ветра, щебету птиц. В такие моменты она переставала чувствовать себя маленькой и незначительной, она вообще переставала себя чувствовать, становясь огромной и великой, сама становясь Лесом-Прародителем.

Муж, отличный строитель и любящий мужчина, при всех своих добрых качествах, был ужасно прагматичным и всегда разрушал это волшебство общения с живой планетой, это чувство единения, порождавшее восторг в груди у Марьяты. Нет, он был достойным человеком, и она его любила. Но совсем не так, как Лес.

Поэтому, выходя за границу посёлка сегодня, опять, как в детстве, ожидала чего-то прекрасного. Замерла на пару мгновений: тропы Леса расходились от посёлка в разные стороны, и Марьята после мгновенной заминки пошла вправо, к плотным кустам подлеска. Там всегда можно было увидеть какую-нибудь мелкую живность.

И чудо случилось! Обогнув первый же куст, она замерла от восторга.

Перед ней стояло небывалое чудо – большое животное почти с человека ростом, серое, пушистое. Вот так диковинка! Большая диковинка! А глаза!.. Они были такие большие, милые и в то же время печальные, так умильно смотрели с огромной круглой головы, что Марьяте до дрожи захотелось потрогать, погладить это ласковое и доброе существо.

Но она сдержалась и просто протянула раскрытую ладонь ему навстречу – она была опытной в общении с лесной живностью и уважала всех жителей Леса, а потому предложила существу проявить разум, если оно разумно. Протянутая рука – жест доверия, жест дружбы, жест проверки. А ещё она заговорила ласковым успокаивающим тоном, что восхищена таким замечательным существом, что он чудесный, совершенно новый, ещё не известный науке зверь, и что о нём нужно узнать побольше, что она хочет лишь подружиться и не причинит вреда. Но зверь, неустойчиво стоящий на множестве своих ног, только чуть шевельнул мордой. И на ней появилось какое-то чувство, и от этого зверушка стала ещё более милой и уютной.

Марьята чуть более громко, но певуче, плавно, чтобы не спугнуть диковинного зверя, позвала мужа, который, не увидев её, мог выбрать другую тропинку, и также певуче предупредила, чтобы не шумел и не двигался резко.

И сделала один маленький шажок навстречу зверю. Тот смотрел на неё внимательно и, казалось, вопросительно, но протянутую в жесте дружбы руку игнорировал.

Переполненная радостью от встречи с чудом, женщина сделала ещё один, более уверенный шаг навстречу, улыбаясь всё сильнее – какая радость, какая удача встретить неизвестного обитателя Леса! Чудо, вот же оно! Как она и ждала.

Хотела поторопить мужа, пока зверь не спрятался в чащу, но, боясь спугнуть животное, молчала и только улыбалась, стараясь не показывать зубы.

Она не заметила молниеносного движения одной из конечностей и рухнула на траву. Под тихий звук бьющей из перерезанной артерии крови радость на её лице сменялась удивлением, а взгляд медленно стекленел.

Хлюпающее чавканье и звук ворочающегося тяжелого тела насторожили молодого человека, который, услышав голос жены, шел к ней от посёлка.

– Марьята, – так же напевно позвал он, вняв предупреждению. – Марьята, где ты?

И зайдя за пышный куст, замер, шокированный отрывшейся картиной. Его охватили боль и ярость, и он закричал, как может кричать только смертельно раненый, но готовый к бою зверь, и тут же бросился на тварь, что сейчас жрала его жену, его любимую, его единственную Марьяту.

Но победить он бы не смог. Даже причинить вред зверю у него не было ни шанса…

В посёлке не подняли тревогу, услышав совсем поблизости это нечеловечески яростный крик разумного жителя Леса, но забеспокоились. Несколько человек, кто ещё не успел разойтись по лабораториям и мастерским, вышли к околице узнать, кто кричал и что происходит. Они-то и стали следующими жертвами зверя.

Те, кто работал в помещениях и ничего не слышал или не хотел отвлекаться от дел, пали последними – справиться зверю с отдельными людьми было несложно. Нашёлся лишь один, который дольше всех сопротивлялся.

Он заскочил в высокое узкое строение, и вытащить его оттуда для Зверя оказалось непростой задачей. Но он проявил достаточно упорства, чтобы не упустить добычу. Из-за этой погони и возни с аппетитным существом Зверь не обратил внимания на птичку, вылетевшую из окошка башни, ведь она была такая маленькая и не обладала ни каплей сiлы.

А вот сопротивляющийся человек обладал, и немалой. Да ещё его запах страха!.. Он просто притягивал Зверя, как благоухающий цветок – бабочку. И потому всё-таки попался, но голубь, выпущенный последним жителем посёлка Родник, долетел до шефа стейта.

И сигнал Большой тревоги был услышан.

Глава 4. Идона

Идона

Утро началось для неё, когда небо, плохо видимое из-под купола Леса, стало светлеть. Идона сделала разминку и вышла за пределы поселения. Купание в росе, утренний озноб, и вот результат – невероятная бодрость и желание двигаться. Двигаться она планировала по лианам, потому что поставила себе цель – освоить их.

Девушка уже давно наблюдала за дикими животными, которые ловко использовали вьющиеся растения Влажного Леса. И часто обдумывала не только ловкость того или другого их движения, но и более прозаические вещи. Например, какую пользу можно было бы извлечь, владей она подобными умениями. И решила сначала освоить, а потом уж разобраться с тем, куда эти умения применять .

Ничто так не тренирует, как естественная среда обитания. Это она поняла давно, ещё в детстве, когда вместе с другими детьми проходила испытания в Лесу, далеко от их посёлка. Старшие учили, что Лес – колыбель, Лес – Прародитель, он – общий дом для многих живых существ. И если ты живёшь в Лесу, и ты разумен, то должен пользоваться своим преимуществом и выжить там, где живут другие, неразумные, которые могут быть и недружелюбными. Идона убедилась в этом на собственном опыте в одном из первых детских походов в Лес.

Детей начинали выводить за надёжные стены защитного купола поселения рано. Сначала ненадолго и недалеко. Затем всё дальше и на более длительное время. В таких походах дети учились чувствовать Лес-Прародитель, уметь правильно взаимодействовать с неразумными братьями – животными и растениями, присматривались к миру вокруг себя и могли найти свой интерес в жизни.

Именно в одном из таких походов Идона победила хищного муравья-гиганта, из чьего панциря сделала доспехи – свою гордость. Победа над таким крупным зверем была большим достижением для любого сапиенса, а для десятилетней девчонки вообще делом небывалым. Такая победа принесла ей славу на весь Лес-Прародитель и дала повод гордиться собой.

Именно в это время зародились у неё дерзкие мысли о том, что она сможет добиться любой цели, что у неё получится всё, чего она захочет, и что ничего невозможно нет в том, чтобы занять место своего отца во главе стейта.

Однако, в той победе над хищным муравьём был один печальный момент, который она не могла забыть, как ни старалась. Победа та была всё же случайностью, благоволением Леса-Прародителя, а не её охотничьим достижением. Если бы обстоятельства сложились по-другому, не быть ей первым ребёнком, единственной на весь Лес девочкой, победившей огромного муравья.

И когда отшумел триумф победы, утихли отзвуки поздравлений и восхищения людей, она смогла вспомнить каждую минуту боя с диким животным и, наконец, осознать случайность того, что произошло. И когда поняла, что все восхваления были незаслуженными, приняла для себя решение: отныне она будет самой сильной, и ни одна победа не будет случайной. Потому что случай, удача – штука переменчивая. И чтобы быть готовой ко многому, а лучше ко всему, стоило постоянно работать над собой, тренироваться, в естественной среде обитания – в Лесу, где не все к тебе относятся благодушно и где может пригодиться любой навык.

Поэтому – раннее утро, Лес, лианы.

Изучив как следует все виды гибких растений поблизости от окраины поселения, Идона принялась подниматься по ним, как по трапециям, выше и выше, подтягиваясь, вспрыгивая, вспоминая движения привычных обитателей лиан – пушистохвостых обезьян – и подражая им.

Мышцы приятно напрягались, ладони горели. Она приноровилась к упругости растений, соразмерила усилия, чувствовала, как с каждым движением у неё всё более ловко получается управлять своим телом на таких шатких, неверных опорах. В какой-то момент она почувствовала что-то сродни полёту, и у неё даже дух от восторга захватило. Прекрасно! Всё выходит! И тогда Идона попробовала прыжки на короткие расстояния. Затем зависания, и после – спрыгивания.

Она занималась от восхода до четверти зенита. В духоте верхних ярусов Леса она взмокла, раскраснелась и тяжело дышала, но тренировку не прекращала. К тому моменту, когда привычная к нагрузкам кожа ладоней горела так, что, казалось, вот-вот вздуются волдыри, а к потной коже густым слоем прилипли мелкие мошки, она успела сносно освоиться в воздухе. Многое ещё требовало отработки и доведения до абсолютной ловкости, но всё это можно было отработать и довести в другой раз. Сейчас было важно другое: пришел ли ответ из Центра.

Поэтому быстрые прыжки до самого прохода в поселение, её личный душ – привилегия, которую она себе выбила как дочери шефа. Затем – стянуть темные влажные волосы в высокий хвост (это делало её прямоугольное лицо серьёзнее), строгая одежда, которая подобает дочери и наследнице главы стейта и, конечно, доспехи. А ещё – немного заживляющей мази из слизи розовых улиток с лечебными травами на ладони и быстро к отцу.

Сегодня она надела наколенники и наплечники, сияющие золотистой полупрозрачной поверхностью. Отражающиеся от неё блики солнца пробегали по зелени поселения и слепили глаза случайным встречным, когда Идона шла по тропке между домов. И это очень поднимало настроение – приятно чувствовать своё превосходство. Да и наслаждение своим великолепием было ей не чуждо.

С тех пор как у неё появилась возможность носить доспехи, она не упускала её ни разу. Полное традиционное облачение было неудобно в повседневной носке, поэтому Идона всегда надевала хотя бы один элемент снаряжения – или шлем, или нагрудник или на крайний случай наколенники и налокотники. И всё потому, что каждый в поселении, да и во всём стейте должен помнить, кто она такая, да и самой себе напомнить кое о чём будет нелишним. А неприятные воспоминания о незаслуженной славе она спрячет от самой себя подальше.

* * *

Ту вылазку в дальнюю чащу Леса, когда на неё напал муравей-гигант, она не сразу восприняла как удачу. Столкнувшись нос к носу с огромным зверем, только голова которого была не меньшее её роста, а сила просто невероятно огромна, она не растерялась мгновенно среагировала и атаковала чудовище.

В мечтах Идоны никогда не рисовалась ничего подобного – она, маленькая девочка, смело сражается с гигантским муравьём. Вовсе не за этим она ушла в Лес, подальше от других детей. А чтобы испробовать древний, ещё металлический нож, из той эпохи, когда люди ещё не жили в Лесу.

Вчера она им хвасталась и показывала другим детям, говорила, что отец сам ей дал его в поход, потому что он ей доверяет, как себе, что любит её и для защиты готов пожертвовать самым дорогим, что у него есть. Дети тянули руки потрогать, просили посмотреть, но Идона ловко спрятала своё сокровище обратно в ножны и сказала, что не любой человек может дотронуться до оружия, ведь это опасно. Она может. Потому что она – дочь шефа! А если кто-то это сделает без спросу, того нож может и уничтожить нахала.

Сегодня она благоговейно рассматривала блестящий металл, размышляя, может ли такая вещь убить кого-то просто одним прикосновением, уже сама начиная верить и бояться своих вчерашних слов. Осторожно потрогала пальцем острие и тут же поняла, что поранила кожу. Какой же острый! Или это его собственная воля наказать избалованную девчонку? Сердце застучало быстрее, на лбу выступил пот.

Надо было выполнять задание наставника, но хотелось посмотреть, как металл режет листья растений, их стволы, легко ли входит в землю и вообще – насколько сильно отличается от привычного оружия из камень-дерева, с которым любой знаком с раннего детства.

Она огляделась, нет ли поблизости кого из ровесников. Но нет, всё было тихо, и она присела, чтобы срезать траву у самой почвы, держа раненый палец во рту. В эту секунду чуть шелохнулся куст за правым плечом, Идона мгновенно переполнилась гневом и обернулась, вскидывая нож – надоели, вечно ходят за ней по пятам и подглядывают!

Но на неё из зелёной завесы лиан смотрела жуткая морда огромного муравья. И девочка, действуя на рефлексах, вскочила и развернулась. От неловкого движения, а ещё от ужаса, она едва не упала на хитиновое чудовище. И вогнала нож в глаз зверю…

И когда маленькая Идона, поняла, что её крайне ценное оружие – редкий металлический клинок – торчит из глаза огромного чудовища, которое от боли заверещало, поднимаясь на задние лапы, то почувствовала невероятный, бешеный ужас: что она скажет отцу?!

Муравей, что теперь возвышался над ней на три, а то и четыре человеческих роста и поднял для смертельного удара членистую ногу, пугал не так, как гнев отца и возможные последствия. Ведь нож был непростой. Это была практически единственная металлическая вещь в их поселении.

Старинная, сакральная.

Не её вещь, чужая. Отцовская.

И эта ценная вещь была символом главы стейта, и взята в поход была без разрешения отца…

Шеф Марджн дал ей взглянуть на древнее оружие перед походом. Посмотреть, а никак не поиграть и не прихватить с собой! Но Идона сделала недозволенное, когда отец отвернулся, стащила клинок, взяла без спроса.

И теперь могла упасть в глазах не просто отца, а – что более страшно – в глазах шефа всего стейта! Пропади сейчас этот нож, стейт лишится символа власти и, как знать, не лишится ли она в будущем места, о котором уже сейчас втайне мечтала? Места своего отца?

Ужас и отчаяние, отрезавшие ей все связные мысли, подняли наружу первобытные инстинкты, какие бывают, наверное, только у погибающего живого существа. И девчонка с яростью сдёрнула с охотничьего пояса коротковатое, но тяжёлое копьё из камень-дерева и с невероятной для ребёнка силой засадила его в грудь муравья.

Ею двигали вовсе не разумные соображения. Она, конечно, знала, что именно там, в средней части, находятся жизненно важные органы, одинаковые как у мельчайших, что встречаются в жилищах сапиенсов, как и у таких гигантов, что возвышался сейчас над ней. Её действиями руководил ужас перед позором. Да и мыслей не было никаких, одно только страстное желание вернуть драгоценный нож.

Удар копья получился сильным и точным – огромный муравей стал падать назад и в сторону. Идона в ужасе смотрела, как теряет равновесие огромная туша, как заваливается, подминая высокие папоротники, как бессильно свешивается гигантская башка, с торчащей из глаза рукоятью отцовского ножа, как в последнем конвульсивном движении содрогаются членистые конечности.

Как во сне, осторожно, на полусогнутых ногах, готовая тут же сбежать, обошла Идона стороной брюшко с ядовитой железой и приблизилась к туше неподвижного зверя. Осторожно взобралась на толстый ус и дотянулась до ручки ножа, дрожа всем телом. Из чащи слышались встревоженные голоса детей и наставников. Она одним рывком выдернула нож, спрыгнула вниз, отёрла и спрятала его в чехол на поясе, не отводя взгляда, полного ужаса, от неподвижного громадного муравья.

Как потом рассказывали наставники, маленькая Идона, будто застыла, закаменела, но не проронила ни единой слезинки. Весь тот день, когда вокруг неё праздновали победу, разделяли тело погибшего зверя на части и решали, что брать с собой, а что оставить в Лесу, девчонка молчала, глядя в пространство, дрожала, снова и снова переживая нападение чудовища. А на следующий день поняла: она – слабачка. Рука, вонзившая копьё в зверя, противно ныла в запястье и плече, в голове крутились произошедшие события, повторяясь снова и снова, а дрожь всё не оставляла её.

Возвращался в поселение детский отряд победителями. Да ещё удачно, что с почтовой башни кто-то увидел их колонну между деревьями и все жители вышли встречать детей. Каждый был нагружен, каждому досталась ноша – хоть небольшой кусочек убитого муравья: кто-то тащил членики лап, кто-то фрагменты туловища или усы.

Идона несла голову, вернее, то, что от неё осталось: пустую хитиновую скорлупу. Вид устрашающих жвал внушал уважение не только к самому зверю, но и к той, что его победила.

Лишь через несколько дней, когда нервы немного успокоились, а отцовский нож вернулся на законное место, Идона наконец в полной мере оценила значение этого события в своей жизни. В их стейте не было человека, который мог похвастать доспехами из гигантского муравья, а она – сможет. Её победа стала событием в жизни стейта, редкостью, диковинкой на весь Лес.

Отец, правда, не казался столь же восторженным, как мальчишки, которых Идона так часто заставляла себя уважать. Но это ничего. Зато теперь никто, ни единый сапиенс уже не сможет поставить под сомнение её силу, даже если той, другой сiлы в ней почти нет.

И чтобы никто не забывал, что она уникальна, что победила гигантского муравья, что смогла, что у неё есть право считаться наследницей шефа, она и носила эти доспехи. А ещё чтобы напоминать себе – в жизни бывают случайности, и нужно много работать над собой, чтобы они не застигли тебя врасплох.

* * *

Отец сидел за огромным столом в большом и светлом помещении, сияющим почти так же как и её доспехи. Как и всегда, Идона вошла, замедлив шаг, чтобы полюбоваться прожилками гигансткого кленового листа под полированной поверхностью, а затем с надеждой на хорошие вести подняла взгляд на отца.

– Здравствуй, уважаемый Мариджн, отец мой, – церемонно поздоровалась она. – Какие новости из Центра?

– Здравствуй, уважаемая Идона, дочь моя. У меня нет хороших новостей.

Голос отца был усталый и безжизненный.

– А какие есть, отец мой?

Он тяжело вздохнул и ответил тоном, навевающим тоску:

– Никаких нет, дочь моя.

Идона задрала подборок и сложила руки на груди. Взгляд на отца получился каким-то надменным, но вполне отражавшим её отношение к слабакам вообще и этому – в частности.

– А каких новостей мы ждём, отец мой?

Она почти и не раздражалась на такую неполную информацию. Зачем? Давно знакомая, злившая её в детстве манера отца выражать свои мысли, когда хотелось расспрашивать, выпытывать подробности, подпрыгивая на месте от нетерпения, сейчас приводила к глухой неприязни, но не тревожила. Возможно, просто она повзрослела.

Когда Идона была младше, она требовала, чтобы отец прекратил её дразнить и выражал свои мысли связно. Порой доходило до истеричного визга и топанья ногами, но с возрастом она смирилась, решив для себя, что у этого человека мысли просто именно так сумбурно и несвязно роятся в голове.

– Мы ждём? – переспросил отец. То ли усомнился в том, что ждут, то ли что ждут именно они.

– Да, отец мой. Каких новостей мы ждём? – терпеливо повторила Идона, не меняя тона.Подобные разговоры хорошо вырабатывали выдержку. Когда она займёт место отца, ей пригодится и огромное терпение, и умение правильно задавать вопросы. И девушка пользовалась возможностью отточить умения – чем не тренировка для будущего вождя, первой женщины-шефа стейта?