Текст книги "Равная солнцу"

Автор книги: Анита Амирезвани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Наконец музыка стала медленнее, а люди кружились все тише и понемногу останавливались. Остановившись, приходили в себя и двигались к подушкам, сесть и освежиться чаем и засахаренными фруктами. Выглядели они умиротворенными и счастливыми. Я завидовал их успокоенности. Под бременем ежедневной службы у Пери было так легко забыть, что такое единство между тобой и Богом всегда рядом.

Мужчина постарше, с лицом, изрытым складками, точно каштановая скорлупа, сел рядом. Я поздоровался и спросил его о здоровье.

– Что беспокоиться обо мне! – сказал он. – Мир идет к концу! А все из-за овцы.

– Правда, отец? И как это?

– Овца заболела, – ответил сосед. – Она упала, выпрямив ноги, закостеневшие настолько, что не смогла больше стоять.

– Ваши загадки слишком глубоки для этого скромного разгадчика. Как это предсказывает конец света?

– Никаких загадок, сынок! Не для тех, кто знает правду.

Я сделал вид, что слежу за мальчиком, разносившим чай.

– Мы все в ничтожестве, – настаивал старик, и его морщинистое лицо было печально-сосредоточенным. – Все мы.

– Отец, могу я предложить вам чаю?

Привстав, я хотел подозвать мальчика с подносом.

– Мне не нужен чай. Мне нужно исцеление.

Я молча согласился с ним.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Остаджлу… – пробормотал он, и я удивленно сел обратно.

– А что с ними?

– Суфии продали им больную овцу, – сказал он, – и теперь они в гневе.

Это было уже проще.

– Почему же знаток не осмотрел ее и почему не выплатить возмещение, если надо?

– Слишком поздно, – ответил он. – Кинжалы вынуты, кровь с обеих сторон пролита.

Я вздохнул:

– Если это была просто стычка, отец, положитесь на Бога, судию всех вещей.

– Бог был на нашей стороне, – прошептал он, склоняясь ко мне, словно к заговорщику. – Наши люди победили остаджлу, которые нам не простили.

– А ваши люди, должно быть, отчаянны, – сказал я, чтоб разговорить его.

– Отчаянны, только их мало. Теперь они скрываются, боясь за свою жизнь. Увы, свету конец!

Он издал жуткий стон после этих слов, но никто вокруг не обратил внимания. Я не отставал:

– И отчего же свету конец?

– Они хотят нас уничтожить! – Он повысил голос, словно впадая в неистовство. – Кто может надеяться выстоять против совместных усилий всех кызылбашей?

– Всех кызылбашей? Но разве это не спор с остаджлу?

– Так, сын мой, но против нас послали всех воинов.

– Неужели? Но кто?

Мальчик с чаем подошел. Старик положил в рот финик и отхлебнул глоток. Я смотрел на него, не зная, правду ли он говорит.

– Великий и единственный, – ответил он, видимо слишком боясь назвать имя шаха Исмаила.

– Но почему он послал их против суфиев?

Пока старик прихлебывал чай, я вспомнил, что суфии считали Колафу своим духовным вождем.

– Они боятся нашей силы, – ответил он.

– Да сохранит Бог ваших соратников.

– Иншалла.

Я допил чай, поблагодарил старика за беседу и быстро ушел. Почему шах счел необходимым воспользоваться ссорой из-за больной овцы как поводом наказать суфиев? Он мог бы наказать кого угодно. И если шах желал, чтоб остаджлу отомстили суфиям в качестве доказательства своей верности, с чего он решил послать кызылбашей? Мне надо было придумать, как собрать эти непонятные и разрозненные осколки в ясную и четкую картину.

Поспешив во дворец, я рассказал Пери все, что узнал от суфия, с удовольствием отмечая по ее глазам, как она впивает новости. Но затем она нахмурилась:

– Я думала, ты болен.

– Был, – поспешно ответил я. – Я пошел на сама за целебной силой.

Пери недоверчиво прищурилась:

– Ради твоей же собственной безопасности лучше сообщай мне, чем ты занят.

– Непременно.

Прежде чем мы смогли перейти к обсуждению моего поведения или значения узнанного мною, явилась ее матушка со своими спутницами. Я произнес все приветствия и отступил к дверям в ожидании приказаний.

Царевна поздоровалась с матерью и велела подать угощение, но так ерзала на подушке, что ее недовольство было очевидно.

– Дитя мое, я принесла новости. Помнишь, я обещала тебе вернуться со списком подходящих женихов?

– Помню, но сегодня я занята, – ответила Пери, поморщившись. – У меня сразу несколько дел, куда серьезнее, чем выбор мужа.

– Нет, слушай меня, – сказала мать, устраивая на подушке свои бедра. – Нынче утром я получила письмо от родственницы из Систана, которой я писала насчет твоего двоюродного брата Бади аль-Замана.

Пери вздохнула, и я безмолвно откликнулся ее нетерпению.

– Не беспокойся, я не собираюсь тебе его предлагать, – продолжала мать. – Бади аль-Заман мертв. Его нашли в постели с кинжалом в сердце.

Глаза Пери затуманились, будто она мгновенно ослепла.

– Боже милостивый!

– И не он один, – добавила мать. – У него был сын, годовалый младенец. Найден задушенным в детской.

Мы все потрясенно молчали. Плечи Азар-хатун поникли, словно на них обрушился удар. Я почувствовал, что мое лицо кривится от невозможности поверить, как и лица стоявших вокруг.

– Какой ужас! – выдохнула Пери. – Что может быть нежнее, любимее и драгоценнее младенца? Что омерзительнее убийства дитяти, через великие страдания подаренного матерью миру? Это невообразимо.

– Да смилуется Бог над его душенькой, – прошептала Дака-черкес.

– Нам нельзя терять способность мыслить, особенно сейчас, когда она нам так нужна, – сказала Пери. – Убийство ребенка подтверждает, что это удар, призванный уничтожить весь род Бади аль-Замана. Кто ответит за это?

– В письме не сказано. Однако ясно, что народ провинции возненавидел правителей-кызылбашей и намерен выдвинуть своего правителя.

– Значит, нам придется разбираться еще одним бунтом.

– Боюсь, что так.

Взгляд Пери встретился с моим, и я мгновенно понял, чего она боится.

– У кого есть известия от других царевичей за последние дни?

– У меня нет, – сказала Дака.

– Джавахир, немедленно отправляйся проведать Ибрагима и Гаухар.

Я поспешно выбрался из дворца и зашагал вниз по Выгулу шахских скакунов к дому Ибрагима и Гаухар. Оставалось надеяться, что найду их целыми и невредимыми. Наверное, мне окажут честь краешком глаза увидеть их знаменитую библиотеку, включавшую тысячи книг, в том числе и бесценную рукопись стихов Джами, создававшуюся десять лет.

Мне не позволили даже войти во двор. Вооруженные люди остановили меня и сказали, что Ибрагим под домашним арестом. Задыхаясь, я вернулся в дом Пери, где меня встретили громкие рыдания. Мать Пери прильнула к ней, заливаясь слезами. Пери обнимала ее, стараясь успокоить.

– Что случилось? – спросил я Масуда Али, чьи зеленые глаза совсем потемнели от страха.

– Сулейман, брат Пери, мертв, – прошептал он.

Я в ужасе отшатнулся.

– Сводные братья, Имамкули-мирза и Ахмад-мирза, тоже найдены мертвыми в своих покоях.

Им было всего тринадцать или четырнадцать. Я сполз на подушку, и вдруг у меня в мозгу прояснилось, будто крохотные разноцветные черепки сложились в мозаичную картину. Пока кызылбаши занимались войной с суфиями, царевичей некому было защитить и Исмаил без труда мог приказать остальным вельможам казнить, кого ему хотелось. Я был благодарен Богу, что Махмуд жил в далекой провинции, в самом сердце Кавказа, но эти новости переполнили меня ужасом, и я решил немедленно его предупредить.

– Отчего Бог посылает мне столько горя? – в слезах причитала Дака. – Сначала муж, затем мой единственный сын. Я не выдержу следующего. Какая женщина утратила больше?

– Или какая из дочерей? – ответила Пери. – Сколько смертей еще надо увидеть?

– Дитя мое, ты еще так молода и уже столько перенесла! – Дака провела пальцами по сухим векам Пери, нащупывая влагу. – Почему ты не скорбишь?..

– Ливень из черных туч льет в моем сердце, – прошептала Пери. – Погода во мне такая, какой никто еще не видел. Но я не позволю себе сломиться, когда могу помочь царевичам, которые пока живы.

– Мое бедное дитя! – Ее мать согнулась в рыданиях.

– Матушка, я должна выстоять.

Глаза Пери нашли меня, без слов умоляя о целебном бальзаме хороших вестей.

– Что ты узнал?

У меня свело внутренности от желания утешить ее.

– Шахская стража стоит перед домом Ибрагима, но я думаю, что он еще жив.

– Так, Джавахир, мы должны найти кого-то, кто поможет нам защитить его.

– Да, и остальных детей шаха, – быстро добавил я, – например Махмуда.

Я поперхнулся, выговаривая его имя.

Пери велела принести свои покрывала, и я поспешил за нею к высоким деревянным дверям, пока спутницы вели матушку в ее покои.

– Я виновата в том, что думала недостаточно быстро, – говорила мне Пери. – Я же вчера видела, как собирается отряд на Выгуле. Когда ты сказал мне о суфиях, я должна была немедля высчитать. Кто из приближенных шаха может знать все о его намерениях?

– Наверное, никто. Подозреваю, что свои приказы о казнях он отдавал исполнителям по одному.

– Нам надо встретиться с Султанам. Надеюсь, материнское сердце угадывает больше.

Когда мы шли садами, полил тяжелый ледяной дождь, стегавший, словно плеть. Лицо Пери казалось покрытым слезами. Она вытерла покрасневшие глаза, и лишь тогда я понял, что она никак не может запрудить реки своей скорби.

Когда мы вошли в покои Султанам, Пери велела евнуху провести нас к госпоже. Он ответил, что спросит, принимает ли она.

– Это срочно, – сказала Пери. – Мы не уйдем, пока не увидим ее.

– Как пожелаете.

Вскоре нас пригласили. Сошвырнув с ног мокрую обувь перед дверями Султанам, Пери вошла. Я аккуратно составил ее черные, тисненные золотом туфли и оставил рядом свои.

Султанам сидела на подушке, облаченная в черные траурные одежды. Глаза ее покраснели, великолепные седые кудри беспорядочно разбросаны по плечам. Пери поздоровалась с Султанам со всем уважением, полагающимся «первой жене моего почитаемого отца». После ответного приветствия Султанам Пери опустилась на подушку рядом с нею и начала говорить очень тихо и серьезно.

– Знай, что я смирю себя как угодно, лишь бы заручиться твоей помощью, – сказала она. – Пятеро царевичей мертвы, среди них мой брат, второй под домашним арестом, судьба остальных неизвестна. Твой сын решил уничтожить всю династию?

Глаза Султанам наполнили слезы, а рот искривился – она признавала поражение.

– Хотела бы я знать, что у него на душе, – ответила она. – Этим утром, когда услышала про царевичей, я пошла к нему. Я бросилась перед ним на колени, рвала волосы и умоляла пощадить моего сына Мохаммада Ходабанде и пятерых его детей. Исмаил ответил, что мятеж повсюду и что я должна предоставить ему вырывать злодеев с корнями.

Две женщины обменялись взглядами.

– Я глубоко сочувствую твоей утрате, – добавила Султанам.

– А я твоей. Все ли наследники под угрозой?

– Не все, – ответила Султанам. – После того как я поклялась, что умру от горя, Исмаил обещал пощадить Мохаммада и его детей, пока они вне Казвина. Тогда я послала гонца к Мохаммаду и его старшему сыну Султану Хассанмирзе, предупреждая, что любого незнакомца они должны воспринимать как возможного убийцу.

– Но Мохаммад непригоден для трона, – возразила Пери. – С чего Исмаилу преследовать человека, уже ослепшего?

Султанам вздохнула.

– Ты и не представляешь, как меняются дети, – ответила она. – Они начинают жизнь, присоединенные к твоему телу, а вырастают в совершенных чужаков.

Никто ничего не сказал. А что было говорить, если даже мать шаха не могла найти объяснение его поведению?

– Досточтимая госпожа, – сказал я, – могу я спросить, рискуют ли сестры шаха также пасть жертвами его гнева?

Султанам взглянула на Пери.

– Я не думаю, что он способен повредить женщинам, – сказала она. – Прежде всего потому, что даже самая мудрая из них не может занять его трон.

– Не будем говорить об этом, – прервала Пери, как всегда безразличная к своей собственной безопасности. – Что с другими царевичами?

– Не знаю, – беспомощно отвечала Султанам.

– Но Ибрагим под домашним арестом. Он цвет нашей династии, вы же знаете. Со всем смирением спрашиваю вас: можете ли вы упросить своего сына спасти его?

– Нет.

– Почему «нет»?

– Я уже вырвала уступку у своего сына. Остальное в руках Господа.

Казалось, Пери думает, что Султанам не понимает ее слов.

– Вы видите, что остальным моим братьям и сестрам угрожает смерть?

– Я буду молиться за их безопасность.

– Этого мало.

Султанам оставалась неподвижной и бесстрастной.

– Я сделала все, что могла.

Пери выглядела так, словно в мозгу у нее лопнул сосуд и выбросил всю кровь ей в лицо.

– Мне понадобится более серьезная помощь. Вы царица всех женщин, несущая ответ за здоровье всей династии.

– Длань этого шаха сильнее материнской.

– Мать-царица должна сделать больше, чем только защищать свои интересы, – настаивала Пери. – Подумайте, что сказал бы мой отец, если б узнал, что вы обрекли других его детей могиле!

Султанам была уязвлена:

– Прекрасные слова от женщины, которая отстаивает лишь себя!

– Забудем пока обо мне. Встаньте и исполните свой долг!

– Похоже, ты считаешь, что женщина может все, но это не так. Не забывай, и ты женщина. Невзирая на все твои уловки, женщине трона не получить.

– Кому какое дело, болтается ли что у меня между ногами? – возвысила голос Пери, яростно напрягшись. Она резко встала, прошла к дверям и схватила свои черные туфли. – По крайней мере, я была бы лучшим шахом, чем убийца.

– Но ты не царевич и не его мать, какая от тебя польза? Лучше бы выбрала более подходящую роль, чем та, которой ты никогда не получишь.

Пери споткнулась, будто ее ударили.

Повернувшись, она швырнула туфлю в Султанам так молниеносно, что та не успела даже прикрыться. У меня перехватило дыхание, когда черная кожаная туфля скользнула по волосам Султанам, ударилась в стену и оставила на ней мокрое пятно.

Пери уже исчезла в коридоре, оставив меня ярости Султанам.

– Тысяча извинений за мою госпожу, – торопливо сказал я. – Тяжесть горя помутила ее рассудок. Пожалуйста, простите ее.

Скулы Султанам багровели от гнева.

– Она никогда не научится владеть собой. Ей придется расстаться с головой, если она будет продолжать это.

– Умоляю о прощении, – мертвея, выговорил я. – Могу я устранить оскорбительную обувь с ваших глаз?

Султанам сделала отвращающий жест. Я подобрал туфлю и спросил, могу ли последовать за царевной. Получив разрешение, я метнулся из покоев Султанам. Пери обула лишь правую ногу и так шагала домой через мокрые сады. Земля кое-где уже замерзла, обнаженная нога посинела, но Пери, казалось, не замечала холода. Я протянул ей туфлю, и она надела ее, будто ничего не случилось.

– Что она сказала?

– Что у вас дурные манеры.

– Лучше быть невежей, чем трусом.

Пери была права. Обязанностью Султанам было защитить всех детей и внуков своего мужа, даже тех, что не были плодом ее чресел.

– Мы должны известить вождей кызылбашей, если кто-то из них в городе, и спросить, вступятся ли они за Ибрагима, – сказала Пери. – Надо также разослать самых быстрых гонцов к тем царевичам, что еще живы, и к их охране, рассказать им, что случилось, и призвать их скрыться. Спасем, кого сможем.

Дома она принялась действовать.

– Азар-хатун! – свирепо крикнула она, и главная прислужница вбежала в комнату. Ее проворный шаг был среди тех качеств, которые Пери любила в слугах. – Бумаги, свежих чернил, два калама, вторую доску для письма и горячий кофе, именно в таком порядке, – сказала она. – Бегом!

Азар-хатун с готовностью исчезла, и до нас донеслись ее тихие, но твердые приказания другим слугам.

– Повелительница, мы должны быть осторожными в письмах на случай, если они попадут во враждебные руки. Попробуем написать о царевичах так, словно наша цель – сообщить, что те, кто лишился шахской милости, неминуемо плохо кончат. Так мы не будем выглядеть противостоящими его воле, если письма перехватят.

– Очень разумно, – согласилась она. – Мы будем писать вместе, а потом я подпишу все послания. Мы должны суметь известить столько членов моей семьи, сколько сможем.

Азар внесла серебряный поднос с кофе, и мы выпили его, чтоб укрепить свою стойкость. Я установил доску на бедрах, разгладил лист бумаги и погрузил тростниковое перо в чернила, слегка обтерев о край во избежание клякс. Написав первое письмо как можно быстрее, я отдал его на подпись Пери, затем набросал второе. К полуночи я сложил первые несколько писем к ее братьям в холщовый мешок, отдал его самому надежному гонцу и велел немедля раздать своим людям для доставки.

Всю эту долгую ночь мы писали письма ее родным, прерываясь только на засахаренные фрукты или очередную чашку кофе. Азар следила за тем, чтоб масляные светильники ярко горели, а растопленный воск был наготове, – Пери вдавливала в него свою печать, как только чернила на письме высыхали. Когда у нас уставали руки от писания, Азар усердно растирала их. Она разминала мои кисти, а я, откинувшись на подушку, любовался крошечной родинкой у ее губ. Я чувствовал себя смертельно уставшим и одиноким. Думал я и о том, не пустит ли Азар-хатун меня в свою постель, но ее безразличие говорило, что ей это не нужно.

Первый призыв к молитве донесся до нас, когда запечатывалось последнее письмо. Я быстро написал добавочную короткую записку Махмуду, хотя Пери уже написала ему; я молил его быть осторожным во всем и подписался «Твой любящий учитель».

Глаза Пери глубоко ввалились, и я был уверен, что они – отражение моих собственных.

– Буду молиться, чтоб нам удалось спасти вашу семью, – сказал я.

Восемь ее родных и двоюродных братьев были, как мы полагали, еще живы.

– Иншалла, – отвечала она и затем взглянула на меня с новым сочувствием. – Теперь я узнала больше о мучительной печали, которую ты изведал еще юным. Смерть всегда уродлива, но убийство члена семьи просто ужасно. О, мое разбитое сердце!

– Повелительница, мне очень жаль, – тихо сказал я. – Поверьте, я понимаю, что утешения не существует.

Я сложил письма в сумку и отправился в очередной поход к начальнику ее гонцов, молясь про себя, чтоб эти послания пришли вовремя и возымели действие.

Несколько часов спустя Пери велела мне снова идти к дому Ибрагима и проверить, что там. Утро было холодное, гололед покрыл землю, я шел по главной улице среди облетевших деревьев. Оставалось надеяться, что шах Исмаил решит явить Ибрагиму свое великодушие. Может быть, в этот раз меня впустят в его дом и я смогу взглянуть на него, чтоб донести до Пери этот подарок.

Когда я подошел, мне стало легче оттого, что стражников-черкесов уже не было. Я постучал тяжелым кольцом, предназначенным для женщин, и одна из служанок Гаухар открыла дверь. Она сказала, что ее госпожа во внутреннем дворе.

– Я не могу тебя проводить, – грубо добавила она. – У меня полно работы.

Я решил, что ее грубость оттого, что стражники перевернули весь дом. Пройдя по коридору через просторную комнату, я увидел множество полок, таких пустых, что в свете раннего утра они казались печальными. Без сомнения, тут и была знаменитая библиотека, но где же книги? Мое сердце сдавило, когда я увидел выпавшие страницы рукописей, на которых остались отпечатки сапог.

Подходя ко двору, я учуял огонь, что было странно для такого времени. Там пылал большой, до самого неба, костер, который поддерживал пожилой мужчина. Гаухар сидела на промерзшей земле, словно последняя служанка, ее спина горбилась под черной накидкой, а печальное лицо освещало скачущее пламя.

– Салам алейкум. Я принес привет от Перихан-ханум, – сказал я.

Гаухар продолжала смотреть в огонь, молчаливая как могила. Меня охватила тревога.

– Моя повелительница спрашивает о вашем здоровье и желает знать, не может ли она чем-нибудь помочь вам.

Гаухар сомкнула веки, и две больших слезы покатились по ее скулам.

– Пери была права. Нам следовало бежать.

Она забилась в таких безутешных рыданиях, которые смягчили бы даже сердце Исмаила.

– Его убили нынче утром, – сказала она, – и у них не нашлось милосердия убить меня вместе с ним.

Какие могли быть слова для такого случая? Можно было только молчать.

Слуга ворошил костер, и к небу взлетали клочки горящей бумаги. Я подумал, что Гаухар пыталась сжечь уличающие документы, но тут я заметил несколько обугленных книг стихов, их страницы уже потемнели и закручивались.

– Ах! – в тревоге крикнул я слуге. – Туда по ошибке попали книги!

Он отвернулся. Гаухар запрокинула голову и жутко захохотала:

– Никакой ошибки.

Я уставился на нее.

– Исмаил не получит их! – закричала Гаухар. Она раскинула руки и замахала ими. – Наконец-то они в безопасности!

– Вы хотите… вы хотите сказать… – Я не мог найти в себе сил задать вопрос. – Где они?

– Я сожгла их.

– Все?

– Все. Кроме этих. – Она указала на обугленные остатки в золе.

Тысячи книг – труд бесчисленных писцов, позолотчиков, художников – стали дымом в одно-единственное утро! Утрата была слишком огромной, чтоб измерить ее.

Ликование Гаухар стихло, когда она увидела выражение моего лица. Рыдания снова сотрясли ее тело с такой силой, что она задохнулась и раскашлялась. Я помчался назад, в дом Пери, и привел несколько евнухов и женщину-лекаря. Она дала Гаухар снотворное питье; выпив его, та сказала:

– Молюсь, чтоб никогда больше не просыпаться.

Среди всей этой сумятицы мирза Салман позвал меня в свое управление, чтоб рассказать, как Салман-черкеса назначили хранителем Драгоценнейшей из печатей шаха, то есть на место Ибрагима. А ведь Ибрагима еще и не похоронили, когда было сделано это назначение. Как быстро меняют любимцев, как быстро стирают все их следы!

Пери вознамерилась посетить своего дядю, чтоб попросить его помочь ей с остальными наследниками. Как хранитель печати, он был теперь одним из самых высокопоставленных чиновников державы.

– Мы не можем думать только о себе или о своем достоянии, – упорно твердила Пери.

Я не понимал, что она имеет в виду, пока она не достала из сундука и не протянула мне часть женского наряда: темный чадор и пичех, чтоб закрыть лицо.

– Когда мы выйдем из дворца, ты должен будешь снять чалму и облачиться в это.

– Выйдем из дворца?

– Мы тайно пойдем встретиться с Шамхалом у него дома. Это даст ему возможность отрицать наш приход.

– Но это же запрещено!

– Джавахир, – сурово сказала Пери, – у нас нет выбора.

Если нас поймают, меня накажут за то, что я дал ей выйти. Я рисковал своим положением и, возможно, самой своей жизнью. Но Пери была права: что толку от наших жизней, если Исмаил убьет всех своих братьев, а может, и сестер?..

– Повелительница, как вы рассчитываете выйти наружу?

– Следуй за мной.

Мы прошли через гарем так быстро, что воздух, казалось, расступался перед Пери. Я шагал за нею до самого дальнего конца двора, где возвышались стены, слишком гладкие и высокие, чтоб на них можно было взобраться. К моему удивлению, она исчезла в густых кустах. За ними стоял старый садовый домик, где прежде устраивали завтраки на воздухе, но сейчас он обветшал и зарос. Пери вошла туда; пол был выложен зелеными и желтыми изразцами, кое-где вывалившимися. Нагнувшись, Пери, задыхаясь от натуги, сдвинула большую тяжелую плитку. Открылся проход, ведущий вниз.

– Аджаб! – воскликнул я.

Так вот как они с Марьям сумели побывать у цыган! С царевной ничего нельзя было предсказать.

Мы спустились в темный подвал, и я задвинул за нами изразец. В темноте мы добрались до высокой деревянной двери, которую Пери отперла ключом величиной с мой кулак.

– Светильника у меня нет, – сказала она, – но я знаю дорогу наизусть. Держись за угол моего платка, чтоб не потеряться.

Пери заперла дверь. В подземном ходе было холодно и тихо, как в могиле.

– Никому и никогда не говори об этом, – сказала Пери.

– Обещаю, – ответил я, радуясь такому ее доверию.

Мы долго шли и наконец наткнулись на вторую дверь.

Пери отперла и ее, и мы попали во второй проход, затем поднялись по ступенькам и пробирались по грязи, пока не вышли в другое полуразрушенное здание в гуще деревьев одного из заброшенных садов рядом с Выгулом шахских скакунов.

Завернувшись в пичех и чадор, я поплотнее собрал темную ткань у подбородка. Сквозь редкое переплетение нитей можно было видеть, но я чувствовал себя ослепленным. Когда мы пересекали сад, я старался подражать легкой походке Пери.

– Ты идешь как мужчина, – упрекнула она. – Семени, а не шагай. Будто тень от облака.

Я сдвинул ноги и засеменил, как видел у женщин.

Мы быстро дошли до боковой улочки, где жил Шамхал. Мужчины оглядывали нас и отпускали грубые предложения, от которых я ощущал себя вывалянным в грязи. Это и значит – быть женщиной, всегда на виду? Мне не хватало моей обычной уютной незаметности.

Пери представила нас слугам как сестер Шамхала, отказавшись открыть лицо, пока нас не провели к ее дяде.

Шамхал пил свой вечерний чай. Он изумленно уставился на представшие перед ним фигуры, но когда Пери заговорила, он тотчас узнал ее голос. Отослав слугу, Шамхал велел ему не входить, пока не позовут. Как только дверь закрылась, Пери отодвинула свой пичех, а я свой.

– Во имя Всевышнего! – сказал Шамхал; его обычно цветущее лицо бледнело. – Как ты получила разрешение покинуть дворец? – Он поспешил к двери удостовериться, что она прочно закрыта, и даже после этого не перестал оглядываться. – Тебя что, по голове стукнули? Подумай, что с тобой сделают, если Исмаил дознается.

– Я вынуждена была прийти.

– Такой риск!

Пери села, а я остался стоять у дальней стены.

– Я тут из-за царевичей, которых убили, – ответила она сдавленным голосом. – Но я пришла не за соболезнованиями. Я пришла спросить, когда знатные люди сафавидского двора собираются остановить эту бойню?

Шамхал отступил:

– Что мы можем сделать? Убийства были по прямому приказу твоего брата, света вселенной.

– Дядя, оставь дворцовые витиеватости. Шах уничтожил половину династии. Собираются ли высокородные что-нибудь сделать?

– А что мы можем?

– Шах, впавший в безумие, может быть смещен законным образом.

– Но этот не безумен, не болен и не слеп. У нас нет веских оснований.

– Несправедливость – не основание?

– Нет несправедливости в том, что исходит от шаха.

– Опять дворцовое пустословие, – сказала Пери. – Разве знатным все равно, что происходит?

– Конечно нет. Все удручены положением дел.

– Ты просил кызылбашей о помощи?

– Нет, ведь их отправили громить суфиев.

– Почему? Они же этого не заслужили.

– Знаю.

– Придворные мужчины или нет?

Его плечи напряглись.

– Повсюду шпионы Исмаила. Никто дохнуть не может без того, чтоб он не услышал.

– О Всемогущий! Я безоружная женщина, просящая о помощи, – никто не решается встать за верное дело?

– Что такое «верное дело»?

– Когда правители других царств обнаруживали признаки умственного нездоровья, знатные придворные просили старейшую из женщин-родственниц о разрешении сместить его, и когда получали, то смещали безумца. Похоже, те люди были храбрее наших.

Он чувствовал себя так неуютно, словно она держала у его глаза раскаленную кочергу.

– Я хотел бы помочь.

– Разве ты и другие не боятся, что он не прекратит убивать своих единокровных?

– Конечно. Все надеются, что, проявив верность, они останутся невредимы. Любое проявление неверности карается так быстро, что мы и подумать об этом не смеем.

– Мой отец был прав, заперев его в тюрьму, – сказала она. – Мне надо было быть осторожнее. Он разглядел в Исмаиле то, чего никто из нас не знал.

– Верно.

– Ты можешь, по крайней мере, защитить внуков Султанам?

– Если шах потребует их смерти – нет.

– Шамхал, что с тобой стало?

– Я пытаюсь выжить как могу. Это все, что человек может при таких обстоятельствах.

– Так жить – мерзко.

Его широкое лицо набухло от гнева.

– Ты так считаешь? Другие возможности куда мерзостнее.

– А именно?

– А именно то, что я, по крайней мере, советую Исмаилу каждый день, стараясь добиться милосердия и благости. Я пытаюсь повлиять на его решения, приводя примеры доброты. Что делаешь ты?

– Он не оставил мне ни единой попытки что-нибудь сделать.

– В точности как мне. Ты обошлась с ним пренебрежительно. Ты отвергала его приказы. Ты не воспользовалась временем, за которое могла стать доверенным слугой. Вот итог – у тебя не осталось никакого влияния.

Лицо Пери сверкнуло темным пламенем.

– Я заслужила лучшего.

– Почему?

– Потому что я столько знаю. Потому что я дочь своего отца. Потому что я искуснее правлю, чем он.

– Все правда, но сейчас это нам не поможет. Я умолял тебя склониться перед ним, явить свою покорность. Но ты не пошла на соглашение и потому осталась бессильной.

– По крайней мере, я не струсила. Я стою за то, во что верю.

– Красивые слова, – сказал он. – Они могут стать еще красивее, когда ты претворишь их в стихи. Но что пользы от слов? Сейчас, когда тебе это нужнее всего, ты не можешь даже добиться приема у своего брата.

– Я не склонюсь перед его нелепыми приказами, как ты. Сколько людей ты еще оставишь и увидишь мертвыми?

– Столько, сколько надо, пока я могу влиять на него настолько, насколько могу, и приспосабливаться, когда не могу.

– А если ты проснешься и увидишь над собой его слуг с удавкой в руках?

– Я буду исполнять свой долг.

Пери была так потрясена, что ударила себя кулаками в виски:

– Словно крысу уговариваешь не есть из отхожих ям!

– Ты сама жрешь дерьмо! – взревел Шамхал так, что у меня отдалось в зубах. – А если ты попытаешься сбросить его и увидишь тех же слуг, но над собой?!

– По крайней мере, умру, зная, что сделала все, что могла, противясь ему!

Пери вскочила и набросила чадор.

– Дочь моей сестры, погоди минуту. Все благодарили бы тебя, если б ты его укротила.

– Как мне теперь это сделать? – ответила она. – Все вы, мужчины, были просто счастливы, позволив ему отстранить меня от дворцовых дел. И как быстро!

– То был прямой приказ.

– Но возрази вы ему, я бы сохранила хоть какое-то влияние. Да, я бессильна, но ты помогаешь Исмаилу держать меня в этом положении. Как и кто остановит его теперь?

Широкобородый, широкоплечий, Шамхал в этот миг выглядел беспомощным.

– Я не знаю. Придется ждать, когда кызылбаши вернутся с охоты на суфиев, и мы узнаем, помогут ли они.

– Но в их отсутствие наш род могут истребить!

Шамхал воздел ладони к небу, словно говоря, что все в руках Божьих.

Губы Пери искривило отвращение, и она дернула пичех, скрывая лицо.

– И говорят, что женщины трусихи! – воскликнула она, стискивая чадор под подбородком на пути к двери.

Дядя не сделал попытки остановить ее. Я неумело прикрыл лицо и туловище.

Снаружи царевна дала волю чувствам.

– О великий Бог! – взывала она, пока мы шли по улице. – Молю Тебя, снизойди до нас! Вразуми меня, как поступить, ибо я в растерянности. Темны времена эти, как никогда. Газзали писал, что без справедливости нет ничего – ни верности, ни верноподданичества, ни процветания, ни, наконец, самой страны. Нам грозит потерять все. О Боже, яви своим слугам луч света в этой тьме!

Я вторил ее молитве, когда мы шли садами, спускались в потайной ход и спешили в холоде и мраке. Но здесь я вздохнул с облегчением оттого, что мы не на улице, где нас могли узнать. Мы проникли без всяких сложностей в разрушающийся садовый домик, сбросили покровы и ушли домой через гаремный сад. В своих покоях царевна вдруг села, словно ей отказали ноги. Ее родной дядя! Это был жесточайший из ударов.