Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Банковское воровство

Радикальные реформы (мы в этом убедились на собственном опыте) способствуют росту преступности. К 1870-м годам, по сравнению с дореформенной эпохой, количество преступлений, связанных с кредитными операциями, возросло в десятки раз. Прежде всего это мошенничества с векселями и заемными письмами. Вот лишь один пример из тысяч.

В августе 1873 года в Петербургском окружном суде состоялся суд над дворянином Симашко, двадцати пяти лет, и еще несколькими лицами, которые обвинялись в изготовлении подложного векселя от имени дяди Симашко, сенатора П. П. Семенова, директора – ни много ни мало – Центрального статистического комитета при Министерстве внутренних дел. (Это тот самый знаменитый Семенов Тян-Шанский, которому Россия обязана замечательными географическими открытиями и статистическими исследованиями. Что и говорить, не повезло Петру Петровичу с племянником!) Механизм преступления следующий. Молодой небогатый дворянин Симашко приезжает в Петербург искать службы. Обращается за протекцией к дяде-сенатору, тот велит ждать. Симашко ждет, а тем временем, остановившись в гостинице «Знаменской», что напротив Николаевского (ныне Московского) вокзала, быстро проживается. И попадает в поле зрения шайки. Его раскручивают на расходы, он влезает в долги. Положение юноши отчаянное; и тут появляется «добрый человек», готовый дать ему 150 рублей при условии выдачи векселя на 350 рублей. Делать юноше нечего, он соглашается. Полученных денег хватает, только чтобы расплатиться с самыми неотложными долгами. А искусители идут дальше: чтобы жертва не сбежала, ее «обездвиживают» – в счет долга забирают пальто, обманом выманивают одежду, оставив несчастного в номере в одном белье. После всего этого предлагается молодому дворянину написать вексель с поддельной подписью его сановного дяди. Он готов.

Состоялся суд, трое были признаны виновными и осуждены. Но подлинные виновники, организаторы шайки, ушли от наказания: в их действиях не было найдено состава преступления…

Но подобного рода мошенничества все же мелочь по сравнению с финансовыми аферами, осуществлявшимися целыми банками и кредитными обществами. Одно из них – «рыковское дело» – хоть разыгралось не в Петербурге, настолько характерно и похоже на дела недавних дней, что стоит сказать о нем два слова. Рыков со товарищи организовал «Скопинский банк» – типичную «финансовую пирамиду». По номинальной цене продавали финансовые обязательства – вкладные билеты, не обеспеченные реальной наличностью. Вкладчиков, в основном средних обывателей, чиновников, вдов и прочих небогатых искателей легких доходов, приманивали высокими процентами по вкладам. Ради рекламы в печати публиковали сведения о фиктивных сделках, ложные преувеличенные отчеты. В итоге банк лопнул, и трудовые сбережения множества мелких вкладчиков пошли прахом. За все эти деяния были осуждены вместе с Рыковым еще тринадцать человек.

Хищения подобного рода стали знамением времени. В 1875 году прогремело дело Струсберга, члена правления Московского коммерческо-ссудного банка, обвиненного в колоссальных махинациях. Не отставал от Первопрестольной и Петербург. Причем в то время, как беззастенчивые дельцы клали в карман огромные суммы, от их мошенничеств страдал трудовой люд. В конце 1860-х годов в Петербургский окружной суд был подан ряд исков против Петербургского общества взаимного кредита по поводу неправильной продажи заложенных в Обществе домов. Суд наложил арест на средства, полученные Обществом от продажи… И в городе разразился «домовладельческий кризис». Для содержания домов домовладельцы вынуждены были прибегать к ипотеке – получению банковских ссуд под залог недвижимости. Мелкие и средние домовладельцы оказались в финансовой зависимости от кредиторов; многие в результате лишились своих домов и участков. Домовладельческий кризис привел к стремительному росту цен на недвижимость и жилье в Петербурге.

Интересно также дело Кронштадтского городского банка, в особенности потому, что оно сыграло немалую роль в истории крупнейшего промышленного предприятия Петербурга – Путиловского (Кировского) завода. При внезапной ревизии, проведенной в этом банке в начале 1879 года, были обнаружены большие беспорядки и злоупотребления, нарушения в выдаче ссуд, растраты капитала самого банка и средств, отданных банку на хранение. Дело расследовалось долго и дошло до судебного разбирательства только в 1883 году. Наиболее значительные нарушения были связаны с выдачей ссуд на постройку железных дорог, промышленных предприятий, а также с финансированием больших и выгодных подрядов по военно-интендантскому ведомству во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Крупнейшим военным подрядом, в котором принимал участие банк, был сухарный подряд: в связи с ним банк выдал ссуды в огромных размерах – на несколько миллионов рублей – князю Д. Оболенскому. Часть этих денег князь – с согласия банка – положил в карман. Значительные ссуды на не вполне понятных условиях были выданы известному основателю и владельцу Металлического завода в Петербурге Путилову. Путилов умер до начала суда, оставшись у банка в долгу на сумму до 200 тысяч рублей. В результате судебного разбирательства виновными были признаны лишь второстепенные служащие банка, а его руководители ушли от наказания. Путиловский завод, во избежание закрытия, был выкуплен казной и стал государственным.

Впрочем, в деле растрат и мошенничества от частных финансовых структур не отставали и государственные. Общество потрясали судебные процессы о хищениях в Департаменте герольдии, в Министерстве внутренних дел, в Военном министерстве. Немало шуму наделали известия о грандиозных злоупотреблениях в интендантстве во время русско-турецкой войны за свободу братьев-славян, войны, которая велась с большими жертвами и ценой напряжения всех сил и возможностей страны. Пока русские солдаты погибали на Шипке и под Плевной, чиновники наживались. Опять-таки вполне понятная современному читателю ситуация.

Безнаказанность и масштабы злоупотреблений высших должностных лиц вызывали зависть у деятелей помельче. И они старались догнать и перегнать «больших». В 1875 году перед судом предстал некий Альберт Ковнер, который обвинялся в том, что вместе со своим дядей Герцем Буяриным посредством подложного переводного письма получил 168 тысяч рублей в Московском купеческом банке и с ними скрылся.

История эта сочетает в себе романтические черты с элементами чистейшей корысти. Выходец из глухого еврейского местечка, Ковнер приехал в Петербург, некоторое время сотрудничал в леворадикальной и либеральной печати (газеты «Дело», «Голос»). Лавров не стяжал, зато устроился на хорошо оплачиваемую службу в Петербургский учетный банк. Тут же у Ковнера завязался роман с дочерью квартирной хозяйки, Соней Кангиссер. Мать Сони, вдова Ревекка, не могла нахвалиться на молодого человека. Ковнер так баловал ее младших дочерей, что одна из них как-то сказала: «Мамаша! Это отец наш встал из гроба!» Однако для свадьбы и супружеской жизни денег Ковнеру не хватало. К тому же неуживчивый Альберт уже успел возненавидеть директора банка господина Зака за «пренебрежительное» отношение. Тогда у него и родилась мысль получить в Москве деньги по подложному письму. Подделав подпись Зака, он отправил своего дядю Герца за деньгами, а сам с невестой скрылся, предварительно написав Заку страстное обличительное письмо (стиль революционных прокламаций!). Герц Буярин получил 168 тысяч, 113 – отдал Ковнеру, 55 – забрал себе за труды. Все трое собирались уехать за границу; Буярин успел, а Ковнер и Кангиссер были разысканы и арестованы. На суде Ковнер, перемежая обличительные речи с рыданиями, умолял оправдать Софью: она, чистая и честная, ничего не знала о преступлении своего возлюбленного. Суд приговорил Ковнера к четырем годам тюрьмы. Кангиссер была оправдана.

Среди длинного ряда дел о растратах и хищениях в различных финансовых и коммерческих учреждениях Петербурга, безусловно, самым громким было дело Юханцева. Оно расследовалось в 1878–1879 годах. Юханцев служил кассиром в Обществе взаимного поземельного кредита более десяти лет. Общество это, заметим, отличалось элитарностью, в его правлении состояли лица, весьма близкие к правительству и ко двору. И вдруг – гром среди ясного неба: при передаче дел новому кассиру обнаружили недостачу на фантастическую сумму – более двух миллионов рублей. На квартире Юханцева произвели обыск – и обнаружили небольшую часть похищенных ценных бумаг, а вместе с ними и сожительницу Юханцева цыганку Ольгу Шишкину. В роскошном будуаре разбросаны были подаренные ей Юханцевым золотые кольца, браслеты, ожерелья с бриллиантами и тому подобные безделушки. Вся квартира битком набита дорогими коврами, бронзой, фарфором и серебром. На следствии Юханцев прямо объявил, что им были растрачены облигации и деньги на всю вышеуказанную сумму, что большая часть этих средств пошла на обслуживание ценных бумаг с целью как можно более длительного сокрытия хищения, а остальное – прожито.

Дело сразу привлекло к себе страстное внимание публики. Поражала сумма похищенного. Два миллиона! Деньги, сопоставимые с расходами России в только что отгремевшей войне! Говорили о роскоши, которой, напоказ всему свету, окружал себя Юханцев. Рассказывали о его кутежах с цыганами, о его бесчисленных любовницах и содержанках, о том, что лошадей он поил шампанским, и прочее в том же духе. Прибавляли и романтические подробности. Первое хищение незначительной суммы денег Юханцев совершил ради жены, которую безумно любил, но она, увы, не любила его, всячески попрекала бедностью, требовала денег и подарков, без этого отказывалась выполнять супружеские обязанности. Купив временное расположение жены путем кражи и убедившись в безнаказанности, он стал продолжать в том же духе. Вскоре он уже не мог остановиться: покрыть растущую недостачу было нечем, а для обеспечения платежей по украденным облигациям нужны были все новые средства… Юханцев окончательно запутался, принялся кутить. С женой ему все равно пришлось расстаться. Его загулы и та роскошь, в которой он купался, бросались в глаза знавшему толк в разврате петербургскому обществу… Тем не менее эти колоссальные хищения совершались в течение восьми лет!

На суде Юханцев во всем сознался и во всем раскаялся. И был приговорен к ссылке.

Необыкновенные кражи

Хотя кража, вообще говоря, является преступлением банальным, массовым, отдадим должное петербургским ворам – они умудрялись придавать изумительный колорит своим преступным проделкам. Мы не станем утомлять читателя статистикой и анализом этой отрасли преступности, процветавшей в столице Российской империи; расскажем лишь о некоторых наиболее выдающихся кражах. Причем любопытный психологический факт: среди «творцов» этих «художеств» встречаются и лица необыкновенные, и физиономии вполне заурядные. Что еще раз подтверждает известную истину: талант (в том числе и криминальный) порой скрывается за внешностью тихого обывателя.

Во времена Александра II детективной литературы как таковой еще не существовало; публика удовлетворяла свой интерес к криминалу, читая судебные отчеты в газетах; государь же император Александр Николаевич, которому ничто человеческое не было чуждо, пользовался другим источником для «щекотки нервов». Петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов ежегодно представлял высочайшему вниманию «Отчеты о деятельности Санкт-Петербургской городской полиции». Среди скучных сводок, цифр, представлений к чинам и наградам где-нибудь посредине отчета скрывался заголовок: «О деятельности сыскного отделения». Под ним были собраны наиболее остросюжетные истории из жизни петербургского сыска, случившиеся за год. Нет сомнения, что светлым весенним вечером 1873 года государь с интересом читал историю пропажи и возвращения коллекции ценнейших российских и иностранных орденов из Артиллерийского музея.

Пропажа орденов была обнаружена январским утром 1872 года. Коллекция хранилась в здании музея, расположенном во дворе Кронверкского арсенала. Согласно показаниям смотрителей, похищенными оказались около 20 предметов: кресты, звезды, цепи орденов, в том числе принадлежавшие Александру I украшенные рубинами и бриллиантами знаки орденов Андрея Первозванного, Александра Невского, св. Анны, Белого орла, прусский орден Черного орла, английский орден Подвязки и пр. Как злоумышленники проникли в здание? Очень просто: стёкла в дверях, выходящих во двор, были выбиты. Однако выбиты-то они были изнутри! Полиция пришла к выводу об участии в краже кого-то из служащих музея. Некоторое время спустя кое-что из похищенного всплыло: агенты сыскной полиции обнаружили несколько орденов в лавке купца Кручинина, торговавшего в Апраксином дворе. По цепочке вышли на подозреваемых.

Очень скоро были арестованы служивший при музее отпускной солдат Николай Зелянов, тридцати лет, и два его собутыльника, нигде не работающие крестьянин Иван Артемьев, двадцати трех лет, и мещанин Никита Андреев, восемнадцати лет. Они сознались и повинились.

Как оказалось, мысль похитить ордена родилась у Зелянова, который хорошо знал порядки и расположение помещений в музее. Ночью злоумышленники выбили стекла в дверях, проникли внутрь и утащили драгоценные ордена, стоимость которых по тогдашним ценам исчислялась сотнями тысяч рублей (современную стоимость назвать затрудняемся, но речь шла бы о миллионах долларов). Злоумышленникам удалось сбыть их – за смехотворную сумму в 130 рублей. Практически все вырученные деньги были моментально пропиты. А виновные получили по полтора-два года арестантских рот.

Другая примечательная кража была совершена на пару лет раньше, и не грубыми мужскими руками, а дрожащей девичьей ручкой; и не из пьяно-похмельного расчета, а на почве любви.

Пропажа обнаружилась в аристократическом доме П. Ф. Дурасова, церемониймейстера двора его императорского величества. Из шкатулки, что хранилась в спальне жены Дурасова, исчезли бриллиантовое колье и серьги стоимостью 70 тысяч рублей (цена вполне приличного поместья или двухэтажного каменного дома в центре Петербурга). Опытные сыщики сразу установили причастность к похищению кого-то из домашних: шкатулка была закрыта, а замок не поврежден; следовательно, вор воспользовался ключом. При первом же допросе, коему была подвергнута прислуга, молоденькая горничная Поля разрыдалась и во всем созналась перед полицейскими и барыней. Оказалось, что Поля, Аполлинария Петрова, честная семнадцатилетняя девушка, имела несчастье влюбиться в «лицо лакейского звания» по имени Василий, быть соблазненной им и – увы, увы – забеременеть от него. Гнусный соблазнитель решил воспользоваться фортуной и тем доверием, которое питала госпожа Дурасова к своей горничной. Воздействуя на чувства влюбленной и испуганной девушки обещанием жениться, он уговорил ее совершить кражу. Василия Соловьева тотчас задержали; драгоценности обнаружили у него. На суде Аполлинария повторила свои признания, и Василию ничего не оставалось, как покаяться. Сама потерпевшая госпожа Дурасова ходатайствовала перед судом о смягчении приговора для обоих подсудимых. Как пишет корреспондент «Судебного вестника», «красивое, чрезвычайно симпатичное лицо Петровой так располагало в их пользу, что защите нетрудно было достигнуть признания присяжными подсудимых заслуживающими снисхождения». Результат: ему – 15, ей – 8 месяцев содержания в работных домах.

Демон воровства порой овладевает людьми из самого хорошего общества. Примеров тому можно привести множество. Штабс-капитан Богуславский и дворянин Перловский утаскивают из сейфа родственника последнего 12 тысяч рублей, принадлежащих доверительнице этого родственника княгине Барятинской. Юнкер лейб-гусарского Павлоградского полка Константин Орлинский, аристократический юноша с самыми блистательными видами на карьеру, крадет деньги из кабинета своего дядюшки, генерал-лейтенанта Суходольского, похоронив все надежды на собственное будущее. Великий князь, племянник государя, похищает бриллианты из оклада фамильной иконы, чтобы швырнуть их к ногам иностранной авантюристки… Обо всем не расскажешь.

Совершенно особняком в ряду выдающихся петербургских краж стоит дело доктора богословия Пихлера. Судите сами. С августа 1869 года работники Императорской Публичной библиотеки стали замечать исчезновение книг из хранилища. Книжное воровство в те времена было неслыханной редкостью, библиотекари терялись в догадках. Их растерянность можно понять: статус Публичной библиотеки как государственного учреждения (не в пример нынешним временам) был очень высок; ее директор носил чин действительного статского советника, что соответствовало должности губернатора или директора департамента в министерстве. Хищения в таком серьезном учреждении бросали самую невыгодную тень на служащих. По этой причине библиотечное начальство не спешило обращаться в полицию, надеясь своими силами разобраться в ситуации. Так прошел год. Книги продолжали пропадать с поразительной регулярностью, несмотря на все меры по части охраны и сыска, принимаемые дирекцией. Лишь в июле 1870 года кто-то из библиотекарей обратил внимание на странность в поведении одного вполне почтенного читателя. Баварский подданный доктор богословия Алоизий Пихлер, имевший разрешение на работу в фондах, почему-то даже летом и в хорошую погоду приходил туда в широком непромокаемом пальто.

Пихлера трудно было заподозрить в хищении: ведь он как ученый (и честный немец) имел право брать книги из библиотеки домой под расписку. И все же за ним решили проследить. И вот сотрудники библиотеки, спрятавшись за стеллажами, увидели, как, оставшись один, доктор взял с полки толстый древний том сочинений св. Амвросия, сунул его под одежду и отправился восвояси. При выходе из библиотеки он был задержан. Тут же направились к нему домой. На квартире Пихлера, в доме по Большой Конюшенной улице, что возле финской кирхи, провели обыск, результаты которого поразили всех. Там обнаружились 4372 книги, принадлежащие собранию Публичной библиотеки. Некоторые из них уже были упакованы в ящики и приготовлены к отправке за границу. Со многих вытравлены или срезаны штампы с императорскими орлами.

Пихлер и задержанная в ходе обыска его сожительница Кресценция Виммер пытались представить дело так: рассеянный доктор будто бы выносил книги на время, не зная, что имеет право делать то же самое законным образом, под расписку; а необразованная Кресценция, «наводя порядок» в докторской библиотеке и думая, что эти книги – его собственность, стала выводить государственные штампы. Эта версия не убедила следствие: слишком велико было количество книг, да и по содержанию они не вполне подходили под богословскую тематику: например, сборники песен Беранже или руководство к танцам. Приделанный к сюртуку аккуратного немца потайной мешок для переноски книг и подготовленные к отправке ящики и вовсе наводили на мысль о коммерческом характере хищения.

Суд над Пихлером и Виммер состоялся в июне 1871 года. Корреспондент «Судебного вестника» так описывает «виновника торжества»: «…Высокого роста, чрезвычайно тощ; у него маленькая голова, чрезвычайно блестящие глаза; он смотрит исподлобья, не прямо в лицо, постоянно улыбается и краснеет, говорит с большою энергиею и жестикулируя; часто поднимает глаза и руки к небу и произносит имя Бога».

Несмотря на последнее обстоятельство и на старания защитника К. К. Арсеньева, присяжные признали обоих подсудимых виновными. Приговор состоялся почти по формуле «дан приказ ему на запад, ей – в другую сторону»: Пихлер был сослан в Сибирь, а Виммер выслана из России в Баварию.

Знаменитые убийства

Убийство. Самый отталкивающий и самый привлекательный для публики, самый «детективный» вид преступлений. Криминальная жизнь столицы Российской империи раскрывает перед нами вереницу кровавых историй… Правда, отметим одно обстоятельство: убийства в те богобоязненные времена были редкостью – даже в «передовом» Петербурге. По данным полицейской статистики, за период с 1866 по 1878 год в столице совершалось в среднем всего 15 убийств в год. Это при населении в 600–700 тысяч! Другое дело, что ежегодно, в основном по весне, из Невы извлекали около сотни тел утопленников, и все они автоматически считались жертвами несчастных случаев… Но так или иначе, убийство в глазах общества было преступлением страшным и возбуждало живейшее внимание публики. Некоторые дела приобретали громкую известность не только в Петербурге, но и по всей стране. Более всего ужасали и приманивали публику два мотива: кровавый сюжет и неожиданный состав действующих лиц. Гвардейский офицер, иеромонах Александро-Невской лавры, отставной полицейский, почтенный старик-чиновник – эти образы в сочетании с вещественным антуражем – окровавленными трупами и страшными орудиями убийства – создавали социально-мрачный колорит знаменитых судебных процессов той эпохи. В таковом колорите с недавних пор стали черпать вдохновение современные нам детективные писатели. Полагаем, читателю будет небезынтересно знакомство с первоисточниками.

Убийство в Гусевом переулке

Утром 4 июня 1867 года (это был праздник Троицы) жильцы дома № 3 по Гусеву переулку (ныне пер. Ульяны Громовой) обратили внимание на странное молчание в одной из квартир. На стук в дверь ее обитатели не откликались. Убедившись в том, что дверь заперта изнутри, домохозяин статский советник Яковлев послал за полицией. Взломали дверь с черного хода. Войдя в кухню, полицейский пристав обнаружил лежащее на полу в луже крови тело молодой женщины. При дальнейшем обследовании квартиры в спальне, на кровати, были найдены залитые кровью и обезображенные трупы мужчины и женщины. Постель вся была забрызгана кровью. Множество следов крови виднелось на кухне, в спальне и кабинете. В убитых удалось опознать проживавших в квартире съемщиков, отставного майора Ашмаренкова, его сожительницу мещанку Григорьеву и служанку Аграфену Бабаеву. Во время осмотра кто-то из присутствующих услышал стоны. По этим стонам в кабинете под диваном нашли мальчика лет тринадцати, гимназиста Сергея Петрова, еще живого, в бессознательном состоянии, окровавленного, с ужасающими травмами головы и грудной клетки. Гимназиста отправили в ближайшую больницу – Мариинскую, на Литейном, – и там он к вечеру того же дня, не приходя в сознание, скончался. В довершение всего в дровяном ящике на кухне был обнаружен труп собаки, удушенной полотенцем.

Из квартиры пропали некоторые вещи. Ящики бюро были открыты, но не взломаны. Находившаяся в одном из них шкатулка, в которой хозяин хранил ценные бумаги и деньги, отперта ключом; деньги из нее пропали, а ценные бумаги на сумму около 15 тысяч рублей, к удивлению полиции, оказались засунутыми в поддувало печи вместе с какими-то окровавленными тряпками. Тут же нашлись и вероятные орудия убийства: несколько тяжелых чугунных окровавленных утюгов и полено со следами крови и налипшими на него волосами, похожими на волосы Григорьевой.

При опросе свидетелей выяснилось, что Ашмаренков снимал квартиру в доме Яковлева уже более десяти лет, жильцом считался солидным, исправным, отзывы о нем и о его сожительнице Григорьевой были получены самые положительные. Ашмаренков служил, вышел в отставку менее года назад, имел приличную пенсию и небольшой капитал в ценных бумагах, на проценты с которых и существовал безбедно. Ашмаренков и Григорьева слыли за людей трезвых, аккуратных, добропорядочных и замкнутых; гостей принимали редко, и только близких знакомых. Служанка Груша тоже считалась девушкой скромной, честной. Несчастный гимназист Сережа и его любимая собака Джек вообще оказались в квартире Ашмаренкова случайно: Сережа, дальний родственник домохозяина Яковлева, должен был переночевать здесь, по знакомству, лишь одну ночь…

Между тем обстоятельства дела указывали на то, что преступление совершено не одним человеком, а несколькими и что среди преступников был некто, хорошо знакомый с жизнью роковой квартиры и ее обитателей. Во-первых, преступник знал, где Ашмаренков хранил деньги и ценности. Во-вторых, преступник воспользовался ключом, чтобы отпереть шкатулку и бюро. И в-третьих, преступник представлял себе и распорядок дня, и степень изолированности квартиры, ведь крики жертв легко могли привлечь внимание посторонних. Наконец, и это самое главное, кто-то ведь впустил убийцу в дом! Вышел убийца (или убийцы) через окно: одна из рам оказалась не закрытой изнутри на крюк. Но войти-то он мог, только если его впустили, отперли ему дверь. Значит, это был кто-то из знакомых.

Довольно скоро под подозрение попали трое: дворник того дома Яким Федоров, его сожительница Анна Андреева и прачка Марья Корнеева. Откровенно говоря, улик против них было маловато. Яким уже судился за ограбление; в день убийства, по показаниям свидетелей, он как-то странно себя вел. В его закутке, среди вещей Анны, было обнаружено пальто убитой Григорьевой и бумага со следами крови. У прачки Корнеевой было обнаружено платье, тоже со следами крови, а также ссадины на руках. Их арестовали. Яким объяснил, что пальто попало к ним еще до убийства, а прачка Марья, горькая пьяница и неряха, заявила, что кровь на подоле у нее от месячных, а ссадины – потому что она в пьяном виде грохнулась и разбила руки и физиономию. При тогдашнем состоянии судебной медицины невозможно было твердо установить, чья это кровь и каково ее происхождение; ясно было только, что это кровь человеческая.

Следствие топталось на месте год. По истечении года наследники погибших вступали во владение имуществом. С квартиры была снята печать, и при новом осмотре в кухне, в дымоходе, обнаружили окровавленную женскую рубашку. Свидетели показали, что рубашка принадлежит некой Дарье Соколовой, ранее служившей у Ашмаренкова и, по некоторым сведениям, бывшей с ним в любовной связи. Дарья, солдатская жена, проживала в деревне Пальцево Устюжненского уезда Новгородской губернии. Время от времени она приходила в Питер на заработки и, случалось, просилась переночевать к бывшему своему барину. Ашмаренков и Григорьева ее пускали. Так было накануне убийства: нашлись свидетели, этот факт подтвердившие. Следствие немедленно отправилось в Устюжненский уезд и там, неожиданно нагрянув в дом Соколовой, обнаружило спрятанные вещи из квартиры убитых и ящик с пропавшими ценностями.

Дарья Соколова созналась в преступлении. Она рассказала, что 3 июня пришла к Ашмаренкову и, как обычно, попросилась ночевать. Ночью ей не спалось, и вот внезапно в ее голове родилась мысль: убить хозяев и завладеть их богатством. Она потихоньку встала, взяла на кухне утюги, подкралась к кровати, первыми ударами (шестью, как показала экспертиза) размозжила голову хозяину; хозяйка проснулась, попыталась выбраться из постели (эксперт-медик показал, что она, скорее всего, успела закричать), но тут же была оглушена и добита утюгом, а потом поленом. Далее убийца двинулась на кухню, где ударом утюга в лицо сбила с ног вскочившую Грушу и добила ее уже на полу. Собаку она задушила, чтобы та не лаяла, а мальчика Сережу, который ночевал в кабинете и о присутствии которого Дарья заранее не знала, решила прикончить, дабы не оставлять свидетеля… После этого она взяла ценности и вскрыла шкатулку с деньгами. Но тут-то и выяснилось, что наличных денег в ней почти нет, а что делать с ценными бумагами, Дарья по серости своей не знала. Она предпочла спрятать их, а заодно и окровавленную одежду в дымоход, а сама покинула квартиру через окно, прихватив лишь вещи и 15 рублей денег.

Признание Соколовой не прояснило до конца всех обстоятельств убийства. Не вполне ясным оставался вопрос о соучастниках: трудно было поверить, что такое преступление можно совершить спонтанно и в одиночку. В итоге суду были преданы четыре человека: Соколова, Федоров, Андреева и Корнеева. На суде (в январе 1869 года) Соколова отказалась от своих показаний, заявив, что она себя оговорила под давлением следователя; что она действительно ночевала в ту ночь в квартире Ашмаренкова; что ночью слышала, как в квартиру вошли двое неизвестных, и даже видела их, что сумела от них спрятаться под диван; что неизвестные, совершив убийство, бежали, спугнутые каким-то шумом; что она, Дарья, перепуганная до смерти, схватила узел со своими вещами и убежала из квартиры и из города и только на пути домой, в деревню, обнаружила, что вместо своих вещей унесла брошенные грабителями хозяйские.

Присяжным пришлось решать трудную задачу. В виновности Соколовой мало кто сомневался. Но доказательств вины остальных подсудимых следствие собрать так и не смогло. А без них оставался неясным вопрос о соучастниках преступления, и, значит, вся версия обвинения становилась неубедительной. В итоге присяжные вынесли Федорову, Андреевой и Корнеевой оправдательный вердикт; Соколову признали виновной в недонесении и присвоении имущества убитых, но не в самом убийстве. Правда, наказание ей было назначено при таком вердикте максимальное: двенадцать лет каторги и вечное поселение в Сибири.

Это дело, поучительное с житейской и психологической сторон, может служить примером того, как трудно построить обвинение даже при наличии большого числа улик без надежных данных судебно-медицинской экспертизы и идентификации личности. Нет сомнения, что по отпечаткам пальцев и результатам микроскопического анализа крови виновные без труда были бы установлены. Но эти методы появились на вооружении криминалистики несколько десятилетий спустя.

Убийство Фон-Зона

Это мрачное дело, в самом разоблачительном свете рисующее нравы респектабельных петербургских обывателей, вызвало громкий общественный резонанс, отголоски которого мы слышим в творчестве Достоевского и Салтыкова-Щедрина. В ночь с 7 на 8 ноября 1869 года исчез Николай Фон-Зон, отставной надворный советник, состоятельный пожилой холостяк. Вечером 7 ноября его видели в клубе Благородного собрания, откуда он отправился в ночное увеселительное заведение «Эльдорадо», пользующееся сомнительной репутацией… После этого о нем не было никаких известий.

20 декабря того же года в отделение сыскной полиции, что на Гороховой улице, явился молодой мещанин Александр Иванов, проживающий в Спасском переулке, у Сенной площади, и заявил, что полтора месяца назад они с соучастниками убили Фон-Зона, тело же убитого поместили в чемодан и отправили железнодорожным багажом в Москву. Полиция немедленно провела обыск на указанной квартире. Там были найдены следы преступления: пятна крови, яд, которым, по рассказу Иванова, пытались отравить Фон-Зона, а также утюги, которыми его били по голове. Очень скоро нашлись и торговцы, которым участники убийства сбыли вещи жертвы. Тогда же командированные в Москву полицейские обнаружили в багажном отделении вокзала Николаевской железной дороги чемодан, соответствовавший описаниям Иванова. Чемодан вскрыли. В нем лежал завернутый в тряпье полуразложившийся труп. По седым волосам, усам, эспаньолке, деталям одежды в нем удалось опознать исчезнувшего Фон-Зона. Подозреваемые в убийстве – семь человек – были арестованы. На следствии выявилась следующая картина преступления.