Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Невольники чести

Преступление и честь – понятия, находящиеся на противоположных полюсах общественного сознания. Но во времена глубоких социальных перемен, когда рушатся и заново выстраиваются представления о добре и зле, о должном и не должном, нередко случается так, что бескомпромиссное «блюдение чести» приводит людей к деяниям, которые закон и общество расценивают как преступление. История криминального Петербурга знает немало эпизодов, и трагических, и комических, участники которых, пытаясь защитить свои честь и достоинство, попадали в кутузку, на разбирательство в камеру мирового судьи, а то и на скамью подсудимых.

И то сказать: представления о чести у некоторых вполне приличных господ бывали весьма своеобразны. В 1873 году питерские газеты писали: некий мастеровой Арсеньев, числившийся в крестьянском сословии, выбросил из окна дома № 106 по Невскому проспекту свою возлюбленную Ольгу Астафьеву. Те же газеты глухо намекали, что причиной этого трагифарса были поступки жертвы, которые виновный расценил как несовместимые с ее и своей (крестьянской?) честью. В 1874 году съезд мировых судей Петербурга рассматривал иск о защите чести и достоинства рижской гражданки Калининой к профессору Духовной академии Предтеченскому (в скобках поясним: чаще всего уроженки Прибалтики приезжали в столицу заработать себе на приданое тем, чем легче всего может зарабатывать женщина в большом городе). Так вот, «рижская гражданка» «раздражила» профессора словесными оскорблениями, после чего он взял и… харкнул ей в лицо. Какого рода было препирательство между джентльменом и прекрасной дамой, видно из сказанного в постановлении мирового съезда: «Мировой судья не указал ни одного оскорбления со стороны Предтеченского, которое бы не было повторено Калининой». Очевидно, плевание в лицо тоже было взаимным. Так что съезд освободил Предтеченского от наказания.

Другой пример не вполне аристократического понимания дел чести – ссора остзейского барона Клейста с чиновником Маховым. Современники называли их Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем. Об их ссоре, причин которой уже тогда никто не помнил, литератор В. О. Михневич пишет в сатирическом словаре «Наши знакомые»: «Поссорившись из-за оскорбленной амбиции и преследуя друг друга бесконечными исками и кляузами, гг. Клейст и Махов приобрели этим громкую известность на всю Россию».

Кстати, Михневич, фельетонист, репортер и писатель, довольно известный в литературных кругах Петербурга конца XIX века, сам был замешан в «дела чести». Одно такого рода дело чуть было не закончилось его дуэлью со знаменитым фельетонистом В. П. Бурениным. Михневич работал в газете «Новости» (главный редактор – еврей О. К. Нотович), враждовавшей с «Новым временем» антисемита А. С. Суворина. Буренин, газетный alter ego Суворина, опубликовал в «Новом времени» драматическую сценку под названием «Раскаяние Буренина Грозного», содержавшую обидные намеки на засилье евреев в петербургской журналистике и на их литературную серость, бездарность. Потомственный дворянин Владимир Осипович Михневич тоже упомянут Бурениным как один из

 
…писцов
Бесцветнейших статей и фельетонов:
Михневича, Модестова и всех
Обрезанных сотрудников газеты
Еврейской, самой честной и большой…
 

И даже почему-то зачислен в ряды евреев-поэтов вместе с Фругом, Минским, Надсоном и Нотовичем. Украинско-польский дворянин, носящий фамилию и отчество, по которым легко можно заподозрить еврейское происхождение, Михневич страдал комплексом неполноценности на национальной почве. В гневе он послал Буренину вызов (невзирая на то, что обидчик не имел дворянского достоинства), и только посредничество друзей-литераторов смогло предотвратить рискованный поединок.

Несомненно, самый характерный вид преступлений, совершавшихся столетие-полтора назад на почве чести, – это дуэли. Именно преступлений, ибо по российским законам участие в дуэли в любом качестве и независимо от ее исхода считалось уголовным преступлением. При этом дуэли были достаточно распространены: в первую очередь среди офицеров и дворян, но случались и между литераторами, купцами, иностранными гражданами и даже мещанами. Понимая, что дуэль – неизбежное следствие развитых представлений о чести, суды обычно применяли чрезвычайно мягкие наказания к участникам дуэлей, если исход поединка не был трагичен. В качестве иллюстрации – забавный эпизод.

В один прекрасный весенний день (это было 6 апреля) 1873 года по Большой Конюшенной улице прогуливались два светских молодых человека: барон Альберт Шлиппенбах, правовед, незадолго до этого утвержденный кандидатом на судебные должности, и его приятель господин Кубе. Проходя мимо того места, где сейчас возвышается здание ДЛТ, молодые люди обратили внимание на симпатичную молоденькую дамочку, одиноко стоявшую на краю тротуара и кого-то поджидавшую. Впоследствии на суде Кубе утверждал, что он всего-то навсего сказал Шлиппенбаху, кивнув в сторону красотки:

– Смотри, какая хорошенькая!

Представители противоположной стороны заявляли, однако, что оба приятеля «неприлично засматривались» на упомянутую особу. Что означало это «неприличное засматривание», мы объяснить не беремся, но факт: в этот самый момент к приятелям подбежал крепко сбитый молодой человек иностранной наружности, схватил Кубе за ворот и на ломаном русском языке стал кричать что-то вроде: «Как ви смеет!» Защищая друга, Шлиппенбах ударил иностранца тростью, а тот, недолго думая, ответил ему коротким и эффектным ударом в лицо. После такого представления все трое обменялись визитными карточками и разошлись, дабы не привлекать внимания полиции. Иностранец оказался американцем Джоном Шандором, а девушка – его сестрой Луизой. В тот же вечер Шлиппенбах прислал секундантов к Шандору. Было назначено место и время поединка: завтра утром на опушке леса, неподалеку от станции Лигово. Условия: стреляться из револьверов, по три выстрела на 15 шагах.

Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы один из секундантов американца, некто господин Медгурст, не проявил благоразумия и не донес в полицию. Вся компания: Шлиппенбах, Шандор и их секунданты Ропп, Шуленбург, Медгурст и Кастриото-Скандербек – была задержана на платформе в Лигове и предана суду. Приговор не был слишком суров: Шандору дали один день домашнего ареста; Шлиппенбаха и секундантов освободили от наказания.

Куда более трагичными оказались последствия другой дуэли, имевшей место годом раньше. Произошла она между людьми, известными среди столичной интеллигенции: Евгением Утиным, адвокатом либерального толка, и Александром Жоховым, молодым журналистом, сотрудничавшим в газетах умеренного направления.

Дуэль возникла на любовной основе с примесью идейно-политических мотивов. Утин и его друзья не раз поругивали Жохова за конформизм: он поддерживал отношения с А. С. Сувориным, которого петербургские либералы дружно ненавидели, да к тому же служил в Сенате. Жохов болезненно реагировал на нападки либералов утинского кружка. Отношения между ними накалялись. Как раз в это время (1872) за распространение прокламаций политического содержания попал под суд некий молодой человек по фамилии Гончаров. Защищать его взялся Утин. У Жохова же как раз в это время развивался бурный роман с женой Гончарова. Возможно, вполне искренне желая помочь Гончарову выпутаться, Жохов темпераментно вмешался в дело. Через свою возлюбленную, жену подсудимого, он пытался склонить последнего к ложным признаниям, которые, по его мнению, сделали бы обвинение абсурдным.

Утин расценил это вмешательство как попытку окончательно погубить Гончарова, ведь в случае его осуждения брак автоматически расторгался и жена осужденного освобождалась от брачных уз. О своей оценке действий Жохова Утин, не стесняясь, высказывался прилюдно. Среди друзей-литераторов поползли слухи о неблаговидном поведении Жохова с Гончаровой. Взбешенный Жохов вызвал Утина на дуэль. Секунданты (литераторы Э. Ватсон, В. Буренин, Е. Де-Роберти, С. Неклюдов) пытались отговорить врагов от нелепого поединка, но, увы, безуспешно. Дуэль состоялась; тридцатидвухлетний Жохов был смертельно ранен, Утин отдан под суд и приговорен к одному году заключения в крепость.

История эта, и без того печальная, имела трагическое продолжение. Несчастная Гончарова, лишившаяся и мужа, и возлюбленного, сразу же после оглашения приговора в августе 1872 года покончила с собой. Ее сестра, Александра Лаврова, повстречав освободившегося из тюрьмы Евгения Утина, выстрелила в него из револьвера. Оглушенный и неопасно раненный, Утин упал. Подумав, что он убит, Лаврова тут же покончила с собой выстрелом в висок.

У истоков организованной преступности

До середины XIX века Россия дожила, не зная, что такое организованная преступность. Разбойничали, конечно, на больших дорогах различные Дубровские, капитаны Копейкины и атаманы Кудеяры, но «деятельность» их шаек носила, если так можно выразиться, патриархальный характер и сводилась к удовлетворению феодальных амбиций главарей и насущных потребностей рядовых разбойников. Первые устойчивые городские преступные сообщества, цель которых – систематическая нажива за счет общества, стали проявлять себя вскоре после начала «великих либеральных реформ». Основное поле их деятельности – имущественные преступления: мошенничество, подделка документов и ценных бумаг, фальшивомонетничество, воровство в соединении с проституцией (хипес). Доходило дело и до убийств, – впрочем, такое случалось редко. Бандитизм – порождение индустриальной эпохи; первые настоящие бандитские группировки стали появляться в России – в ее наиболее промышленно развитых городах – только в начале XX века. Их распространение совпало с революционным подъемом 1905–1917 годов (случайное ли это совпадение или закономерное явление?), а апогей деятельности – Гражданская война и НЭП. Ранняя, романтическая эпоха российского бандитизма художественно описана в «Одесских рассказах» Исаака Бабеля.

Что же касается императорского Петербурга первых пореформенных десятилетий, то оргпреступность переживала в нем не то что детский – скорее младенческий период своего развития. Так сказать, делала первые неверные шаги.

Одним из признаков образования в России социальных групп, проникнутых криминальной психологией, собирательно именуемых «преступным миром», стал особый язык, уголовный жаргон. В XIX веке его называли «мазовецким», от слова «маз» – «приятель» (по-современному – «пацан» или «браток»; в конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ»). В те времена уголовный жаргон еще только складывался; в начале следующего столетия он развился в настоящий язык – «блатную музыку»; в советское время преобразовался в пресловутую «феню». При советской власти и в постсоветское десятилетие по мере распространения на все общество стереотипов поведения и норм жизни («понятий») преступного мира элементы «фени», «блатной музыки», «мазовецкого» жаргона внедрились в обиход и даже в литературный язык. Из уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения в него прочно вошли слова: баланда, барахло, бушлат, влопаться, волынить, грабли (руки), рыжее (золото), засыпаться, подфартило, стрельнуть, стрематься, стырить, хам, шестерка и многие другие. Уголовная речь стала заметным звуковым фоном в симфонии столичной жизни 1860–1870-х годов.

И в эти же годы обе столицы наши были взбудоражены толками и пересудами о судебных процессах над целыми преступными гильдиями, разветвленными и организованными. Одной из первых таких организаций газетчики дали броское название – в нем слышится что-то соблазнительное, что-то романтически-порочное: «Общество червонных валетов».

«Дело червонных валетов» больше относится к Москве, но некоторые его эпизоды и фигуранты связаны с Петербургом. Обвиняемых – 48 человек! Осуждены – 29. Следствие по делу тянулось семь лет и докатилось до Московского окружного суда лишь в феврале 1877 года. Среди эпизодов дела находим: образование контор типа «Рога и копыта», основатели которых получали залоги от принятых на работу служащих и с деньгами скрывались; хитро налаженное выманивание обманным путем денег и векселей для «верного дела» под обещания сказочных прибылей; спаивание «клиентов» с последующим отъемом денег; систематическое изготовление и использование подложных кредитных документов и т. д. и т. п.

Помимо количества обращало на себя внимание и то, что на скамье подсудимых православные соседствовали с мусульманами и евреями; рядом с мещанами и крестьянами сидели дворяне и офицеры. Двое обвиняемых – Николай Дмитриев-Мамонов и Всеволод Долгоруков – принадлежали к знаменитым аристократическим родам, были славны своими богатыми и влиятельными родственниками, имена которых использовали для своих темных дел. (Долгорукова обвинительное заключение именует: «Бывший князь, а ныне мещанин». Это означало, что он еще раньше за преступления был лишен титула и прав дворянства. Не исключено, что парадоксальная игра имен – князь Долгоруков, мещанин Долгоруков – навела Достоевского на мысль дать соответствующую фамилию герою романа «Подросток».)

Выделялась среди прочих фигурантов некая Башкирова, по документам иркутская мещанка, авантюристка высшей пробы. Она провела детские годы якобы в Ситхе, в Русской Америке, где дружила с индейцами, а после уступки Ситхи американцам жила в Николаевске-на-Амуре; оттуда бежала, скиталась в тайге; жила в прислугах у адмирала; сошлась с молодым флотским офицером; потом оказалась в Японии; на пути из Японии в Россию попала в шторм, чудом спаслась; оказалась под Владивостоком, где вступила в связь с другим офицером; потом отправилась зачем-то в Москву; по дороге в Иркутске мошеннически выманила крупную сумму денег у тамошнего губернатора, затем, где-то на Урале, завела роман с одним состоятельным немцем; через него познакомилась с московским богачом миллионщиком Славышенским, связанным с «Обществом червонных валетов». С ним Башкирова, бросив своего немца, оказалась в Москве, активно участвовала в темных делах шайки и в конце концов хладнокровно пристрелила своего пожилого возлюбленного, когда тот стал выказывать признаки скупости.

Дело это поразило общество размахом махинаций, совершаемых группой внешне вполне приличных людей в самом сердце страны. Обвинение стремилось доказать согласованный, совместно направляемый характер действий всей шайки. Защита опровергала факт существования преступного сообщества. И в общем справилась со своей задачей лучше, чем обвинение. Доказать, что в действиях подсудимых наличествовали единый замысел и общее руководство, не удалось.

Между тем как раз в те годы, когда только начиналось многолетнее следствие по «делу червонных валетов», в Петербурге была зарегистрирована серия преступлений и прошло несколько судебных процессов, содержание которых заставляет заподозрить существование единой преступной организации, возможно связанной с московской шайкой. На такую мысль наводит и сходство составов преступления, и появление одних и тех же лиц – то в качестве обвиняемых, то в качестве свидетелей. И еще. Многие из питерских преступников были связаны между собой (столичный колорит!) службой в его императорского величества лейб-гвардейских полках – Измайловском и Гусарском.

В 1869 году в Петербурге рассматривалось дело отставного гвардии прапорщика Левицкого, дворянина Длужневского, дворянина Кочаровского, дворянина Садовского (все, между прочим, поляки; объединение по национальному признаку весьма типично для преступных сообществ) и дворянки Шебалиной. Они обвинялись в подделке ломбардных билетов. Производство было поставлено на поток. Возглавлял организацию Левицкий, ветеран Севастопольской обороны, храбрец, внушавший доверие своими наградами и своими увечьями: в Крымскую кампанию он потерял руку. Несмотря на геройское прошлое, отставной офицер не брезговал ростовщичеством. У своих клиентов он за бесценок приобретал вещи, пригодные для заклада (недорогие часы, табакерки и прочие безделушки), которые затем закладывал (сам или через сообщников) в государственную Ссудную казну, что на Казанской улице. За каждую вещь выдавался ломбардный билет. Такого рода ценные бумаги имели хождение, их можно было покупать и продавать. С Казанской билет тут же доставляли на Невский, в дом № 59, где по соседству с Левицким (его адрес: Невский пр., 63) проживали сообщники – Янушевич и Шебалина. Студент Академии художеств Янушевич подчищал и переправлял цифры номинала – скажем, с 20 рублей на 2 тысячи, после чего фальшивый билет сбывали. Любопытно: как раз в том квартале, где жили и творили темные дела Левицкий и Янушевич, квартальным надзирателем служил некто Миронович. Впоследствии, уволившись из полиции, он стал известным ростовщиком, содержал ссудную кассу – в доме № 57 по Невскому проспекту; там в августе 1883 года был обнаружен труп тринадцатилетней Сарры Беккер…

На суде Левицкого признали виновным, остальных оправдали (бедный Янушевич к тому времени умер в тюрьме от чахотки; адвокаты не преминули пролить слезу по поводу несчастной судьбы безвременно угасшего художника и его возлюбленной девицы Шебалиной).

И вот не прошло и года, как Левицкий был доставлен из тюрьмы и вновь предстал перед судом, на этот раз вместе с отставным гвардии корнетом Янковским и мелким чиновником Боровиковым. Теперь им инкриминировали подделку банковских билетов.

Доказать и тут удалось немногое: изготовление нескольких фальшивок на сравнительно небольшую сумму в 3 тысячи рублей. На этот раз суд оправдал Левицкого, а для Янковского ограничился наказанием в виде ссылки с лишением прав. Вскоре Левицкий вышел на свободу, отсидев по приговору 1869 года.

А спустя несколько месяцев после его освобождения в Выборге был задержан некий господин, назвавшийся Варфоломеевым. Взяли его при попытке сбыть с рук фальшивые купоны внутреннего с выигрышами займа. Финляндская полиция проявила бдительность; связались с петербургским сыскным отделением. Петербургские сыщики опознали в Варфоломееве дворянина Христинича, разыскиваемого по первому делу Левицкого за сбыт фальшивых серий и билетов Ссудной казны. Удалось перехватить его письмо, в котором он давал указания сообщникам спрятать какой-то чемодан. Чемодан обнаружили; открыв его, полицейские ахнули: он был доверху набит фальшивыми деньгами, купонами, ценными бумагами, оттисками и заготовками.

В 1869–1871 годах прошли и другие громкие судебные процессы, в ходе которых имя безрукого главаря периодически выплывало на поверхность. Тут и разбирательство о подлоге векселей Плещеевой, и процесс о фальшивом завещании Андреева, и дело о подделке государственных процентных бумаг. По последнему делу к суду было привлечено 17 человек: дворяне, чиновники, отставные офицеры, купцы, мещане, русские, поляки, евреи. Обвинялись они в том, что на подлинных процентных билетах переправляли цифры и потом разными способами сбывали (все та же знакомая метода!). Левицкий выступал на этом процессе свидетелем, но какова была его реальная роль в делах обвиняемых? Скорее всего – закулисного организатора. В его аферах оказались замешаны весьма известные в столице люди, к примеру журналисты-издатели с полукриминальными задатками Алексей Зарудный и Илья Арсеньев.

В общем, Левицкий вполне годится на роль петербургского профессора Мориарти. Этакий злой гений блистательного и преступного имперского города. Георгий в петлице, пустой рукав мундира, холодный и решительный взгляд… Образ из сентиментально-кровавых романов того времени.

Следы Левицкого и его товарищей в последующие годы теряются. Однако Петербург продолжали будоражить уголовные происшествия, как две капли воды похожие на деяния их преступного синдиката.

В 1874 году в окружном суде слушалось дело о подделке акций Тамбовско-Козловской железной дороги. Группа лиц – отец и сын Ярошевичи (снова «польский след»!), акушер Колосов, библиотекарь Медико-хирургической академии Никитин и другие – составили сообщество с целью производства и сбыта фальшивых ценных бумаг. Главой шайки был, по-видимому, Ярошевич-старший, прожженный авантюрист, организатор еще одного преступного сообщества, занимавшегося в 1860-х годах похищением денег и ценностей на Петербургском почтамте («дело письмоносцев», 1867 г.). Он был осужден, но бежал за границу, оттуда поддерживал связь с сыном. Производство фальшивых бумаг, а именно акций вышеназванной железнодорожной компании, было налажено в Брюсселе, откуда они ввозились в Россию. Особый колорит делу придавало участие в нем Колосова. Сей представитель самой гуманной профессии претендовал на роль агента-двойника, одновременно работающего и на преступников, и на секретную полицию. Более того, на суде Колосов утверждал, что ездил за границу, выполняя таинственное спецзадание – установить слежку за Карлом Марксом, а заодно выкрасть и вернуть в Россию известного революционера-террориста Сергея Нечаева. Акушер-разведчик стал виновником гибели преступного сообщества: между ним и Ярошевичем-младшим возник конфликт на почве ревности. Колосов соблазнил невесту Ярошевича, некую Ольгу Иванову, тоже замешанную в деле, но, насладившись ласками, оскорбил ее и бросил. Тогда Иванова и Ярошевич задумали отомстить: отравить Колосова раствором морфия. Попытка отравления не удалась, в дело вмешалась полиция, и вся шайка была раскрыта. Оба соперника – Колосов и Ярошевич-младший – были приговорены к ссылке в не столь отдаленные места Сибири.

А ровно через год в суде рассматривалась история гвардии поручика Лысенко и гвардии корнета Дестрема. Два этих молодых и блистательных гвардейца подделывали подписи поручителей на векселях и совершали другие подлоги – всего, как подсчитал прокурор, на несколько тысяч рублей. Они признали себя виновными и дали искренние показания, чем так расположили к себе присяжных, что те, несмотря даже на признание, вынесли оправдательный вердикт.

Любопытно отметить, что Лысенко и Дестрем по некоторым эпизодам были связаны с отставным гвардии капитаном и ростовщиком Седковым, дело о подложном завещании которого рассматривалось в суде несколько дней спустя. Лысенко (или Лысенков), выйдя в отставку в чине ротмистра, сделался нотариусом и уже в этом качестве оформлял некоторые сомнительные сделки своего товарища по гвардейской службе Седкова. Затем Седков умер и…

Дело о составлении подложного духовного завещания от имени умершего капитана гвардии Седкова рассматривалось судом в марте 1875 года. Обвинялись вдова Седкова и с ней группа соучастников, лиц разных чинов, общественного положения и возраста: наш знакомец отставной лейб-гусарский ротмистр Лысенков, тридцати одного года; поручик Петлин, большой пройдоха и шантажист, двадцати восьми лет; отставной губернский секретарь Медведев, пятидесяти шести лет, бедняк, обремененный семейством, содержавшийся незадолго перед тем в долговом отделении; отставной подпоручик Киткин, двадцати трех лет, человек, в сущности, честный, но слабый и безденежный; отставной надворный советник Бороздин, сорока шести лет; писарь Тенис, тридцати одного года.

Кратко – суть дела. Отставной лейб-гвардии Измайловского полка капитан Седков успешно промышлял ростовщичеством, в чем ему помогала его супруга. Мужа она, впрочем, не любила, мечтала от него избавиться и рассчитывала хорошо пожить в свое удовольствие после его смерти. Смерть же Седкова неумолимо приближалась, он был болен чахоткой, и жена об этом знала. У Седкова не было завещания. По тогдашним российским законам наследство умершего без завещания распределялось между его прямыми наследниками, причем вдове было гарантировано получение четвертой части движимого имущества. Из родственников у Седкова был только брат, следовательно, из имущества мужа вдове досталась бы половина – не так уж и плохо. И вот Седков умер. Его вдова, то ли обуянная демоном жадности, то ли попросту не зная законов, не дождавшись, пока тело мужа остынет, решилась составить подложное завещание. В этом ей, как нотариус, оказал неоценимую помощь оказавшийся в нужный момент поблизости «друг дома» Лысенков. Прямо у смертного одра покойного ему пришла в голову мысль – обставить дело так, будто Седков оформил свою последнюю волю перед самой кончиной, уже будучи не в состоянии подписать его своей рукой. По закону для засвидетельствования такого завещания необходимо было участие нескольких свидетелей. Их и подобрали совместно Лысенков и Седкова. Все это были люди лично хорошо знакомые Седковой и Лысенкову, нуждающиеся в деньгах. Некоторые из них, например Киткин, Бороздин, были должны Седковой по векселям. Завещание было составлено, засвидетельствовано; участники подлога получили условленную мзду: векселя Киткина были выданы ему, Петлин и Киткин получили по 200 рублей, Медведев – 70 рублей, Тенис – 50 рублей, Бороздин – то ли 15, то ли 30 рублей. Более всех получил, естественно, Лысенков: участники процесса называли сумму в 10–12 тысяч рублей.

Дело, казалось, сладилось. Однако брат покойного, коллежский секретарь Алексей Седков, не мог поверить, что брат ни гроша не оставил ему. Он и заявил суду о подложности завещания. Началось расследование. Тогда поручик Петлин надумал шантажировать вдову, грозя раскрыть преступление и требуя от нее все больших сумм. Чуть позже к шантажу подключился и Бороздин. Запутанная и запутавшаяся в своих собственных сетях, Седкова вынуждена была оплачивать их возрастающие требования. В таком виде дело дошло до суда.

На следствии подозреваемые поначалу отрицали свою вину. Но вскоре после первого допроса к следователю явился с повинной Киткин и рассказал о том, как происходило дело. Вскоре после этого сознался Бороздин, а вслед за ним и другие участники подлога, в том числе и Лысенков (правда, он сознался только в том, что составил завещание уже после смерти Седкова; при этом он постарался свалить ответственность на Седкову, которая якобы уговорила его пойти на преступление). На суде признала вину и Седкова. В своем заключительном слове она сказала только: «Я виновата, судите меня».

Присяжные признали завещание подложным; Седкова, Тенис и Медведев были, по существу, оправданы; Лысенков и Петлин признаны виновными, но заслуживающими снисхождения; оба были сосланы в Архангельскую губернию; Киткин и Бороздин – виновными, но вынужденными крайностью; Бороздин отправился также в Архангельскую губернию; Киткину, ввиду явки с повинной, ссылка была заменена годичным заключением в крепости.

Сказать, что в деле Седковой действовала устойчивая преступная группа, конечно же, нельзя. Тем не менее нечто похожее на попытку создать организованную шайку ради систематического получения незаконной прибыли просматривается в действиях Лысенкова. При этом уместно вспомнить о его гвардейском прошлом, задаться вопросом о возможных связях – прямых или опосредованных – с окружением Левицкого… Кстати, о связях. Помимо всего прочего, Лысенков приходился племянником богатейшему петербургскому предпринимателю и домовладельцу Погребову, занимавшему в те годы важную в коммерческом отношении должность городского головы. В общем, у Лысенкова были на руках все карты для попытки создания собственной криминальной сети. К тому, видно, все и шло.

Так что если бы нынешняя наша «братва» захотела поставить памятник отцам-основателям первых в Северной столице преступных сообществ, то образы отставных гвардейцев Левицкого и Лысенкова вполне бы подошли. Как Барклай и Кутузов.